Когда вторично приехал сюда Казанцев вместе с Федоровым и Степановым, то тогда уже была II Государственная дума открыта, и Степанов сказал некоторым из членов Думы крайне левой партии о причинах, почему они приехали и затем как они убили Иоллоса.

— А кого я такого арестовал? — спокойно спросил воевода. — Лазутчика. Вроде как обязанность это моя.

Эта партия, крайне левая, всполошилась и объяснила Федорову и Степанову, что они являются игрушками в руках черносотенцев, что Иоллос убит по постановлению черносотенной партии их руками. Казанцев уверил Федорова, что Иоллоса нужно было убить, потому что Иоллос похитил значительные суммы денег, которые были собраны на революцию.

— Этот лазутчик — заместитель посла Подгорного Ханства, приближенная особа ханши и ее личный друг! — рявкнул Остозилар.

Вследствие такого разоблачения Федоров решил убить Казанцева, чтобы отомстить ему за его обман. Поскольку было решено бросить мне бомбу, когда я отправлюсь в Государственный совет, то 29 мая они поехали недалеко от Пороховых начинить взрывчатым веществом бомбу, которую привезли с собою из Москвы. В то время, когда Казанцев начинял эту бомбу, Федоров подошел к нему сзади и кинжалом его убил, прободав ему горло. Таким образом, бог спас меня и вторично.

— И поэтому он лазил по канализации в маске и с крючьями? — хмыкнул воевода. — Интересно проводят время личные друзья ханши.

Так как Казанцев был агентом охранного отделения, для меня несомненно, что все, что он делал, было известно и петербургскому охранному отделению, и «Союзу русского народа», и когда он был убит, то полиция сейчас же узнала, кто убит, тем не менее полиция сделала так, как будто убит неизвестный человек, и дала время, чтобы Федоров и Степанов могли скрыться, потому что, очевидно, если бы они были арестованы, то все дела были бы раскрыты и было бы раскрыто, откуда было направлено покушение на мою жизнь.

Остозилар слегка нахмурился. Похоже, об обстоятельствах ареста хобия ему не сообщили. Неизвестно, как он вообще узнал так быстро о случившемся — пары часов же еще не прошло. Брастомгруду самому доложили вот только что.

Федоров и Степанов скрылись. (Степанов скрылся где-то в России и до сих пор, вероятно, находится в России, но полиция во время Столыпина все время делала вид, как будто она его найти не может.) А Федоров перебрался через финляндскую границу в Париж и там сделал все разоблачения.

Но как-то узнал. Видно, фискалов держал при ненавистном воеводе.

— Ты мне тут не вывинчивайся! — прошипел он, приблизив лицо к лицу Брастомгруда. — Смотри!.. Заместителя посла немедленно отпустить — и с извинениями!

… Вследствие моих настояний судебный следователь потребовал от Франции возвращения Федорова; я настаивал на том перед министром юстиции. Наконец после долгих промедлений, Федоров был потребован, но французское правительство Федорова не выдало, и когда я был в Париже и спрашивал правительство о причинах, то мне было сказано, что Федоров обвиняется в политическом убийстве, а по существующим условиям международного права виновные в политических убийствах не выдаются; но при этом прибавили: конечно мы бы Федорова выдали ввиду того уважения, которое во Франции мы к вам питаем, тем более что Федоров в конце концов является все-таки простым убийцей, но мы этого не сделаем, потому что, с одной стороны, русское правительство официально требовало выдачи Федорова, а с другой стороны, словесно нам передает, что было бы приятно, если бы наше требование не исполнили.

Я знал, что правительство будет отказываться, что Казанцев есть агент охранного отделения, и поэтому старался иметь в руках к этому доказательства. Сколько раз я ни обращался к судебному следователю, но он по этому предмету не делал никаких решительных шагов, он все требовал от охранного отделения и от директора департамента полиции, чтобы ему дали ту записку, которую я получил после того, как у меня были заложены адские машины, в которой меня уведомляли, что от меня требуют 5 тыс. руб. и что в противном случае на меня будет сделано второе покушение, именно ту записку, которую я имел неосторожность передать директору департамента полиции. На все его требования этой записки он не получал под тем или другим предлогом.

— Что, даже без допроса? — каменным голосом спросил воевода.

Наконец я вмешался в это дело, писал директору департамента полиции, просил вернуть записку; директор департамента полиции долго не отвечал и потом ответил, что он эту записку передал в охранное отделение, а там ее найти не могут.

— Не сметь допрашивать приближенную особу ханши! Ты кем себя возомнил, а?! Смотри у меня, воевода, смотри!.. Я ведь еще проверю, что там на самом деле твой сынок делает на востоке! Думаешь, я поверил, что он погиб?! Я же знаю!.. знаю!.. А ну, пошли, я лично извинюсь перед заместителем посла!

Перед самым окончанием следствия судебный следователь Александров получил явное доказательство, что Казанцев есть агент охранного отделения, и так как он, видимо, был вынужден вести все следствие таким образом, чтобы свести на нет, то, вероятно, из угрызения совести, в последний раз, когда он у меня был, он мне показал фотографический снимок записки и спросил, та ли это записка, которую я послал директору департамента полиции и в которой требовалось от меня 5 тысяч рублей. Я посмотрел и говорю: «Та самая, где это вы эту записку постали? » Он мне сказал буквально следующее: «У меня есть другое дело, дело не политическое, и мне нужен был почерк одного агента сыскного отделения петербургского градоначальства; поэтому я пошел в это отделение, чтобы попросить образец почерка этого агента сыскного отделения. На это заведующий архивом отделения сказал: „У нас здесь есть почерки всех агентов, как сыскного, так и охранного отделения, так как при Лаунице охранное и сыскное отделения были слиты, и вот если хотите, то можете поискать в этих шкафах“.

Остозилар резко развернулся и зашагал. Избитый гвардеец рискнул окликнуть его, сказать, что он идет не в ту сторону, — и получил за это «дурака».

