Таггарт повторил:

— В том, что касается боли, тебе нечему учить меня, священник. В течение сотни лет в моей родной стране было запрещено произносить мое имя — из-за того, что я совершила. Я дарила и принимала в дар больше боли, чем ты способен вообразить... и получала больше удовольствия. Эти ощущения переплетены между собою, но ты не в силах постигнуть этого.

— Это здание для офисов.

Она шагнула ближе, вынуждая его отступить, но наручники не давали ему отойти слишком далеко.

— Но не вечером! Это великолепная идея. Свет будет перемещаться, а сцена будет зеркалом. Вечером это будет клуб. А утром твое здание будет только для офисов.

— Ты знаешь, сколько это будет стоить, даже если ты сможешь получить разрешение городских властей?

— Боль не пугает меня, — продолжала она, выдыхая прямо в лицо ему горячий запах крови.

— Ты можешь себе это позволить.

— Я?

— Ты... еще можешь испытать страх перед нею.

— Это твое здание.

— А если я не хочу дискотек в своем вестибюле?

Элизабет хотела, чтобы он не умолкал — ведь для этого ему требовалось дышать, а с каждым вдохом он все сильнее ощущал этот дразнящий запах.

Виктория тронула руку Хелен:

— Не волнуйтесь, дорогая, все это мы можем сделать в здании Дональда Трампа.

— Причини мне боль, — предложила графиня, — и посмотрим, кто из нас получит больше наслаждения.

— Ладно, ладно, — сказал Таггарт. — Я подумаю над этим.

Виктория потребовала:

Бернард отступал от нее, пока не уперся спиной в серебряную мозаику, украшавшую стену. Но наручники тащили ее следом за ним на расстоянии менее шага.

— Поговори об этом с мэром. Немедленно.

Элизабет с силой прикусила изнутри свою ударенную щеку, низко склонив голову. Потом приоткрыла губы, выпустив на подбородок струйку крови. И откинула голову назад, открывая беззащитное горло — пусть свет свечей мерцает на красной полоске, которая ползет все ниже и собирается в ямке между ключицами.

Когда Таггарт вернулся после переговоров с мэром, он увидел, что вечеринка уже подходит к концу. Телевизионщики уже скручивали кабели, и около восьмисот человек, вдоволь натанцевавшись на этом балу, столпилось у дверей, прощаясь друг с другом. Таггарт протиснулся сквозь них и потребовал номерок Хелен у племянника Альфонса, который был невероятно этим расстроен.

— Уходим, — сказал Таггарт Хелен.

Она чувствовала, как глаза Бернарда следят за этой теплой струйкой, сулящей утоление жажды. Это тепло и этот алый цвет взывали к зверю, таящемуся в каждой капле собственной проклятой крови Бернарда.

— А где этот прелестный юноша?

— Ему надо рано ложиться, чтобы завтра поспеть в школу.

Она знала, как запах крови наполняет комнату, хотя сама и не могла больше ощутить это. Запах забивает ноздри, спускается по гортани... Когда-то она чувствовала то, что чувствует сейчас он. Она знала огромную силу этого соблазна. Она научилась принимать этот соблазн и стала сильнее. Он отвергал его — и это ослабляло его.

Таггарт помог ей надеть черную норковую шубу и провел через вестибюль. Он кивнул одному из охранников, которые по настоянию Регги присутствовали на балу, и к дверям подъехал белый «роллс-ройс». Часы на здании «Хелмси билдинг» показывали час ночи. Парк-авеню была почти пуста; эта улица находилась в стороне от основного движения, в отличие от соседней, заполненной такси и лимузинами. Деревья на Парк-авеню были украшены огнями, на вершинах сияли «звезды Давида»: это праздновался праздник Ханука.

— Как ты будешь пытать меня теперь, Бернард? — Она прохрипела эти слова полным крови ртом, особенно выделив его имя.

— В следующем году, когда дом будет построен, я объединю все освещение компьютерной сетью, и огни будут создавать картины — елки на Рождество, сердца — на День святого Валентина, кроликов — на Пасху.

— А что, если кто-нибудь захочет работать сверхурочно?

