Установив, что видимое движение Солнца происходит в обратном направлении, Сервадак и его денщик должны были бы обратить внимание и на другие перемены в окружающем мире, произошедшие в памятное мгновение новогодней ночи; будь они тогда способны наблюдать, их, несомненно, поразило бы, как невероятно изменились атмосферные условия. В первую очередь это коснулось их самих. Они чувствовали, что дыхание у них стало учащенным, как это бывает при восхождении на гору, когда воздух становится разреженным и, следовательно, менее насыщенным кислородом. Кроме того, голоса звучали глуше. Оставалось предположить одно из двух: либо притупился их слух, либо воздух вдруг стал хуже проводить звук, чем раньше.
Но в эту минуту Сервадаку и Бен-Зуфу было не до изменений физических свойств природы; они направлялись прямо к Шелиффу по крутой тропинке между прибрежных скал.
Погода отличалась от вчерашней, сплошного тумана уже не было. Небо, окрашенное в какой-то странный цвет, вскоре обложило тяжелыми, низкими тучами, и уже нельзя было проследить за светоносным путем Солнца от одного горизонта до другого. Все предвещало ливень или сильную грозу. Но дождь все не шел: очевидно, водяные пары еще недостаточно сгустились.
Впервые море у этих берегов казалось совершенно пустынным; на сероватом фоне неба, сливавшегося с водой, — ни паруса, ни дымка парохода. А горизонт (или то был обман зрения?) необычайно сузился как со стороны моря, так и со стороны равнины. Исчезла бесконечность его далей, словно земной шар стал выпуклее.
Капитан Сервадак и Бен-Зуф шли быстро в полном молчании; вскоре они оказались неподалеку от места поединка, находившегося в пяти километрах от гурби. Оба почувствовали в это утро, что их организм изменился. Они еще не отдавали себе в этом полного отчета, но им словно легче стало нести свое тело, словно у них крылья выросли. И все же, если бы Бен-Зуф захотел облечь в слова свои ощущения, он наверное сказал бы, что ему «вроде как бы не по себе».
— А главное, мы позабыли заправиться, — ворчал он.
Такая забывчивость, бесспорно, не была свойственна нашему доблестному воину.
Вдруг слева от тропинки послышался визгливый лай; из чащи мастиковых деревьев выскочил шакал. Он принадлежал к особой разновидности африканских шакалов, у которых шкура пятнистая, а лапы с наружной стороны полосатые, причем полосы, как и пятна на шкуре, — черные.
Шакалы опасны только тогда, когда охотятся стаей. В одиночку это животное не страшнее собаки. Не такой человек был Бен-Зуф, чтобы испугаться шакала, но Бен-Зуф не терпел их породу потому, может статься, что она не представлена на Монмартре.
Выбравшись из зарослей, зверь забился в расщелину у подножья утеса высотой с добрых десять метров. Он посматривал на пришельцев с явной тревогой. Бен-Зуф сделал вид, что замахивается на него; угрожающее движение спугнуло зверя; к великому удивлению капитана и денщика, он подпрыгнул вверх и сразу очутился на вершине утеса.
— Вот так циркач! — воскликнул Бен-Зуф. — Подпрыгнул на целых тридцать футов!
— А ведь верно, черт возьми! — задумчиво сказал Сервадак. — Я в жизни не видывал такого прыжка!
Усевшись на скале поудобней, шакал наблюдал за путниками с ехидным видом. За это Бен-Зуф решил его проучить и схватил камень.
Камень был очень крупный, но показался денщику легким, как губка.
— Бесовское отродье, — сказал Бен-Зуф, глядя на шакала, — бросать в него таким камешком, все равно что сдобной булкой швыряться! Но почему камень хоть и велик, а ничего не весит?
За неимением ничего подходящего Бен-Зуф все-таки метнул в неприятеля «сдобной булкой».
Бен-Зуф промахнулся. Однако было ясно, что он питает к шакалу далеко не миролюбивые чувства; зверь благоразумно пустился наутек, перескакивая через изгороди и деревья, и скрылся из виду в несколько гигантских прыжков, на которые способен разве только кенгуру, да и то сделанный из резины.