Я взял, достал почерк этого агента сыскного отделения, а потом мне пришло в голову: «А посмотрю-ка я, нет ли здесь почерка Казанцева». Посмотрел на букву К., Казанцев. Затем взял образец почерка, и вот этот образец есть то, что я вам показываю. Я обратился к заведующему архивом и спросил его: «Чей же это почерк? » Он говорит: «Это известного агента охранного отделения Казанцева, который был убит Федоровым».

Но принц все-таки повернул в нужную сторону. Брастомгруд зашагал следом, красный от гнева.

Я попросил судебного следователя, не может ли он мне оставить на несколько часов этот образец. Он оставил, и я, со своей стороны, снял фотографический снимок с этой записки. Таким образом, я получил более или менее материальное удостоверение того, что Казанцев есть агент охранного отделения.

— Вот ведь стерва, — процедил он в сторону. — Так и не простил.

Из всего мною изложенного очевидно, что покушение, готовившееся на меня и на всех живущих в моем доме, делалось, с одной стороны, агентами крайне правых партий, а с другой стороны, агентами правительства, и если я остался цел, то исключительно благодаря судьбе.

— Что не простил? — подал голос Фырдуз. — Если позволено спросить, ваше превосходительство.

— Да сына моего он не простил… — неохотно промямлил Брастомгруд. — Сын мой с принцем… это… как бы… ну сам понимать должен…

Когда судебный следователь сделал постановление о прекращении следствия, то я написал письмо к главе правительства Столыпину 3 мая 1910 года, в котором ему изложил, в чем дело, выставил все безобразие поведения правительственных властей, как судебных, так и административных, указал на то, что при таких условиях естественно, что высшее правительство стремилось к тому, чтобы все это дело привести к нулю, и в заключение выразил надежду, что он примет меры к прекращению террористической и антиконституционной деятельности тайных организаций, служащих одинаково и правительству и политическим партиям, руководимых лицами, состоящими на государственной службе, и снабжаемых темными деньгами, и этим избавит и других государственных деятелей от того тяжелого положения, в которое я был поставлен. Письмо это было составлено известным присяжным поверенным Рейнботом, и мне принадлежит только общая идея этого письма и в некоторых местах его стиль. Ранее, нежели послать это письмо, я его передал, одновременно и все трехтомное дело о покушении на меня, таким юристам, как члены Государственного совета — Кони, Таганцев, Манухин, граф Пален. Все они признали что письмо, с точки зрения фактической и с точки зрения наших законов, совершенно правильно и что, может быть, только стиль несколько ядовитый, но что это дело уже лично мое.

— А, ну да, — глубокомысленно покивал Фырдуз. — Только… а что я должен понимать-то?

Столыпин, получив это письмо, был совершенно озадачен; он, встретясь со мною в Государственном совете, подошел ко мне со следующими словами: «Я, граф, получил от вас письмо, которое меня крайне встревожило». Я ему сказал: «Я вам советую, Петр Аркадьевич, на это письмо мне ничего не отвечать, ибо я вас предупреждаю, что в моем распоряжении имеются все документы, безусловно подтверждающие все, что в этом письме сказано, что я ранее, нежели посылать это письмо, давал его на обсуждение первоклассным юристам и, между прочим, такому компетентному лицу, престарелому государственному деятелю, как граф Пален».

— Ну вот какие вы, нецверги, непонятливые, — раздраженно поморщился воевода. — Ну это… да чтоб тебя… любили они друг друга, ярыть их в забой. А потом кончилась любовь. Разругались в рудничную пыль и расстались. Тревдохрад после того сразу на восток и ушел — в дозор попросился, в дальнюю разведку. А принц… принц так и не простил…

На это Столыпин ответил: «Да, но ведь граф Пален выживший из ума». Этот ответ показывает степень морального мышления главы правительства. И затем он раздраженным тоном сказал мне: «Из вашего письма, граф, я должен сделать одно заключение: или вы меня считаете идиотом, или же вы находите, что я тоже участвовал в покушении на вашу жизнь? Скажите, какое из моих заключений более правильно, то есть идиот ли я или же я участвовал тоже в покушении на вашу жизнь? » На это я Столыпину ответил: «Вы меня избавьте от ответа на такой щекотливый с вашей стороны вопрос».

— Ого, — только и сумел выговорить Фырдуз. — Вот уж… не подумал бы. То есть… ну принц-то еще ладно, его высочество… ну… такое… Но Тревдохрад… ярыть… вот уж… не подумал бы про него…

— Не подумал бы чего?.. — не понял Брастомгруд.

Затем я уехал за границу и несколько времени никакого ответа от Столыпина не получал, и уж когда я вернулся в Петербург, то через семь месяцев получил от него ответ, весьма наглый, на мое письмо. В этом ответе — это было письмо от 12 декабря 1910 года — он самым бесцеремонным образом отвергает некоторые факты и входит в довольно наглые инсинуации.

— Ну, что Тревдохрад — мужелюб…

Я не преминул дать ему подобающий ответ, ответ весьма жестокий, но вполне им заслуженный, но в котором в заключение я высказал, что так как, очевидно, между главою правительства, министром юстиции и мною по этому предмету существуют разногласия, то я прошу, чтобы все это дело было поручено рассмотреть кому-нибудь из членов Государственного совета — сенаторов, юристов, близко знакомых со всем следственным делом, для того чтобы они высказали — кто из нас прав: я ли, утверждая, что все следствие было сделано с пристрастным участием агентов правительства и что следствие было ведено для того, чтобы прикрыть все это, или же он, Столыпин, и его министр юстиции Щегловитов, который утверждает противное, а именно, что правительство здесь ни при чем. Я перечислил тех членов Государственного совета, которым я просил бы передать это дело для дачи заключения его величеству. Перечислил я лиц всех партий, и крайне правых, и крайне левых, так как для меня безразлично, кто будет производить это рассмотрение, ибо каждый из них не мог бы прийти к иному заключению, чем к какому я пришел, потому что каждый из этих лиц — член Государственного совета и при каких бы то ни было политических разногласиях и личных чувствах в отношении ко мне никто бы не уронил себя до такой степени, чтобы не признать того, что я утверждаю, так как это вытекает математически из всего обширного дела, у меня имеющегося.