Он вскинул свободную руку к наперсному кресту, но Элизабет помешала ему, закрыв серебро собственной ладонью, не давая ему коснуться его, лишая его умиротворения, которое даровала святая боль. Его пальцы сомкнулись на ее руке и сжались, как будто ему казалось, что ладонь Элизабет сейчас — это его крест, его спасение.

— Пусть приносит фонарик. Это будет оговорено в договоре об аренде.

Автомобиль остановился около ограждения.

— Я скажу все, что тебе нужно знать, — прошептала она, проговаривая вслух его самое заветное желание. — Я помогу тебе спасти твою церковь.

— Ты не хочешь посмотреть мой кабинет?

— Дом еще не построен.

Пальцы Бернарда закаменели, едва не ломая в своей хватке хрупкие косточки ее кисти.— Для тебя это будет просто, — продолжала убеждать Элизабет. — Ты совершал смертные грехи и прежде, и я знаю, что грехи твои куда тяжелее, чем кто-либо подозревает. Ты совершил множество грехов во имя Его, разве не так?

Таггарт показал на одинокий огонек наверху темной башни.

— Первым я всегда делаю свой офис.

Его лицо сказало ей, что это действительно так.

— Мы можем сделать сначала кое-что?

— Конечно. Что?

— Да, — сказал Каркант, — тогда мы, чего доброго, встретимся с крейсером.

— Тогда сделай это сейчас, — промолвила графиня. — И это деяние даст тебе силу, дабы защитить твою церковь, твой орден. Допустишь ли ты, чтобы мир погиб, позволишь ли себе потерять все — лишь потому, что ты слишком испуган, чтобы действовать? Лишь потому, что ты поставил свой страх перед людскими законами превыше своей священной миссии?

— Мы можем посмотреть, какими стали витрины на Рождество?

— Ни за что… ни… ни! — воскликнул Варгас. — Мы не можем справиться с военным судном.

— Сейчас? Но еще рано.

Она вновь провела кончиком языка по губам, смачивая их свежей кровью и понимая, какой яркой должна казаться эта кровь по сравнению с ее бледной кожей, с какой силой должны взывать к Бернарду вид и запах этой крови.

— Уже везде рождественские витрины. Мой отец любил водить меня по городу перед Рождеством. Он покупал мне подарки. Сейчас поздно, мы, наверное, одни здесь. Можем мы это устроить?

— Но оно-то с нами справится! — возразил ему Каркант и подкрепил свою речь выразительным проклятием.

— Конечно.

Не отдавая себе отчета, он тоже облизнулся.

Они направились на запад. За ними последовал старый автомобиль, которого Таггарт не заметил. Когда «роллс-ройс» остановился у магазина, автомобиль застыл двумя кварталами позади.

— Как бы мне хотелось поскорее быть милях в ста отсюда, в открытом море! — сказал товарищ.

На витрине магазина пара вела за руку маленькую девочку.

— Как спасение созданного Им мира посредством тех орудий, что Он дал тебе, может быть грехом? — вопросила его Элизабет. — Ты сильнее этих законов, Бернард. Я знаю это... и в глубине души ты тоже это знаешь.

— Прямо как это было у нас, — сказала Хелен.

— Говорю тебе — завтра выйдем в море. Останемся разве лишь в том случае, если ветер будет такой, что снес бы рога с головы лани.

Витрины были оформлены в духе тридцатых годов. Первая показывала родителей, которые, отправляясь на праздничный вечер, желали доброй ночи детям в пижамах.

Она сделала медленный вдох, неотрывно глядя ему в глаза. Ее слова проникали в самую его суть, играли на его сомнениях, льстили его гордости.

Васкец слушал, едва переводя дух. Каркант и Варгас прохаживались взад и вперед по пещере с факелами в руках. Они разбирали вещи, откладывали некоторые из них в сторону. Иногда они подходили так близко, что Васкец, протянув руку, мог бы выстрелить в грудь одному из них почти в упор.

— Тридцатые годы, — улыбнулась Хелен. — Мой дед бродил по улицам в это время. Тогда он и занялся производством спиртного.

— А мой дед был каменщиком. Он слег, когда закончилось строительство «Эмпайр стейт билдинг».

Они оставались в пещере с полчаса. Наконец Каркант позвал оставшегося у шлюпки товарища и с его помощью перетащил тюк.