А камень, не попав в живую мишень, описал длиннейшую дугу, перелетел через утес и упал в пятистах шагах от него.
— Ах ты племя бедуинское! — выругался потрясенный Бен-Зуф. — Этак я, пожалуй, переплюну самую мощную гаубицу!
Бен-Зуф находился в ту минуту немного впереди капитана, подле рва с водой шириною в десять футов, через который им предстояло перебраться. Бен-Зуф разбежался и прыгнул через ров с азартом завзятого гимнаста.
— Это еще что такое! Куда ты, Бен-3уф! Разобьешься, олух!
Эти-слова вырвались у капитана Сервадака, когда он увидел, что его денщик парит в воздухе, футах в сорока над землей.
Сообразив, какая опасность угрожает Бен-Зуфу при падении, Гектор Сервадак бросился за ним и тоже хотел перескочить ров; но мускульное напряжение, которое он при этом сделал, оказалось настолько сильным, что его подбросило вверх на высоту около тридцати футов. На лету он столкнулся с падавшим Бен-Зуфом. Затем, повинуясь в свою очередь закону тяготения, он и сам полетел вниз с возрастающей скоростью, однако, коснувшись земли, испытал толчок не больший, чем если бы спрыгнул с высоты четырех-пяти футов.
— Вот так так! — вскричал Бен-Зуф, покатываясь со смеху. — Да мы с вами клоунами сделались, господин капитан!
Несколько секунд Гектор Сервадак стоял в глубоком раздумье; затем подошел к денщику и, положив руку ему на плечо, сказал:
— Не улетай, Бен-Зуф, пожалуйста, и посмотри на меня внимательно! Я, должно быть, еще не проснулся; разбуди же меня, ущипни хоть до крови, лишь бы помогло! С ума мы сошли, что ли, или грезим наяву?
— То-то и дело, господин капитан, — отвечал Бен-Зуф, — что наяву со мною такого не случалось, а только во сне, когда, бывало, привидится, будто я птичка и будто мне перемахнуть через Монмартр все равно, что через свою фуражку перешагнуть. Нет, все это чудно как-то. С нами что-то случилось; мало того, случилось такое, чего ни с кем еще не приключалось. А может, как раз на алжирском побережье такое и бывает?
Гектор Сервадак стоял, словно громом пораженный.
— С ума сойти можно! — воскликнул он. — Так это не сон, не бред!
Но Сервадак не принадлежал к числу людей, способных бесконечно ломать, себе голову над загадкой, которую в этих условиях было очень трудно разгадать.
— Что ж! Будь что будет, — сказал он, решив ничему больше не удивляться.
— Да, господин капитан, — ответил Бен-Зуф, — и прежде всего доведем до конца наше дельце с графом Тимашевым.
За рвом раскинулась лужайка, поросшая бархатистой травой и обрамленная чудесными деревьями, посаженными с полвека назад, — вечнозелеными дубами, пальмами, рожковыми деревьями, смоковницами, между ними росли кактусы и алоэ, а кое-где высились огромные эвкалипты.
Эта защищенная со всех сторон площадка и была выбрана для поединка.
Сервадак окинул беглым взглядом лужайку и, убедившись, что никого нет, сказал:
— Тьфу ты, пропасть! Мы все-таки пришли на наше свидание первыми!
— Или последними, — возразил Бен-Зуф.
— Как так, последними? Да ведь еще девяти нет, — ответил Сервадак, вынимая из кармана часы, которые перед уходом из гурби поставил по солнцу.
— Господин капитан, видите ли вы там, за облаками, этакий белесоватый шарик? — спросил денщик.
— Вижу, — ответил капитан, глядя на еле различимый в тумане диск, стоявший в зените.
— Так вот, — продолжал Бен-Зуф, — этот шарик и есть солнце либо его заместитель по должности.
— В январе месяце солнце в зените, да еще на тридцать девятом градусе северной широты? — вскричал Сервадак.