Брастомгруд резко схватил Фырдуза за шиворот и стиснул так, что у того глаза вылезли из орбит. Еще сильнее покраснев, но просто-таки ледяным голосом воевода спросил:

— Ты не окирел ли, кобольд? Ты что же, моего сына мужелюбом назвал? Да я тебя зарублю сейчас на месте.

Должен сказать, что как первое письмо, так и ответ Столыпина и второе письмо обсуждались в Совете министров. Через некоторое время после моего второго письма я получил краткий ответ от главы правительства, в котором он меня уведомлял, что, мол, он докладывал мою просьбу о поручении расследовать дело кому-нибудь из сенаторов, что его величеству благоугодно было самому этим делом заняться и что, рассмотрев все дело, его величество положил резолюцию, что он не усматривает неправильности в действиях ни администрации, ни полиции, ни юстиции и просит переписку эту считать поконченной.

— Но… но… но как же?.. — изумленно прохрипел Фырдуз. — Вы же сами… вы же только что… что он с принцем?..

Само собой разумеется, что его величество, ни по своей компетенции в судебных делах, ни по времени, которое он имеет в своем распоряжении, не мог рассмотреть и вникнуть в дело, и эта резолюция его величества, которая, очевидно, написана по желанию Столыпина, показывает, как Столыпин мало оберегает государя и в какое удивительное, если не сказать более, положение он его, государя, ставит».

— С принцем, ну!.. И с чего ты… а-а-а!.. а-а-а!.. ах-ха-ха-а!.. — аж расхохотался Брастомгруд. — Ты что ж, кобольд, решил, что принц — мужик?! Ах-ха-ха-а!.. Ох, не могу!.. Смешные вы, нецверги…

… Это — в поддых: ни Петру Аркадьевичу — коли даже выскользнет — не оправиться, ни тем, кто наверняка станет курить ему фимиам, ежели рука провидения все-таки покарает его…

Пока они сопровождали Остозилара в допросную, воевода раскрыл Фырдузу глаза на один важный аспект жизни цвергов. Удивительно, но Фырдуз раньше не обращал внимания, что еще ни разу не встретил цверга-женщину. Провел в Яминии уже довольно много времени, видел кучу ее жителей — но все сплошь мужчин.

Курлов документы спрятал в сейф, подумав при этом — отчего-то с тихой грустью: «Народ — беспамятен; главное, если мы Петра свалим, продержать спокойствие недели две-три, потом людишкам все надоест, да и другой скандал можно подбросить для куражу… Дело Бейлиса в кармане. Победителей помнят, про-игравшие подвержены безусловному забвению… »

Оказалось — ничего подобного. Женщин он все это время тоже видел, даже говорил с ними. Только не понимал этого. Женщины-цверги ничем не отличаются от мужчин, пока не снимут одежду. Точно такие же рост, телосложение, мускулатура, борода, голос. Грудь у женщин-цвергов набухает только во время вскармливания — а оно длится совсем недолго, их младенцы уже через пару лун переходят на твердую пищу.



Если приноровиться, различать их все-таки можно. Женщины, даже цверги — все-таки женщины. Они чуть опрятнее заплетают бороды, чуть тщательнее чистят одежду. Пользуются румянами и притираниями — хотя тоже чуть-чуть, едва заметно. Сами цверги никогда не путают, кто есть кто.

«В работе главное — „поспешать с промедлением“

Однако им на это в высшей степени начхать. Если не считать деторождения и некоторых связанных с браком моментов, мужчины и женщины цвергов ведут совершенно одинаковую жизнь. Одинаково работают, едят, сражаются, вместе ходят в баню. Они обычно даже в разговорах не указывают половую принадлежность — всех называют «он». Что там у кого между ног, цверги считают чистой формальностью, не стоящим внимания пустяком.



И да, принц Остозилар оказался женщиной. Не принцем по факту, а принцессой.

От Ниццы до Сан-Поль-де-Ванса дорога была ужасна, размыта весенним дождем; экипаж заносило то вправо, то влево, возница ругался по-испански и до того витиевато, что казалось, он не знает никаких других слов, кроме отборной брани.

И что удивило Фырдуза еще сильнее — его король-отец по факту оказался королевой-матерью. Настолько уж цверги не придают этому значения, что это ни разу даже не мелькало в разговорах.

— Когда подсохнет? — спросил Богров. — Когда начнется тепло?

— А вы сами, ваше превосходительство… — очень осторожно заговорил кобольд.

— Сучий климат, — ответил возница, — дерьмовое захолустье, здесь никогда не бывает солнца, настоящее солнце бывает только в Мадриде, мать его так и разэдак… Навыдумывали себе, Лазурный берег, ах, Лазурный берег, дерьмовый берег, говенный климат, не страна, а балаган!

— Не, я мужчина, — мотнул головой воевода. — Но скажу тебе по секрету…

— Чего ж вы тогда здесь живете!

— Куда дальше?! — обернулась Остозилар, спустившись на третий нижний этаж. — Воевода!..

— Разве я живу, проклятье! Я работаю! Я работаю волом! Живут только в Испании, нигде больше не живут…

— Я покажу, — протиснулся мимо нее Брастомгруд. — Сюда, ваше высочество.

— Ну и езжайте себе в Испанию!

Допросная была темной, но чистой. Хобий сидел за столом, охраняемый двумя гвардейцами, и с аппетитом поглощал кашу прямо из котелка. Он действительно был в странном одеянии, при взгляде на которое в глазах как будто двоилось. На мгновение показалось, что за столом никого нет, а котелок висит в воздухе.

— А там нельзя получить лицензию на экипаж! Замучают по муниципалитетам, проклятые мадрильеньяс! Чиновники — все как один — твари! Продажные, мерзкие твари! Не люди, а червяки! Скорей бы скопить денег и вернуться…

Фырдуз слышал о таком. Костюм лазутчика, отводящие взгляд чары. Только нужна еще и маска, без нее нормально не работает. А маска лежала на другом столе, и делалась явно не для хобия. Наверное, трофей из Кобольдаланда — Фырдузу бы вот было как раз впору.

— Так ругаете страну, а все равно хотите возвратиться в Мадрид?

А на кротовьем рыльце хобия оно должно сидеть плохо. Быть может, именно из-за этого его и застукали — понадеялся на костюм, не стал прятаться… а гвардеец оказался внимателен.