Кардинал трепетал, желая ответов, которые она может дать ему, желая ее крови, желая ее саму.

Она посмотрела на него:

— Почему ты говоришь мне это?

Затем он заглянул в последний раз в пещеру.

Быть может, сейчас он и был сангвинистом, но прежде того он был стригоем, а еще ранее — мужчиной. Он поглощал плоть и испытывал наслаждение. Эти желания навсегда были впечатаны в каждую частицу его существа.

— Честно?

— Если можешь.

— Жалко оставлять так много! — сказал Варгас.

Сердце Элизабет учащенно билось, в щеке пульсировал жар от нанесенного Бернардом удара. Она всегда любила боль, нуждалась в ней, как впоследствии нуждалась в крови. Закрыв глаза, графиня Батори пропускала через себя биение этой боли, исходящее от горящей щеки, от рассеченного запястья.

— Я втюрился в тебя по уши.

— Мистер Таггарт, в моем баре есть микрофоны, чтобы не допускать сделок с наркотиками. Такие признания я слушаю тридцать раз за вечер.

— Ничего не поделаешь, — отвечал Каркант. — Ах, если бы шхуна была вместимостью триста тонн!.. Но мы взяли все наиболее ценное. Я уверен, что нас и в будущем ожидает богатая добыча…

Это было блаженство.

— Эти парни надеются, что их услышишь ты.

С этими словами они вышли из пещеры, и шлюпка скоро скрылась за стрелкой берега.

Она рассмеялась, поверив в его комплименты. Они перешли к следующему окну.

Когда она открыла глаза, Бернард все еще держал ее руку прижатой к серебряному кресту напротив его сердца. Его взор перебегал с ее окровавленных губ на жилку, бьющуюся на шее, на плечи графини, столь белые по сравнению с темным шелком платья. Женщина пошевелилась, и порванное платье сползло с ее плеч. Теперь свет свечей озарял ее груди, столь явственно различимые сквозь прозрачный шелк сорочки.

— А серьезно, почему? Что с тобой происходит?

Тогда вышел и Васкец и пошел в свое убежище.

— Я сказал тебе правду.

В течение нескольких долгих ударов сердца Бернард смотрел на нее.

— Мы в разных мирах. Те люди, которых я сегодня видела, плюнули бы мне в лицо, если бы узнали, кто я.

Итак, через двое суток он останется вовсе без съестных припасов. Разбойники, уезжая, наверно, возьмут с собой и все припасы, хранившиеся в складах маяка, и Васкец ничего не найдет и там. До прихода рассыльного судна остается еще две недели. Как протянуть это время?

— Но при мне они бы не посмели, — твердо сказал Таггарт.

С томительной неспешностью Элизабет подалась вперед, потом приподнялась на цыпочки и легко, едва касаясь, дотронулась губами до его губ. На протяжении одного длительного вдоха она стояла так, позволяя ему ощутить ее тепло, почувствовать запах ее свежей крови.

Надо сказать, его теплота и нежность волновали ее. Но и он когда-нибудь наверняка вспомнит, кто она. Поэтому она сказала:

Положение было не из завидных. Ни храбрость, ни энергия тут не могли помочь. Оставалось одно: откапывать в буковом лесу коренья или ловить в заливе рыбу. Но и на это можно было решиться только тогда, когда уйдет шхуна. Если же она останется близ Острова Штатов еще несколько дней, Васкец свалится от голода в своем гроте у мыса Сан-Хуан.

— Я не знаю, что с тобой. И что с нами будет.

— Если на то нет Его воли, то почему я здесь? — прошептала она. — Только ты можешь быть достаточно силен, дабы получить от меня ответ. Только ты наделен силой, потребной для спасения мира.

Между тем тучи все надвигались. На востоке небо заволоклось темными багровыми облаками. Ветер усиливался и превращался в шквал, поднявший на поверхности моря огромные волны с пенящимися гребнями. Волны эти вот-вот готовы были разбиться о скалы мыса.

— Ты помнишь, как мы увиделись в первый раз?

Она оглянулась. Никого рядом не было.

Если буря не стихнет, шхуна не сможет выйти завтра утром…

Она сильнее прижалась к его холодным губам и просунула между ними свой язычок, неся вместе с ним привкус крови.