— Оно самое, господин капитан, и не извольте гневаться, а только оно показывает, что сейчас полдень. Солнце, как видно, сегодня торопится, и я готов пари держать на миску кускуса, что оно зайдет через три часа.
Гектор Сервадак стоял молча, скрестив руки на груди. Затем он сделал полный оборот вокруг себя, что давало ему возможность оглядеть весь горизонт.
— Нарушены законы тяжести! Страны света переместились, — шептал он, — день стал вдвое короче!.. Стало быть, мой поединок с графом Тимашевым откладывается на неопределенный срок! Нет, тут что-то неладно! Это не я спятил, черт побери! Ни я, ни Бен-Зуф.
Невозмутимый Бен-Зуф, из уст которого даже самое необычайное из космических явлений не исторгло бы ни единого возгласа удивления, спокойно смотрел на капитана.
— Бен-Зуф, — обратился к нему Сервадак.
— Слушаю, господин капитан!
— Видишь ли ты здесь кого-нибудь?
— Никого не вижу, господин капитан. Русский отправился восвояси!
— Предположим. Но тогда меня дожидались бы секунданты и, увидев, что я опаздываю, непременно наведались бы в гурби.
— Что верно, то верно, господин капитан!
— Отсюда следует, что они и не приезжали!
— А если не приезжали, то почему?
— Потому что, — и это совершенно ясно, — они не могли приехать. А граф Тимашев…
Не договорив, капитан Сервадак взбежал на скалу, возвышавшуюся над взморьем, чтобы взглянуть, не стоит ли «Добрыня» на якоре в нескольких кабельтовых от берега. В конце концов граф Тимашев мог приехать на место дуэли морем, как и вчера.
Море было пустынно, и тут-то впервые капитан Сервадак заметил, что даже при полном безветрии оно бушует, словно на дне его клокочет вода, кипящая на сильном огне. Ясно, что шкуне было бы трудно бороться с таким совершенно необычным волнением.
Кроме того, — и тоже впервые, — Гектор Сервадак с изумлением обнаружил, насколько уменьшился радиус той окружности, где небо сходится с водой.
И действительно, от наблюдателя, находившегося на вершине этого высокого утеса, линия горизонта должна была бы отстоять километров на сорок. А теперь пределом видимости стало расстояние в десять километров, словно за несколько часов объем земного шара сильно сократился.
— Странно, в высшей степени странно! — сказал Сервадак.
Тем временем Бен-Зуф вскарабкался на верхушку эвкалипта с проворством проворнейшего из четвероруких. С этой высоты хорошо были видны окрестности как в сторону Тенеса и Мостаганема, так и в южном направлении. Спустившись на землю. Бен-Зуф сообщил капитану, что равнина, по-видимому, совершенно безлюдна.
— К Шелиффу! — сказал Гектор Сервадак. — Идем к реке! Там, может быть, мы поймем, что произошло!
— К Шелиффу! — повторил Бен-Зуф.
От лужайки до реки было не больше трех километров; капитан Сервадак предполагал перейти мост, а затем добраться до Мостаганема. Но надо было торопиться, чтобы поспеть в город засветло. Даже сквозь мутный полог туч можно было заметить, как быстро садится солнце, да еще перпендикулярно к горизонту, тогда как в это время года и на широте Алжира оно заходит, описывая плавную кривую. Еще одной загадкой больше!
Шагая по дороге, капитан Сервадак размышлял обо всех этих чудесах. Если в результате какого-то, совершенно небывалого еще явления Земля вращается теперь вокруг своей оси в обратном направлении, если даже допустить, поскольку Солнце стоит в зените, что алжирское побережье передвинулось через экватор в Южное полушарие, то земной шар, по-видимому, не претерпел никаких существенных изменений, во всяком случае в этой части Африки, разве только стал несколько выпуклее. Берег все тот же: крутые откосы, пески и голые скалы, красные, словно от окиси железа. Всюду, куда только хватал глаз, очертания берега остались прежними. Никаких перемен не обнаружилось и слева, к югу, вернее в том направлении, которое Сервадак упорно называл югом, вопреки тому, что восток и запад явно переместились; сейчас уже нельзя было отрицать очевидности — они поменялись местами. В трех лье от берега виднелись отроги гор Меджерды; знакомые вершины отчетливо вырисовывались на фоне неба.