— Так я же испанец! Каждый по отдельности испанец — великий человек, истый кабальеро, а все вместе — один большой бордель… Это так бывает с некоторыми народами… Вон, французы, каждый — скот и прощелыга, а все вместе — великая страна! Так бывает, ничего не попишешь… У меня подруга француженка… Ни одного испанского слова учить не хочет, ночью ласкается, говорит свои томности на французском, а я по-испански хочу! Как через стекло целуешься!

… На маленькой средневековой площади, возле арки, Богров сказал вознице остановиться, обещал вернуться через час, посулил хорошо заплатить за простой.

— Почему он до сих пор в этом шмоте? — брезгливо осведомился Брастомгруд.

— Я не знаю, что такое «хорошо оплачу»! Сколько? В этой паршивой стране надо требовать точности! Сколько уплатите?

Гвардейцы тут же схватили хобия за бока, приподняли над стулом и принялись вытряхивать из костюма. А тот заверещал, завертел рылом и принялся быстро-быстро лепетать. Появление воеводы и принца привело его в настоящий ужас.

— Назовите сумму, я оставлю задаток.

Говорил он на хобийском подгорном. Но только от испуга — Брастомгруд прикрикнул, и лазутчик мгновенно перешел на парифатский. Трясясь всем телом, заместитель посла быстро и сбивчиво говорил, как сильно любит цвергов и как презирает своих собратьев, хобиев.

— Испанцы не берут задатков! Испанец верит слову кабальеро! Идите, я стану ждать…

По его словам, Подгорное Ханство ведет несправедливую войну, и потому он не хотел делать то, что сделал, но его заставили. Он же просто мелкий хобийчик, слуга своих господ, он должен делать, что приказывают.

… Богров легко нашел ресторанчик, про который ему сказали по телефону, сел к окну; по стеклу наперегонки, будто слезы по щекам бабушки, катились быстрые струйки дождя; положил перед собою, как его и просили, книгу Жорж Санд, заказал кофе и только после этого обвел глазами посетителей: возле стойки беседовали два местных крестьянина, пили вино из бутылки темного стекла; вино было розовым, солнечным, цвет его казался противоестественным, потому что лил дождь и небо было низким, серым, ватным, пронизанным сыростью.

— Наша ханша — агент Зла! — отчаянно выкрикивал заместитель посла. — Это она велела мне заложить под ваш дворец бомбу!

«Очень хочется лета, — подумал Богров. — Мечтаю о жаре, когда пот струится по спине, вдоль позвоночника; впрочем, люди ругают существующее, не понимая, что это — самое прекрасное, что может быть».

Богров достал из кармана часы, посмотрел на стрелки — время встречи.

— Заложить… что?.. — подался вперед Брастомгруд.

Щеколдин пришел с опозданием в две минуты, устроился за столиком, у входа, где стояла вешалка, заказал себе спагетти по-неаполитански, полбутылки «Розе» и крестьянского сыру. Лишь после этого оглянулся, задержал взгляд на книге Жорж Санд, улыбнулся Богрову и спросил:

— Что заложить?! — побледнела Остозилар.

— Не откажите в любезности глянуть на ваш томик, я этого издания не видел.

До этого момента Фырдуз втайне подозревал, что принц… принцесса Остозилар стакнулась с хобиями. Очень уж она за них радела. Быть может, кроты пообещали ей, что возведут на трон в обход старшего брата?

— Любопытное парижское издание, — ответил Богров словами пароля, — с прелестными иллюстрациями художника, мне неведомого.

Но теперь кобольд видел — нет, вряд ли. Услышав о попытке подрыва дворца, Остозилар как с цепи сорвалась. Она толкнула Брастомгруда в сторону, схватила заместителя посла за грудки и вскинула под самый потолок.

Поднявшись, он взял свой кофе, книгу и пересел за столик к Щеколдину.

— Тебе конец, кротовье отродье, я сверну тебе башку, оторву рыло, выдавлю глаза!!! — визжала принцесса, сотрясаясь в конвульсиях.

— Ну, теперь давайте знакомиться по-настоящему, — хмуро улыбнувшись своей скорбной, располагающей улыбой, сказал Щеколдин, — я замещаю в боевой организации Николая Яковлевича, в его отсутствие обращайтесь ко мне именно так: «Николай Яковлевич»…

Только совместными усилиями гвардейцев и воеводы лазутчика удалось вырвать. Упавший на пол, он сжался в комочек и прикрылся огромными когтями. Судя по панике на морде, до него запоздало дошло, что цверги понятия не имели, зачем он ползал по канализации. У него ведь был шанс отбрехаться, наплести что-нибудь — тем более что Остозилар изначально собиралась вообще отпустить его с извинениями.

— Хорошо.

Но он решил, что все уже раскрыто, все уже известно — и со страху сам все и выложил.

— Как отдыхаете?

Худшей ошибки нельзя и вообразить.

— Я не отдыхаю, Николай Яковлевич, — ответил Богров. — Сейчас не время для отдыха, сейчас время для раздумья, для того, чтобы принять решение, окончательное — для каждого честного человека — решение.

— Будто в Петербурге нельзя думать, — снова усмехнулся Щеколдин. — Или в вашем родном Киеве… Ваш отец, кстати, сколько зарабатывает в год?

— Много.

Теперь принцесса Остозилар уже не возражала против допроса лазутчика. Прислонившись к стене, покрытая холодным потом после нового приступа падучей, она мрачно смотрела на хобия. Брастомгруд, которому развязали руки, сразу выбил из того все, что можно.

— Это не ответ, товарищ Богров.

Заместитель посла оказался невероятно труслив. Никогда еще Фырдуз не видел, чтобы кто-нибудь так трясся за свою шкуру. А ведь хобии вообще-то не робкий народец. Даже удивительно, что столь ответственное задание поручили именно ему.

— Более пятидесяти тысяч, мне кажется.

Однако причина этого тоже быстро выяснилась. У хобиев хватает субтермагов, но взрывную субтерму они бы в посольство тайком не протащили. За этим цверги следят очень внимательно.