— Я была привязана, а ты важно расхаживал вокруг меня в маске?

Наступил вечер, а погода не переменилась. Шторм, пожалуй, даже усилился. Это была не гроза. Грозы хороши тем, что продолжаются всего несколько часов. Цвет неба и моря, быстро несущиеся под напором ветра облака, шум вздымаемых против течения и разбивающихся о рифы волн — все предвещало сильную бурю. Васкец был опытный моряк; он не мог ошибаться. Барометр в помещение маяка наверно предсказывал бурю.

Бернард застонал, приоткрыв губы, поддаваясь этому вторжению.

— Нет. В ресторане.

Элизабет чувствовала, как по мере углубления поцелуя его клыки становятся длиннее.

Несмотря на яростный ветер, Васкец не остался в своем гроте. Он ходил по берегу и пытливо всматривался во все более и более покрывавшийся тучами горизонт. Вдруг при последних лучах заходящего солнца Васкец заметил в открытом море какую-то двигавшуюся черную массу.

— В каком ресторане?

Не отрываясь от ее губ, Бернард развернулся и впечатал ее в стену, с размаха прижав собственным телом. Несколько старых плиток под ее спиной раскололись, острые края стекла прорезали шелк платья и кожу Элизабет. Теплая кровь закапала с ее спины, пятная каменный пол.

— Корабль! — воскликнул он. — Корабль, который, кажется, идет к острову!

— \"Албателли\". Это было десять лет назад.

— Моя помолвка, — вспомнила она с иронической улыбкой. Потом поколебалась — была причина не распространяться об этом вечере дальше, но сейчас ей хотелось откровенности.

Действительно, с востока шел корабль, намереваясь войти в пролив или обогнуть остров с южной стороны.

Женщина прервала поцелуй, подставляя взамен шею.Не колеблясь больше ни мгновения, он укусил ее.

— Я удивляюсь, почему ты не упомянул об этом раньше.

— А ты помнишь?

Шторм между тем разыгрался вовсю. Это был уже не простой порыв ветра, а один из тех ураганов, во время которых гибнут самые крупные суда: если ветер застигнет их не в открытом море, а вблизи берега, им редко удается спастись, и они разбиваются о скалы.

Она задохнулась от боли.

— Конечно. Ты глазел на меня всю ночь. А потом подарил прекрасную улыбку. Я все думала — кто это может быть?

— Я так и не смог выбросить тебя из головы.

— Эти негодяи не зажигают огня на маяке! — пробормотал Васкец. — Очевидно, капитан знает о существовании маяка, но не видит его! Он не видит, что берег всего в расстоянии нескольких миль, и корабль разобьется о подводные скалы.

Он сразу же сделал огромный глоток ее крови, вбирая ее тепло. Элизабет задрожала, чувствуя, как холодеет ее тело.

Хелен улыбнулась. Она почувствовала себя как тогда, на стадионе с дядей Френком, и подумала, можно ли уйти от всего этого, как советовал дядя Френк. Но с тем питчером можно было уйти, он был из другого мира, а Крис и она были из одного.

— А что вы делали там? — спросила она.

Да! По вине Конгра и его товарищей судну угрожало крушение. С верхушки маяка, конечно, заметили корабль, который не мог привести парусов к ветру, а должен был убегать от волны. Не видя маяка, который он безнадежно искал на западе, капитан не мог ни войти в пролив Лемера, ни обогнуть мыса Севераль и обойти остров с южной стороны. Самое большое через полчаса корабль должен был разбиться о подводные скалы у входа в Эльгорскую бухту…

Ледяная игла пронзила ее сердце. Это было совсем не то экстатическое единение, которое она испытала с Руном.

— Ужинали, пока я не вступил в спор с доном Ричардом Цирилло. Помнишь?

Это была звериная жажда.

— Я помню, как вы вышли вместе. А вернулся он один.

Болезненный голод, не оставляющий места для любви или нежности.

Буря все свирепела. Ночь и весь следующий день обещали быть ужасными, так как шторм не мог успокоиться в один сутки.

Таггарт потрогал шрам на губе и помрачнел.

— Я слышал, что Цирилло пытался тогда заключить мир между твоей семьей и Конфорти.