Вдруг сквозь просвет между туч пробились косые лучи солнца и упали на землю. Сомнения быть не могло: дневное светило, взойдя на западе, садилось на востоке.
— Черт подери, — сказал Сервадак, — любопытно все-таки узнать, что думают обо всем этом в Мостаганеме! Что скажет военный министр, когда телеграф сообщит ему: африканская колония так запуталась в проблемах физических, как никогда еще не запутывалась в общественных?
— Африканскую колонию, всю как есть, посадят в каталажку! — ответил Бен-Зуф.
— И что поведение стран света находится в полном противоречии с правилами воинского устава?
— Отправить страны света в штрафную роту!
— И что в январе месяце солнце бьет мне прямо в лицо?
— Солнце смеет бить офицера! Расстрелять солнце!
И дока же был Бен-Зуф по части военной дисциплины!
Гектор Сервадак и его денщик торопились изо всех сил. Используя ту особую и необычайную легкость, которая стала их неотъемлемым свойством, они неслись быстрее зайца, прыгали легче серны. Они свернули с тропинки, петлявшей по верху скал и только удлинявшей дорогу, и избрали кратчайший путь по прямой: «полет птицы», сказали бы в Старом Свете, «полет пчелы», сказали бы в Новом. Для них не существовало препятствий! Изгородь? Они проносились над ней. Ручей? Они преодолевали его одним прыжком. Купа деревьев? Они перепрыгивали ее с места в стремительном броске. Холм? Да они просто парили над ним! Теперь Бен-Зуф и впрямь мог бы перешагнуть через Монмартрский холм! Сервадак и Бен-Зуф боялись только одного: как бы не удлинить путь по вертикали, стремясь сократить его по горизонтали. Они поистине едва касались земли; при такой беспредельной упругости земля, казалось, служила только трамплином.
Наконец, показались берега Шелиффа; в несколько прыжков Сервадак и его денщик очутились на правом берегу реки.
Но здесь они поневоле остановились: моста больше не было, да и надобность в нем отпала.
— Мост снесен! — воскликнул Сервадак. — Здесь, очевидно, произошло наводнение, чуть ли не второй потоп!
— Подумаешь, невидаль, — проворчал Бен-Зуф.
А между тем были все основания удивляться.
Шелифф исчез. От левого берега не осталось и следа. Правый берег реки, которая еще вчера текла по плодородной равнине, стал берегом моря. На всем необозримом просторе, открывавшемся на западе, мирное течение Шелиффа сменили бурливые волны, и были они не желтыми, а синими, не тихо лепечущими, а грозно ропщущими, словно на месте реки возникло море. Здесь обрывалась суша, которая еще накануне была территорией Мостаганема.
Гектор Сервадак захотел удостовериться, что перед ними действительно море, он прошел вперед по заросшему олеандрами берегу, зачерпнул в горсть воды и попробовал на вкус.
— Соленая! — проговорил он. — За несколько часов море поглотило всю западную часть Алжира.
— Значит, — сказал Бен-Зуф, — это продлится дольше, чем простое наводнение?
— Дело в том, что изменился весь мир, — ответил Сервадак, качая головой. — Такая катастрофа может повлечь за собой неисчислимые последствия! А что сталось с моими товарищами, с моими друзьями?
Никогда еще Бен-Зуф не видел Сервадака столь взволнованным. Он постарался придать своему лицу подобающее обстоятельствам выражение, хотя еще меньше Сервадака догадывался о том, что собственно произошло. Бен-Зуф, возможно, отнесся бы к происходящему с философическим спокойствием, если бы не считал долгом солдата разделять чувства своего капитана.