Щеколдин знал от Кулябко, что Григорий Григорьевич Богров зарабатывает чуть менее двухсот тысяч, и Богрову-сыну это известно, он несколько раз выполнял посреднические функции по оформлению сделок на продажу помп — юридическую сторону контракта гарантировала адвокатская фирма отца.

Так что для диверсии они решили использовать алхимическую бомбу. Смешать и заворожить прямо на месте — а для такого дела нужен алхимик.

— Как он относится к вашей революционной деятельности?

Но алхимиков не накопать в шахте. Их у хобиев было не так уж много, и большая часть — либо слишком стары для такой авантюры, либо не настолько умелы, чтобы смешать бомбу достаточной мощи.

— Резко отрицательно.

Вот этот хобий, Гуган-Гунках Ворошила, оказался одним из немногих подходящих. Его назначили заместителем посла, прислали в Хасму и велели сделать то, что он пытался сделать.

— А ваш патрон Кальманович?

Только по счастливой случайности у него не вышло.

— Он не знает толком о том, что я думаю.

Когда допрос закончился и заместителя посла увели, Остозилар вся как будто обмякла. Усевшись на каменный табурет, принцесса тяжко вздохнула и признала:

— Но ведь он помогает нашим товарищам, разве нет?

— Это вполне легальная помощь, он ведет политические процессы, вам это известно лучше, чем мне.

— Ты был прав, воевода. Ты был прав.

— Он вам доводится свояком?

— Прикажете начинать готовиться к войне, ваше высочество? — холодно осведомился Брастомгруд.

— Десятая вода на киселе, Николай Яковлевич.

— Да какой войне, ну что ты в самом-то деле? — поморщилась Остозилар. — Какой войне? Ну да, я ошибся в намерениях хобиев. Они действительно дерзкие злобные недоноски и хотят покорить мир. Но ты правда считаешь, что у них что-то получится?

Щеколдин отметил и эту ложь Богрова: ему было прекрасно известно от Кулябко, что Кальманович не только вел политические процессы, не только помогал партии финансово, но и давал в своем доме убежище социалистам-революционерам.

— Кобольдаланд они захватили.

— А разве Фриду Розенталь он у себя не прятал? — ударил Щеколдин.

— Кобольдаланд. И все. Одна-единственная страна — это еще не весь мир. Тем более что Кобольдаланд… ну право же, воевода, ну сам посуди. Чтобы захватить Кобольдаланд, хватило бы твоей сотни гвардейцев. Кобольды не умеют воевать.

— Помните, из летучего боевого отряда?

— Первый раз слышу.

Фырдуза эти слова слегка задели. Но Остозилар даже не замечала, что он все еще здесь, стоит тенью позади Брастомгруда. Раздраженно почесывая седалище, принцесса заявила:

Фриду Розенталь выдал охранке он, Богров; девушка повесилась в Акатуе после того, как была изнасилована тюремщиками и заболела сифилисом.

— Что ж, значит, товарищ Кальманович настоящий конспиратор, — заметил Щеколдин. — Он не посвящает вас во все свои дела. Отчего? Только ли потому, что свято блюдет партийную дисциплину? Или у него есть основание не до конца доверять вам?

— Нам нечего бояться кротов. Пусть пытаются сколько влезет. Граница с Рекуланом у нас перекрыта. Так что, чтобы до нас добраться, им вначале придется пройти через Кободард, одолеть вардов. Думаешь, они одолеют их легко, воевода? Варды — не кобольды, Кободард — не Кобольдаланд. А когда кроты крепко там увязнут, когда медведи их как следует отколошматят, — выступим мы. И возьмем их всех голыми руками.

Богров ответил не сразу — он просчитывал, как лучше оступить: обидеться, сыграть недоумение или пустить в ход свое обаяние и юмор. Стремительная логика провокатора подсказала ему, что обижаться сейчас нельзя: вдруг Николай Яковлевич поднимется и уйдет? Тогда комбинация, коронная его комбинация с вхождением в боевую группу террора, провалится. Недоумение не прозвучит, боевики — люди однозначные, они штучек не принимают, это с Кулябко можно играть, охранка — сентиментальна, агента бережет, где их сейчас найдешь, особенно из мира интеллигенции?!

— Всех — в смысле всех хобиев, ваше высочество?

— Куда уж доверять мне, — усмехнулся Богров, остановившись на «версии юмора». — Барич, жид крещеный — что конь леченый, горя не хлебал, побегов с каторги не имеет…

— Всех — в смысле всех! Хобиев. Вардов. Кобольдов. Мы начнем освободительную войну… и ты же не станешь спорить, что под нашей властью им всем будет житься гораздо лучше?

— Вы плохо ответили мне, — сказал Щеколдин. — Не рекомендуй вас достойные товарищи, я бы мог заподозрить в вас двойное дно.

— Вам виднее, ваше высочество. Но что, если хобии не увязнут в Кободарде надолго? Что, если они разобьют вардов быстро… так же быстро, как разбили кобольдов?

Богров дрогнул, не сдержался:

— Силы глубинные, да что ты несешь-то все время, воевода?! Не разобьют они их! А даже если вдруг и случится чудо — да пусть приходят! Пусть приходят прямо сюда, под стены Хасмы! Ты думаешь, они смогут ее взять?!

— Что вы подразумеваете под «двойным дном»?

— То самое, — еще круче нажал Щеколдин.

Взять Хасму — дело чрезвычайно сложное, в этом Фырдуз уже убедился и сам. Столица Яминии расположена на краю бездонной пропасти, а с другой стороны у нее сплошная каменная толща. Единственный путь в город — прочный, но очень тонкий мост. Достаточно одного цверга, чтобы удерживать его против любого количества захватчиков.

— Вы не имеете права оскорблять меня такого рода подозрением.

— Хасма нерушима, воевода! — фыркнула принцесса. — Она не бывала взята со дня основания Яминии! Так что пусть хобии приходят — мы просто скинем их в пропасть!

И тут издали донесся трубный гудящий звук. Как будто ревел громадный зверь. Фырдуз не понял, что это значит, но все цверги сразу побледнели.