Он может убить ее и не дать ей ничего, но она должна была воспользоваться этим шансом, веря, что для мужчины, впившегося зубами в ее шею, знание не менее важно, чем кровь.

Васкец и не думал о возвращении в свой грот. Взгляд его не мог оторваться от горизонта. В темноте уже нельзя было различить самый корабль, и лишь иногда меж валами виднелись его сигнальные огни. Управлять рулем при таком бешеном ходе было немыслимо. Может быть, у судна не уцелели даже мачты. Паруса, конечно, были закреплены; при таком ветре самое большее можно было оставить фор-стеньга-стаксель. Судя по тому, что на судне были только красные и зеленые огни, Васкец заключил, что оно парусное; если бы это был пароход, на стакселе фока был бы зажжен белый огонь. Без машины же бороться с ветром еще труднее.

— Все было намного сложней. Мои родители не «продали» бы меня в обмен на мир, могу тебя уверить. Они — настоящие итальянцы, но не из низшего класса.

— Тогда почему они это делали?

«Он не позволит мне умереть и унести в могилу мои тайны».

Васкец в отчаянии ходил по берегу взад и вперед, не зная, как предупредить кораблекрушение. Надо было бы зажечь огонь на маяке. Васкец обращался к Эльгорской бухте, тщетно простирая руки к маяку. Но на маяке не было огня вот уже скоро два месяца, не зажгут его и сегодня, и корабль погибнет с пассажирами и грузом у скал мыса Сан-Хуан.

Хелен пожала плечами, посмотрела вперед на мостовую и снова задержала взгляд на маленькой девочке, которая держалась за руку отца.

— Это бы убило многих зайцев. Я была диковатым ребенком. Они бы избавились от кучи хлопот. Мне нечего было делать в школе. Я была готова уйти из дома.

Но истинно ли можно было на это полагаться теперь, когда она разбудила в мужчине зверя?

Вдруг Васкеца осенила мысль. Может быть, судну еще можно избежать гибели, если капитан заметит близость берега. Даже если не удастся привести судно к ветру, можно хоть немного изменить курс и не наскочить на берег, вся длина которого от мыса Сан-Хуан до стрелки Севераль не более восьми миль. А там — впереди уже будет открытое море…

— Ты казалась моложе.

— Я была дьяволом на шпильках. Мне звонили тридцатилетние мужчины. — Она рассмеялась. — Половину своего времени мои братья тратили на то, чтобы ограждать меня от своих приятелей.

Ее тело поникло наземь. По мере того как затихало биение сердца, пустоту в душе наполняло сомнение — и страх.

На берегу валяется много выброшенных морем обломков погибших кораблей. Можно сложить их в костер, набросать туда сухих водорослей и зажечь, а ветер раздует пламя. Если корабль будет даже в расстоянии всего одной мили от берега, то, завидев огонь, он еще успеет уберечься.

— И что случилось потом?

— Что случилось? Все это было трюком Цирилло, о чем я узнала позже.

Васкец поспепшо начал таскать на конец мыса обломки дерева и сухие водоросли. Вот костер готов. Сейчас он запылает…

Потом непроглядная тьма укрыла мир.

Она подошла к следующей витрине. Здесь пара прощалась с гостеприимными хозяевами.

— Мой муж был красив. И действительно хороший человек. Но он не мог быть таким, как его отец, как все семейство. Он не хотел заниматься рэкетом. Поэтому он занялся продажей наркотиков. — Она убрала волосы с лица. — Когда он занялся наркотиками, я обнаружила, что почти все время одна.

Но уже было поздно… Во мраке появилась вдруг какая-то громада. Высоко взлетев на исполинских волнах, она неудержимо стремилась вперед. Не успел Васкец даже вскрикнуть, как масса на всем ходу налетела на гряду рифов.



Он всегда говорил, что любит меня, и это действительно было так, но три четверти времени он проводил в самолетах.

— А ты не летала с ним?

Раздался страшный треск, послышалось несколько отчаянных криков, потом все смолкло… Слышен был только свист ветра да рев бьющихся о берег волн.

— Я пыталась. Но я не продавец наркотиков. Если это занимало больше двух дней, мне надоедало. И у меня появился друг.