Новая береговая полоса, очертания которой совпадали с очертаниями бывшего правого берега Шелиффа, слегка закругляясь, тянулась с севера на юг. По-видимому, катастрофа, разразившаяся в этой части Алжира, пощадила берег Шелиффа. Он остался таким же, каким запечатлен на гидрографической карте, причудливо изрезанный, с купами могучих деревьев, с зеленым ковром лужаек. Только это был не берег реки, а берег неведомого моря.
Но глубоко взволнованный Сервадак едва успел отметить те разительные перемены, которые произошли вокруг. Дневное светило, как только оказалось в восточной части горизонта, сразу же скрылось с глаз, точно ядро, пущенное в море. Будь это под тропиками, — 21 сентября или 21 марта, когда солнце пересекает небесный экватор, — то и тогда переход от дня к ночи не совершился бы столь стремительно. День потух без сумерек, а следующий, возможно, наступит без утренней зари… Кромешная тьма мгновенно окутала все: землю, море, небо.
ГЛАВА ШЕСТАЯ,
приглашающая читателя принять участие в первой прогулке капитана Сервадака по его новым владениям
Читатель, уже знакомый с характером капитана Сервадака, человека отважного и склонного к приключениям, легко поверит нам, что капитан нимало не растерялся от всех этих чрезвычайных происшествий. Однако он воспринял их не столь безучастно, как Бен-Зуф, потому что всегда стремился вникнуть в причину явлений. Их последствия его мало заботили — лишь бы знать причину. По утверждению Сервадака, быть убитым пушечным ядром — сущие пустяки, раз уж вы досконально знаете, по каким правилам баллистики и по какой траектории летело ядро, угодившее вам прямо в грудь. Так относился он ко всем жизненным явлениям. Поэтому, уделив последствиям недавних событий столько времени, сколько ему позволял его беспечный нрав, Гектор Сервадак думал лишь об одном: как установить их причину.
— Что за черт, — воскликнул он, пораженный внезапно наступившей темнотой, — надо все-таки посмотреть на это днем… если только день или какое-нибудь подобие дня еще настанет. Будь я проклят, если знаю, куда девалось солнце!
— Господин капитан, — сказал Бен-Зуф, — дозвольте спросить, что же мы теперь будем делать?
— Останемся здесь, а завтра, если это самое завтра все же наступят, обследуем берег в западном и южном направлении и вернемся в гурби. Главное, это установить, куда зашли мы и что нам делать дальше, раз невозможно понять, что здесь стряслось. Стало быть, после того как мы обследуем берег с запада и юга…
— Если берег есть, — вставил денщик.
— И если есть юг, — добавил Сервадак.
— Так что можно лечь спать?
— Да, если можешь заснуть!
Получив разрешение начальства, Бен-Зуф, чье душевное спокойствие не нарушил даже этот день, столь богатый событиями, улегся в расщелине скалы, подложил ладонь под щеку и заснул глубоким сном неведения, который подчас безмятежней, чем сон праведника.
Капитан Сервадак отправился бродить по берегу нового моря, в его сознании возникали все новые и новые вопросы, от которых у него кружилась голова.
Прежде всего, каковы размеры катастрофы? Захватила ли она только часть Африки? Пощадила ли города Алжир, Оран, Мостаганем, так близко расположенные друг от друга? Должен ли Гектор Сервадак считать, что его друзья, его полковые товарищи, погибли во время наводнения, как и все многочисленное население побережья? Или же Средиземное море, переместившись вследствие какого-то сдвига земной коры, вторглось в устье Шелиффа и затопило только близлежащую часть Алжира? Этим в известной мере он мог объяснить исчезновение реки, но отнюдь не другие космические явления.
Еще одна гипотеза. А что, если средиземноморское побережье Африки вдруг передвинулось к экватору? Тогда Сервадаку удалось бы ответить на два вопроса сразу: почему солнце движется по новой дневной дуге и почему ночь наступила без сумерек; однако это не объясняло, почему двенадцатичасовой день сменился шестичасовым и почему солнце встает на западе и заходит на востоке!