— Ответьте мне, — словно бы пропустив слова Богрова, гнул свое Щеколдин, — при каких обстоятельствах была арестована киевская группа анархистов-интернационалистов-коммунистов во главе с товарищами Рощиным и Нечитайло?

— Рог Реодорна!.. — воскликнул Брастомгруд. — Город атакуют!

— Я думаю, их выдал провокатор.

Выдал их он, Богров. Именно поэтому вариант ответа был у него готов, выверен интонационно, мотивирован.

— Вы были членом этой группы?

— Да.

Глава 6

— Значит, вы знаете всех, кто входил в организацию?

Из тумана выступал остров. Каменистый, угрюмый, накрытый словно шапкой из облаков. Увидев торчащие из нее шпили, Танзен невольно поежился. Никогда раньше он не посещал это место, да и сейчас предпочел бы не посещать.

— Почти. За полгода перед провалом мы разбились на пятерки.

Ведь это не что-нибудь, а Карцерика. Остров-тюрьма, где держат магиозов.

Танзен сопровождал арестованного им ранее Архида Роко. Но это был исключительно повод. Он вызвался его сопроводить только ради возможности заглянуть за эти стены. Ему не хотелось делать это официальным образом, ведь от дела-то его отстранили.

— У вас есть подозрения на кого-либо?

Мэтр Роко был сейчас похож на остров, куда его везли. Такой же угрюмый, неприветливый, насупивший седые брови. Старик крепко обозлился на разоблачившего его Танзена и сулил ему сквозь зубы всего плохого.

— Нет.

В будущем это может доставить Танзену неприятности. Архид Роко — профессор. Не лауреат, но волшебник очень могущественный. И в Карцерику он отправляется не навсегда — он коррупционер, но не магиоз. Он нарушал законы не с помощью волшебства, а просто брал взятки. Это тоже дело непростительное, и ученый совет приговорил его к двенадцати годам Тюремного Венца… но не такой уж это и долгий срок — двенадцать лет.

И когда мэтр Роко получит свободу…

— Кто избежал ареста?

Впрочем, двенадцать лет — срок все-таки и не маленький. Архид Роко — человек, и ему уже сто десять лет. Следующие двенадцать он не сможет пользоваться волшебством, так что они будут для него тяжелыми. И когда он все-таки освободится… вот только ему и будет заботы, что мстить агенту Кустодиана, который когда-то его разоблачил! Танзен повидал таких — уходящих в Карцерику с обещанием поквитаться. Некоторые уже давно освободились — и где они?

Нет, не мэтр Роко беспокоил Танзена. Его волновали те двое, что последними брали почитать «Излучающий артефакт. Проект „Апофеоз“. Разработки, испытания, применение».

— Я, в частности.

— Чем вы это объясните?

Альяделли и Инквивари.

— Благородством моих товарищей по борьбе с самодержавием. Никто из них не назвал меня.

— Кого еще не взяли?

Особенно Альяделли, конечно. Он-то брал книгу относительно недавно. Но как раз его отыскать не удалось — две луны назад он бесследно исчез. Как в воду канул.

— Не знаю… Точно — во всяком случае — не знаю… Кажется два человека из пятерки Нечитайло ушли благополучно за границу…

— Их имена вам известны?

Из его знакомых никто ничего не знал. Танзен осмотрел дом пропавшего, его личные вещи, считал слепок ауры, но пойти по следу не смог. Две луны прошло — все давно затерлось, ничего уже не расшифруешь.

— Нет.

— У вас в организации было обговорено заранее, чем карается предательство?

Не помогли и волшебные средства. По просьбе Танзена ребята из информационного отдела использовали видящие зеркала и поисковых духов, но Альяделли не обнаружился. Либо его кто-то прячет, либо он просто носит скрывающий амулет. Они, к сожалению, довольно дешевы, чем и пользуются магиозы и даже обычные преступники.

— Нет… Это, по-моему, само собою разумеется.

Щеколдин покачал головой:

Конечно, Танзен не собирался прекращать розыски. Исчезновение Альяделли только усилило его подозрение. Но сегодня у него появилась возможность попасть в Карцерику — и он воспользовался ею, чтобы навестить магистранта Инквивари.

— Отнюдь. Товарищи социал-демократы ограничиваются тем, что оповещают в своей прессе о провокаторстве открытого ими агента охранки и предупреждают остальных от общения с выродком… Мы же, как вам, должно быть, известно, караем измену смертью… Вы знаете об этом?

— Я слыхал… Но кое-кто ушел от возмездия, Николай Яковлевич.

Магистра тот так и не получил. Был весьма многообещающ, ему прочили хорошую карьеру и со временем непременную профессуру… но в итоге он не стал даже магистром. Непосредственно перед защитой диссертации его схватил Кустодиан. И вместо диплома магистрант получил Тюремный Венец.

— Татаров не ушел. Лысков не ушел. Потапчук не ушел. Гринберг не ушел… Никто никуда не денется, вопрос времени… Вы, кстати, готовы к тому, чтобы — в случае, если мы примем ваше предложение о терроре, — подписать добровольное обязательство казнить провокатора, коли в этом возникнет нужда?

Ему дали пожизненное. И немудрено. Инквивари попался не на взятках, как Роко. Не на злоупотреблении волшебством, как Сукрутурре.

— Конечно.

Он попался на попытке активировать чакровзрыватель.

— Как, по-вашему, товарищ Богров, кто сейчас в России является самым главным врагом революции?

А ведь Танзен поначалу им еще и не заинтересовался. Думал, что магистрант просто брал книгу почитать. И каково же было его удивление, когда он узнал, что сорок лет назад весь Кустодиан стоял из-за этого на ушах.

— Министр юстиции… Щегловитов…

Но сорок лет — это сорок лет. Даже сорок один, если в точности. Сейчас Инквивари — просто строчка в списке заключенных Карцерики, и о том инциденте мало кто помнит. Сам Танзен в то время вообще отсутствовал в Мистерии — ему было двадцать четыре, и он странствовал с наставником по джунглям Арикании. Готовился получить зачет за полевую практику.

— А отчего не царь? — медленно приблизившись к Богрову, прошептал Щеколдин. — Вы боитесь поднять руку на царя, Дмитрий Григорьевич?