Они перешли к следующей витрине. Все та же пара ехала по Центральному парку в санях. Хелен посмотрела на Таггарта. Ее глаза блеснули.

— Ты знаешь обо мне очень многое. И конечно, кто был этим другом, не так ли?

Глава 11

Таггарт отрицательно покачал головой.

Глава десятая. ПОСЛЕ КОРАБЛЕКРУШЕНИЯ

— Давай, ты должен знать.



— Думаю, кто-нибудь из казино.

Буря продолжала бушевать и на следующее утро. Море, насколько охватывал глаз, было все покрыто пеной. У мыса белые гребни волн вздымались на высоту семи метров, и ветер переносил их брызги через прибрежные утесы. Порывы ветра и волны отлива сталкивались в Эльгорской бухте со страшной силой. Никакое судно не могло бы войти в бухту или выйти из нее при таких условиях. Хмурое небо предвещало мало хорошего; шторм мог затянуться на несколько дней; вблизи Магелланова нролива такие бури не редкость.

— Конечно. Кого еще я могу встретить в Лас-Вегасе? Угадай, кто?

1 7 марта, 21 час 38 минут

— Вы любили друг друга?

Шхуна не могла, конечно, сняться с якоря. Легко представить себе злобу, овладевшую Каркантом и его бандой.

— Да.

по центральноевропейскому времени

— Тогда я угадаю его отца. Он был владелец казино.

Вот какая картина представилась глазам Васкеца, когда он проснулся среди целого вихря песку.

Венеция, Италия

— Джекпот. Ты знаешь, он был моим свекром. Я хочу, чтобы ты был искренен со мной. Я с тобой откровенна, как ни с кем.

Потерпевший корабль лежал шагах в двухстах на северном откосе мыса. Это было трехмачтовое судно тонн пятьсот водоизмещением. Неизвестно, вынужден ли был сам капитан снять мачты или они сломались во время крушения, только рангоута как не бывало. На поверхности моря не было видно никаких обломков, но силой ветра их могло отбросить в глубь Эльгорской бухты; в таком случае Контр уже знал, что какое-то судно разбилось о рифы мыса Сан-Хуан.



— Извини, — он как-то странно улыбнулся. — К этому я не привык. Я буду стараться.

— Спасибо. Это хорошо. Это действительно хорошо... Ты знаешь, что я была от него беременна?

Васкец шел вперед, осторожно осматриваясь, нет ли кого-нибудь из разбойников у входа в бухту.

Рун быстро шел по полированным мраморным полам базилики Святого Марка. Он прилетел в Венецию четверть часа назад. Оставленное для него сообщение гласило, что Бернард и остальные привели Элисабету сюда. Дойдя до церви, он обнаружил, что двери отперты, но внутри, похоже, никого нет.

— Нет.

— И никто не знал. Я не знала, что мне делать, и решила — ладно, я притворюсь, что это от моего мужа. Пусть оторвется от наркотиков и сидит дома.

Скоро он достиг места катастрофы; обошел разбившееся судно и прочел на корме надпись: «Столетие» («Century»), Мобил.

«Быть может, они уже спустились под землю, в часовню сангвинистов? »

— Логично, — заметил Таггарт.

Итак, это было американское парусное судно, вышедшее из столицы штата Алабама, на берегу Мексиканского залива.

Корца бросил взгляд через весь неф на северный придел базилики. Насколько он помнил, лестница с той стороны вела в подземную крипту, служившую тайным проходом в святыню сангвинистов. Рун направился туда, но его внимание привлекло движение в южном приделе. Из темноты к нему метнулись несколько теней, двигавшихся со сверхъестественной скоростью.

— Но так не получилось. Настоящий отец был убит этими проклятыми Цирилло.

Экипаж и груз «Столетия» погибли безвозвратно, а от корабля остался лишь один остов. Киль распался на две части. Волны разбросали весь груз. На выступивших из-под воды рифах валялись обломки корабельной обшивки, набора, шестов, рей. На берегу лежали ящики, тюки, бочонки.

Рун замер, пригнувшись: он не знал, кто это мог быть, особенно если вспомнить о недавних нападениях.

Она подошла к последней витрине. Супружеская пара, стоя на коленях, торопливо заворачивала игрушки. На столе стояло шампанское.