«Достоверно одно, — повторял себе капитан Сервадак, — день сегодня продолжался только шесть часов и страны света, во всяком случае восток и запад, „сделали поворот на обратный курс“, как сказал бы моряк. Ну что ж, завтра увидим, когда солнце встанет, если только оно еще встанет!»
Капитан Сервадак уже начал сомневаться во всем.
К великой его досаде, за пеленой туч не удавалось рассмотреть небо с искрящимися на нем звездами. Как ни скудны были познания Сервадака в области космографии, он все же имел некоторое представление о главных созвездиях. Ему хотелось проверить, на прежнем ли месте Полярная звезда, или там теперь другая; это неопровержимо доказало бы, что Земля вращается вокруг новой оси и даже, может быть, в обратном направлении, а это уже само по себе объяснило бы многое. Но в тучах, таких густых, что, казалось, они грозят всемирным потопом, не было ни малейшего просвета, и ни одна звезда не явилась взору отчаявшегося наблюдателя.
Нечего было ждать и появления луны, потому что по причине новолуния она скрылась за горизонтом вместе с солнцем.
Каково же было удивление капитана Сервадака, когда, погуляв часа полтора, он увидел над горизонтом яркий свет, пробивавшийся сквозь плотную пелену туч.
«Луна! — вскричал он. — Да нет, невозможно. Неужели целомудренная Диана пошла по той же дорожке и восходит на западе? Нет! Это не луна. Она никогда не светит так ярко… А вдруг она приблизилась к земле?»
Действительно, эта планета, как бы ее ни называть, излучала такой мощный свет, что он проник сквозь толщу испарений, и на земле забрезжила настоящая заря.
«Уж не солнце ли это? — спрашивал себя капитан. — Но ведь прошло всего каких-нибудь полтора часа с тех пор, как оно закатилось на востоке! Однако, если это не солнце и не луна, то что же это? Болид чудовищных размеров? Тысяча чертей! Неужели же проклятые тучи так никогда и не рассеются?»
Затем Гектор Сервадак обратился к себе самому.
«Ну-с, позвольте вас спросить, — сказал он себе, — не лучше ли было в юности употребить хоть часть так глупо потраченного вами времени на изучение астрономии? Почем знать, а вдруг то, над чем я сейчас ломаю себе голову, на самом деле проще простого?»
Но он так и не проник в тайны нового неба. Свет огромной силы, отбрасываемый, очевидно, каким-то ослепительным диском гигантских размеров, почти час подряд заливал лучами верхние слои облаков. Затем, — и это было не менее странно, — вместо того чтобы описать дугу, подобно всем планетам, повинующимся законам небесной механики, и зайти на противоположной стороне горизонта, диск стал удаляться по перпендикулярной линии к плоскости экватора, а с ним исчез и мягкий сумеречный свет, такой приятный для глаз.
Кругом снова воцарилась полная тьма, так же как и в голове у капитана Сервадака. Он уже окончательно перестал что-либо понимать. Самые элементарные законы механики были нарушены: небесная сфера напоминала стенные часы, в которых вдруг испортилась главная пружина, ход планет противоречил закону всемирного тяготения, и не было никаких оснований рассчитывать, что солнце еще когда-нибудь появится на небосклоне.
Однако через три часа дневное светило взошло на западе, хотя его восходу не предшествовала заря; утренний свет выбелил груду темных облаков, день сменил ночь, а капитан Сервадак, сверившись со своими часами, установил, что ночь длилась ровно шесть часов.
Шестичасовой сон не мог удовлетворить Бен-Зуфа, неисправимого любителя поспать.
Сервадак растолкал его довольно бесцеремонно.
— Вставай, пора собираться в дорогу! — крикнул он.
— Эх, господин капитан, — отозвался Бен-Зуф, протирая глаза, — да ведь я еще не выспался, только-только закрыл глаза!
— Ты проспал целую ночь!
— По-вашему, это ночь?
— Конечно. Она продолжалась шесть часов, но что поделаешь, привыкай!
— Что ж, привыкну.