Воздушный корабль встал у облачной пристани, и два дюжих стража взяли мэтра Роко под руки. На профессоре висели тяжелые корониевые кандалы, так что колдовать он не мог. А без волшебства он всего лишь плюгавый сутулый старичок в огромной шляпе.

— Я… Я не боюсь поднять на него руку… Но это…

— Нехорошо поступили, мэтр Танзен, — укоризненно сказал Роко, пока его спускали по трапу. — Зачем лезть понадобилось? Я вам, кажется, ничего плохого не делал.

Щеколдин откинулся на спинку стула, усмехнулся:

— Мои извинения, мэтр Роко, — развел руками Танзен. — Не хотел обидеть.

— Вы готовы на смерть, товарищ Богров? Или думаете, что вам удастся избежать ареста сатрапов после центрального акта?

Вместе с заключенным и стражами он двинулся к белому зданию у самой пристани — корпусу администрации. Он не собирался надолго здесь задерживаться.

— Конечно, я мечтал бы избежать ареста, Николай Яковлевич, я не смею лгать… Но, полагаю, коли чаша смерти уготована мне, я найду в себе силы испить ее достойно.

До того как стать тюрьмой, остров был полигоном для испытания глобальных заклятий. Здесь много экспериментировали с погодным волшебством, и это до сих пор аукается. На Карцерике всегда сырь и мокрядь, а дождь льет два дня из трех.

— Почему вы назвали Щегловитова, а не Столыпина?

— Потому что Столыпин… Его так охраняют после всех покушений… Столыпин есть Столыпин.

Но передача узника — дело небыстрое. Сначала пришлось выдержать канитель с оформлением, заполнением всех бумаг. Потом — нанесение татуировки.

— А вы готовы к тому, чтобы убить его?

Жуткое это дело — Тюремный Венец. Заключенные Карцерики не носят корониевых кандалов — им просто делают вокруг шеи специальную татуировку, прочно запирающую волшебную силу. Удалить ее невозможно даже с кожей — проступит хоть на мышцах, хоть на костях. Если заключенного выпускают, то наносят поверх Тюремного Венца поперечную черту — та отменяет его действие.

— Да, если партия социалистов-революционеров, истинно народная партия, возьмет этот акт на себя, научит меня действию, организует слежение за премьером, выделит мне помощников и руководителя, продумает вопрос возможного спасения…

Если волшебник потом попадает в Карцерику снова, ему наносят вторую татуировку — уже не на шее, а вокруг головы. По лбу, вискам, затылку. После этого еще и перестают расти волосы.

— Партия не приемлет такого положения, при котором ей ставят условия, товарищ Богров: однозначное «да» или «нет», «готов» или «не могу».

Ну а в третий раз… в третий уже не татуируют. Магиоза с двумя отсидками живым не берут.

— Я ведь сам искал вас, Николай Яковлевич, я сам просил Егора Егоровича устроить мне встречу с вами…

— Распишитесь вот здесь, мэтр, — попросил комендант, пока Роко сбривали бороду.

— Молодость, порыв, желание революционного аффекта, всяко бывает… В казино часто играете?

— Да, конечно… — черканул на листе Танзен. — Мэтр, у меня к вам еще дельце. Могу я побеседовать с одним из узников?

— Ни разу не играл…

— Как агент Кустодиана или как частное лицо?

— Нечто среднее. Я веду одно расследование, но не совсем официальным порядком.

— Зря. Сегодня в девять встретимся у входа… Успеете добраться до Монте-Карло?

— Это немного затрудняет дело, — нахмурился комендант. — Вы же понимаете, какие у нас тут меры безопасности.

— Но ведь посещать заключенных можно и в частном порядке?

— Ежели дождь кончится…

— Можно, но только при наличии загодя поданной и одобренной заявки. И не всех. Кого именно вы хотите видеть, мэтр?

— Трогохо Инквивари, магистрант. Он все еще жив, я надеюсь?

— Хорошо… В девять… Меня не ищите, я сам вас найду.

— Минуточку.

— До встречи, Николай Яковлевич, — ответил Богров.

Начальник тюрьмы порылся в картотеке. Та находилась в обычном деревянном шкафу и состояла из обычных картонных карточек. В Карцерике предпочитают не использовать магию без крайней нужды.

Он успел приехать к девяти, постоял возле входа, освещенного ярким светом газовых фонарей; Николая Яковлевича не было; по-прежнему моросил дождь, словно бы процеженный сквозь сито; воробьи, однако, гомонили совсем по-летнему, как в мае на Крещатике; пошел через мокрый парк в кафе, заказал перно, выпил, не разбавляя водою, ощутил во рту вкус и запах мятных капель — как только французы хлещут эту гадость с утра и до вечера? «Откуда он узнал про выдачу Рощина? — в который уже раз спрашивал себя Богров, наново анализируя разговор с Николаем Яковлевичем. — Они ничего не могут знать обо мне, ведь я говорил только с Кулябко, рапорта в тот раз не писал, дело было срочное, вечером я рассказал, где будет сходка, а ночью всех взяли. Если бы родилось подозрение, оно бы родилось тогда, три года назад, а я потом встречался с Рощиным, после его побега, он no-прежнему верил мне, нет, нет, у них не может быть подозрений, Кулябко говорил, что если он узнает об опасности, грозящей мне от „товарищей“, то сразу предупредит, чтобы я мог скрыться… Если я доведу операцию с проникновением в террор до конца, тогда я стану первым… Кулябко прав. Хотя нет, это будет мое дело вместе с фон Коттеном, а не с Кулябко. Жаль, Кулябко более искренний человек, в нем нет барства, а Коттен все-таки сноб, хозяин… »

— Ага, магистрант Инквивари, — нашел нужную карточку комендант. — А он у нас уже порядочно…

Богров вздрогнул, даже голову втянул от ужаса, когда ощутил у себя на плече тяжелую руку; стремительно обернулся: над ним стоял Щеколдин в мокром реглане; лицо доброе, глаза светятся улыбкой:

— Сорок лет.

— Пошли, Дмитрий Григорьевич, простите, что припозднился, глядел, не топают ли за вами, тут ведь охранка тоже довольно игриво работает… Вы, к счастью, чистый, а для нашего дела, особенно будущего, какое вы предлагаете, сие — самое главное.