Десятилетняя девочка, стоя у витрины, смотрела прямо на Хелен. Она легонько тронула ее волосы. Девочка прошла мимо.

Остов «Столетия» покоился на берегу, и Васкец без труда пробрался в него.

«Но конечно же, ни один стригой не осмелится напасть на этих святых землях».

— И я вернулась домой и сказала: вы мне обязаны! Разрешите мне аннулировать свой брак и сделать аборт. И они согласились. А потом добилась от них разрешения ходить в колледж... «Сара Лоуренс колледж». Должно быть, ты его знаешь. Но твой чертов брат засадил моего отца в тюрьму, и я была вынуждена вернуться к Эдди и Френку помогать им вести дела.

Таггарт поймал себя на мысли, что не хочет использовать эту семью в качестве орудия мести.

Тут глазам его представилась картина полного разрушения. Волны разбили палубу, каюты, бак, шканцы, рубку. Удар корабля о подводные рифы довершил разрушение.

Чей-то голос позвал его, темные фигуры наконец вышли на свет, и оказалось, что это трио сангвинистов: двое мужчин и женщина.

— Ты говоришь, что другие люди — обычные. Но и ты такой же человек.

Из экипажа не спасся, по-видимому, никто, — не офицеры, ни матросы.

— Рун!

— Не такой. Они могут делать ошибки сколько душе угодно. В рэкете одна ошибка означает тюрьму. Но у кого жизнь без сложностей?.. А почему ты борешься против дона Ричарда?

Она застала его врасплох.

Васкец громко крикнул, но ответа не получил. Он прошел в трюм, но не нашел там ни одного трупа. Несчастных или унесло волнами, или они утонули в тот момент, когда «Столетие» разбилось о скалы.

Он узнал смуглое лицо Софии. Невысокая женщина метнулась к нему, позвав за собой остальных.

— Я думаю, что он убил моего отца.

— Ты уверен?

Васкец снова вышел на берег, убедился, что ни Конгр, ни кто-либо из его товарищей не приближаются к месту кораблекрушения, и дошел, несмотря на порывы ветра, до конца мыса Сан-Хуан.

— Ты как раз вовремя!

Она дотронулась до его шеи.

— Возможно, — говорил он себе, — что я отыщу и спасу кого-нибудь из экипажа «Столетия».

Он прочел в ее глазах глубокую тревогу.

— Твой пульс бьется так, что кажется, вот-вот лопнет сосуд.

Таггарт прервал признания тем, что поцеловал ее в губы.

Однако он никого не нашел и, вернувшись на побережье, стал внимательно осматривать выброшенные волнами обломки корабля.

— Что случилось?

Она ответила на поцелуй, потом слегка отпрянула:

— Эй! Веселого Рождества!

«Может быть, найду хоть ящик с консервами, которые обеспечат мне существование на две-три недели», — думал он.

— Идем с нами. — Она направилась к северному приделу. — Возле сангвинистских врат произошло нечто неприятное.

У Таггарта поплыло перед глазами, и она взяла его за руку.

— Почему бы нам не найти какое-нибудь место, где можно обменяться подарками? Ты хочешь взглянуть на мои апартаменты?

Действительно, он нашел выброшенные морем на берег бочонок и ящик. На них сохранились надписи, из которых видно было, что в ящике — сухари, а в бочонке — солонина. Итак, Васкец был обеспечен по крайней мере на два месяца хлебом и мясом.

— Расскажи, — потребовал он, проверяя, легко ли вынимается карамбит из ножен, пристегнутых к его запястью. Одновременно Рун догнал Софию и шел сейчас рядом с нею такой же быстрой походкой.

Он пожала плечами.

Он перенес в свой грот сначала ящик, затем бочонок, потом снова побежал на мыс, чтобы осмотреть бухту. Контр не мог не знать о кораблекрушении. Накануне ночью он должен был заметить с башни маяка, что какое-то судно идет к берегу. Так как шхуна не могла еще выйти в море, то пираты, конечно, должны были явиться в Эльгорскую бухту поживиться добычей. Не упустят же они, в самом деле, такого случая: ведь среди обломков могут найтись ценные предметы.

Она поведала ему о том, что случилось внизу: как Бернард провел Элисабету в дверь и запер за собой вход.