— В дорогу. Нам нельзя терять времени. Скорее вернемся в гурби, посмотрим лошадей да кстати спросим у них, как они полагают, чем все это объясняется?
— Они полагают, что их полагается чистить каждый день, — отвечал денщик, который не брезговал и каламбуром, — а они с вечера не чищены. Так что, господин капитан, придется сделать им полный туалет!
— Хорошо, хорошо, но поспеши с туалетом, и, как только ты их оседлаешь, мы отправимся в разведку. Узнаем по крайней мере, что осталось от Алжира!
— А потом?
— Потом, если не удастся попасть в Мостаганем с юга, мы повернем на восток к Тенесу.
Капитан Сервадак и его денщик пустились в обратный путь к гурби береговой тропинкой. Аппетит у них разыгрался, и по дороге они без стеснения утоляли его винными ягодами, финиками, апельсинами, которые свисали с деревьев. Разросшиеся молодые насаждения превратили местность в огромный и обильный плодовый сад, сейчас заброшенный, поэтому капитан Сервадак и Бен-Зуф могли не опасаться, что их привлекут к ответственности за покушение на чужую собственность.
Через полтора часа после того, как они покинули то место, где прежде находился правый берег Шелиффа, наши путники вернулись в гурби. Здесь все осталось в прежнем положении. Никто, очевидно, не заходил в их отсутствие; восточная часть местности казалась такой же безлюдной, как и западная.
Сборы были недолги. Бен-Зуф наполнил сухарями и холодной дичью свою походную сумку. Что до питья, то пресной воды было вдоволь. По равнине струилось множество прозрачных ручьев. В прошлом притоки реки, они теперь сами стали реками, впадающими в Средиземное море.
Через минуту Зефир (эту кличку носил жеребец капитана Сервадака) и Галета (так, в память о монмартской мельнице, назвал свою кобылку Бен-Зуф) были взнузданы и оседланы. Всадники проворно сели на коней и поскакали к Шелиффу.
Вследствие уменьшения силы тяжести их физическая сила возросла, как им казалось, чуть ли не в пять раз; соответственно возросла и сила лошадей. То были уже не простые четвероногие: подобно сказочным гиппогрифам, они неслись, едва касаясь копытами земли. К счастью, Гектор Сервадак и Бен-Зуф были хорошими наездниками, — они не только не сдерживали лошадей, но, ослабив поводья, еще больше подгоняли их.
Расстояние в восемь километров между гурби и устьем Шелиффа было преодолено в двадцать минут; затем, несколько умерив бег лошадей, всадники направились на юго-восток, по бывшему правому берегу реки.
Все здесь сохраняло тот же вид, что и прежде. Но только, как помнит читатель, суша по другую сторону реки исчезла и все пространство вокруг стало поверхностью моря. Итак, в ночь с 31 декабря на 1 января всю эту часть Оранской провинции возле Мостаганема, во всяком случае до самого горизонта, затопило море.
Капитан Сервадак превосходно знал местность. Когда-то он производил здесь геодезические съемки, и ему был знаком каждый уголок. Он поставил себе целью, обследовав возможно дальше окрестности, составить рапорт и послать его… Куда, кому, когда? Вот этого-то он и не знал.
За четыре часа, оставшиеся до вечера, всадники отъехали приблизительно на тридцать пять километров от устья Шелиффа. На ночь они сделали привал подле небольшой излучины прежней реки, куда вчера еще вливались воды ее левого притока, — реки Мины, теперь поглощенной новым морем.
За всю поездку они не встретили ни одной живой души, что было поистине удивительно.
Бен-Зуф кое-как приспособил место для ночлега. Лошадей стреножили и пустили пастись в густой прибрежной траве. Ночь прошла без происшествий.
На следующий день, 2 января, точнее говоря, когда по прежнему земному календарю должна была бы наступить ночь с 1 на 2 января, капитан Сервадак и его денщик снова сели на коней и продолжили разведку. Выехав на рассвете, они за шестичасовой день покрыли расстояние в семьдесят километров.