— Да, это было еще до меня, — кивнул комендант. — У него пожизненное, мэтр. И особый режим. Я мог бы еще позволить вам увидеться с кем-то на общем режиме… и даже на строгом, может быть… Но особый… Даже не знаю, мэтр. Может, вы просто позеркалите префекту, чтобы он выдал пропуск?

До казино добрались быстро; Щеколдин не произнес ни слова (ротмистр Асланов особенно отмечал в своем агенте прекрасную особенность: давить жертву не столько словом, сколько молчанием, средоточием, паузой).

Танзен на мгновение задумался. Ему не хотелось сообщать Сарразену, чем он занимается. Тот не будет доволен, если узнает, что Танзен не уделяет все внимание лечению.

— Понимаете, мэтр, я могу позеркалить, конечно, — даже вытащил из кармана дальнозеркало Танзен. — Это не составит мне труда. Но дело в том, что вот это расследование… мэтр Сарразен ничего о нем не знает. Понимаете?.. Ничего.

Купив жетонов для игры в рулетку, Щеколдин спросил:

Он так выделил слово «ничего», что кавычки стали почти видимы. Рот коменданта округлился, он понимающе кивнул и выставил перед собой ладони.

— У вас сколько денег с собою?

— Ни слова больше, мэтр, — сказал он. — Я сейчас же проведу вас к нужной камере. Частным порядком.

— Пятьдесят франков.

— Отец не субсидирует?

Шагая по каменистой тропе вслед за этим пухлым румяным человечком, Танзен размышлял о том, что не так уж и надежны засовы Карцерики. Достаточно быть агентом Кустодиана и знать, что нынешний комендант — служака исполнительный, но недалекий.

— Мне неприятно брать его деньги…

— Отчего?

Впрочем, пройти внутрь — достижение не ахти какое. Танзен убедился в этом еще на входе, когда на запястье у него защелкнулся корониевый браслет.

— Покуда русский народ живет в нищете, стыдно барствовать.

— Это зачем? — осведомился он у коменданта.

— Барствуют иначе, Дмитрий Григорьевич… Покупайте жетоны, я хочу поглядеть вас в деле…

— Мера предосторожности, — ответил тот. — Волшебство запрещено в стенах Карцерики, мэтр.

Они прошли в зал; было здесь сумрачно, низкие зеленые абажуры высвечивали одно лишь изумрудное сукно рулеток; было их здесь восемь, вокруг каждого стола тесно толпились люди; все вроде бы и молчали, однако в огромном зале слышался постоянный тревожный гул голосов, будто на бирже, за момент перед тем как начаться буму. Крупье восседал возле каждого стола как на троне, расставлял по номерам жетоны, словно дирижер, лихо манипулируя своей палочкой.

Танзен мог бы сказать ему, что в его случае эта предосторожность излишня. Если Танзен попытается применить волшебство, у него просто лопнут чакры. Он не был уверен, погибнет ли после этого или станет обезмаженным калекой… но проверять не планировал.

Щеколдин протолкался к тому столу, где ставки были самые высокие, минимальная — двадцать франков; три игры наблюдал — лицо каменное, бесстрастное; один только раз глянул на Богрова, когда дама с серебряными кудряшками сняла крупный выигрыш, что-то около двух тысяч.

Когда до начала шестой по счету игры осталось несколько мгновений и большинство ставок уже было сделано, Щеколдин сказал Богрову:

Но внутри Карцерики в таких браслетах ходили все. Да и вообще короний тут был повсюду. Не сами стены, конечно — все-таки этот металл дороже серебра, — но каждая решетка, каждая дверная ручка, каждый гвоздь. Даже без браслета на руке сотворить здесь заклинание сумеет только какой-нибудь корифей.

— Поставьте все свои деньги на цифру четыре, вы выиграете.

Сам же поставил на семь и на тридцать два, пополам с тридцатью тремя.

Стражи Карцерики под стать зданию. Коридоры этой страшной тюрьмы патрулируют корониевые големы. Безжалостные чудовища из холодного металла. Само их присутствие затрудняет колдовство, а если дотронется — блокирует совсем.

Фишка остановилась на тридцати трех; крупье подвинул своей палочкой щеколдинский выигрыш, более трехсот франков; сдержанно поблагодарил, когда Щеколдин бросил ему через стол чаевые за хорошую игру — жетон в пять франков.

— У вас было предчувствие, что проиграете? — спросил он Богрова.

Создание такого голема — чудовищно трудный процесс. С коронием крайне сложно работать. Корониевые артефакты — большая редкость, они очень дороги. А уж целые големы… едва ли их можно встретить хоть где-то, кроме Карцерики.

— Я доверился вам.

— Держите, — сказал Щеколдин, — здесь двести франков. Попробуйте теперь сами.

Верхние этажи населяли заключенные общего режима. Они содержались в не слишком строгих условиях. Можно даже сказать, комфортных. У них были книги, настольные игры и другие развлечения, они имели право гулять, их свободно посещали близкие. Если бы не Тюремный Венец на каждой шее, это походило бы на мрачноватый пансионат.

Богров пожал плечами:

— Я не могу принять ваши деньги, Николай Яковлевич.

Не так было ниже, где содержались заключенные строгого режима. Особо опасные, склонные к побегам, рецидивисты. Никаких прогулок, только одно посещение в луну, развлечения ограничены. Многие были обриты наголо, красуясь сразу в двух Тюремных Венцах — на шее и вокруг головы.

— Это наши деньги, — ответил Щеколдин. — Я имею в виду не наш совместный выигрыш, а нечто совершенно другое, думаю, вы понимаете меня?

— Вы хотите сказать, что эти деньги принадлежат не нам?

В питании строгих заключенных тоже ограничивали. Не только хлеб и вода, конечно, но никаких излишеств. При виде коменданта некоторые стали жаловаться, стучать о решетки железными кружками. Из железа в Карцерике делали все, что нельзя было сделать из корония, — оно ведь тоже затрудняет волшебство, пусть и гораздо слабее.

— Именно это я и хотел сказать.