— Почему? — уязвленно спросила она. — Почему я рассказала тебе все это?

— Ты думала, я знаю все это и так.

Ветер чуть не свалил Васкеца с ног, когда он дошел до угловых береговых утесов.

— Христиан уже там, внизу, но чтобы отворить дверь снова, нужны трое из ордена. — Она махнула рукой назад, где шли два священнослужителя. — Я побежала позвать кого-нибудь на помощь, но мне понадобилось немало времени, чтобы найти их. А Эрин опасается худшего.

Она пристально посмотрела на него и улыбнулась:

При таком сильном встречном ветре шхуна не могла уйти дальше мыса Сан-Хуан и лишена была возможности выйти в море.

— Боже, как ты понравился бы моей матери! Красивый, богатый, не связанный с рэкетом.

Когда они добрались до лестницы, Рун шагнул на ступени первым. Он доверял суждению Эрин. Если она тревожится, значит, на то есть существенный повод. На половине пролета Корца услышал биение двух сердец, эхом доносящееся из подземной крипты.

— Наполовину.

Вдруг в короткий момент затишья до слуха Васкеца донесся крик, скорее даже слабый стон, призыв о помощи.

Она встала на цыпочки и с горечью прошептала ему на ухо:

Васкец побежал на крик к той неглубокой пещере, где он приютился в первый раз.

Эрин и Джордан.

— Чей брат посадил моего отца и кто его заменил? Просто поразительно!

— Мы едем?

Едва он сделал пятьдесят шагов, как заметил у подножия скалы человека. Несчастный лежал и только шевелил рукой, как бы прося помощи.

Он легко мог различить их по этому сердцебиению, точно так же как по голосам. Учащенный пульс Эрин подтверждал — да, она чего-то боится. Оказавшись в крипте, Рун увидел, что Христиан ударяет кулаком по дальней стене, выкрикивая имя Бернарда. Корца знал, что так тревожит молодого сангвиниста.

«Роллс-ройс» подъехал к «Башне Таггарта». Невысокий человек с помятым лицом, одетый в пятнистую армейскую униформу, направился к ним.

— Сэр, у вас не найдется мелочи на кофе?

Васкец вмиг очутился около него.

За дверью он слышал стук еще одного сердца, приглушенный каменной толщей, но все же различимый для его острого слуха, а эхо в длинной крипте дополнительно усиливало этот звук.

Охранники поспешили к Таггарту.

— Добрый вечер, мистер Таггарт.

Лежавшему на песке человеку можно было дать лет тридцать-тридцать пять. Он был крепкого телосложения, и на нем был костюм моряка. Лежал он на правом боку, с закрытыми глазами, тяжело дыша и по временам вздрагивая. Ран как будто у него не было, и на платье не заметно было пятен крови.

Элисабета.

— Добрый вечер. Мой лифт уже работает?

— Да, сэр.

— Человек, — вероятно, единственный, уцелевший из экипажа «Столетия», — не слышал, как к нему подошел Васкец. Бывший сторож наклонился над ним, положил на грудь руку. Больной сделал усилие, чтобы приподняться, и снова беспомощно упал на песок. Он только открыл глаза и успел еще раз сказать:

Ее сердце сбивалось с ритма, слабея с каждым ударом.

— Помогите!..

Она умирала.

Человека с помятым лицом охрана отвела в сторону. Таггарт заметил, что тот зябко ежится, и достал пару банкнот из бумажника.

— Холодно, — сказал он, и его собственная интонация напомнила ему голос отца. — Купи себе костюм.

Васкец опустился рядом с ним на колени, осторожно прислонил его к скале и повторил:

Заслышав их приближение, Христиан обернулся.

Хелен прошла за Таггартом в вестибюль, еще заполненный строительным мусором. Цементный пол и стальные конструкции освещались несколькими лампами, кабели бросали причудливые тени на бетонные стены и плиты потолка.

— Я здесь, здесь, друг мой… Взгляните на меня!.. Я вас спасу…

— Быстрее!

— Здесь будет ваш клуб, мадам.

— Виктория и Чрил действительно классные дизайнеры?

Несчастный протянул было ему руку, но от слабости снова лишился сознания.