Границей местности, как и раньше, являлся бывший правый берег реки. Однако примерно в двадцати километрах от Мины значительная часть берега обрушилась, а с ней затонуло и местечко Суркельмиту вместе с восемьюстами жителей. И кто знает, не постигла ли та же участь более крупные города этой части Алжира, расположенные по ту сторону Шелиффа, — Мазаран, Мостаганем, Орлеанвиль?
Обогнув маленький залив, образовавшийся при обвале, капитан Сервадак оказался как раз напротив того места, где должен был находиться городок Амми-Мусса, носивший название Камис, когда там жило племя Бану-Ураг. Но от этого окружного центра не осталось и следа; исчез и пик Манкура высотой в тысяча сто двадцать шесть метров, у подошвы которого был расположен город.
На ночь наши разведчики сделали привал у обрыва, где раньше было крупное селение Мемунтюруа, которое исчезло бесследно; здесь их новые владения кончались.
— А я-то думал, что сегодня поужинаю и переночую в Орлеанвиле, — сказал капитан Сервадак, глядя на раскинувшееся перед ним мрачное море.
— Туда не добраться, господин капитан, — ответил Бен-Зуф, — разве что на лодке!
— А знаешь, Бен-Зуф, нам с тобой здорово повезло!
— Ну как же, господин капитан, мы к этому привычны! Увидите, мы еще придумаем, как перебраться через море, и погуляем по Мостаганему!
— Гм! Если мы на полуострове, а надо надеяться, что это так, то мы скорее заявимся в Тенес и там узнаем, что нового на свете!
— Пожалуй, сами расскажем, — весьма здраво заметил Бен-Зуф.
Когда через шесть часов солнце снова взошло, Сервадак увидел новые очертания местности.
От места их ночлега и к югу и к северу тянулась теперь береговая полоса. Прежнего берега Шелиффа больше не существовало. Здесь по еще свежей трещине в земле проходила новая граница расколовшейся равнины. Как уже сказано, не осталось и следа от селения Мемунтюруа. А когда Бен-Зуф взобрался на холм, стоявший неподалеку, он ничего не увидел, кроме моря. Земли не было. Следовательно, от Орлеанвиля, который прежде находился в десяти километрах отсюда на юго-запад, ничего не осталось.
Покинув место ночного привала, капитан Сервадак и его денщик двинулись дальше, вдоль новой границы, через обвалы и оползни, через растрескавшиеся поля, мимо деревьев, вырванных почти с корнем и повисших над водой, мимо старых олив, чьи причудливо изогнутые стволы словно были подрублены топором.
Сейчас всадники ехали медленнее: им постоянно приходилось делать крюк то из-за встречавшейся на их пути бухты, то из-за мыса, выдававшегося в море. Поэтому, проехав расстояние в тридцать пять километров, они только на закате достигли подножия гор Джи-Меджерды, являвшихся до катастрофы продолжением Малого Атласского хребта.
Теперь горный хребет круто обрывался, образуя над побережьем отвесную стену.
На другое утро, переправившись верхом через горное ущелье, капитан Сервадак и Бен-Зуф взошли пешком на одну из высоких вершин и, наконец, получили точное представление о том клочке алжирской территории, обитателями которой отныне являлись, по-видимому, они одни.
Новая береговая полоса длиной около тридцати километров простиралась от подошвы Меджерды до конца средиземноморского побережья. Эта местность не соединялась перешейком с Тенесом, — Тенес исчез бесследно. Итак, разведка местности показала, что наши герои находились не на полуострове, а на острове. Глядя с высоты, капитан Сервадак, к великому своему удивлению, обнаружил, что его со всех сторон окружает море, и куда ни устремлял он взгляд, он не встречал никаких признаков суши.
Этот остров, только что отторгнутый от алжирской земли, имел форму неправильного четырехугольника, почти треугольника, и периметр его можно было бы разложить на следующие слагаемые: сто двадцать километров вдоль бывшего правого берега Шелиффа; тридцать пять километров с юга на север до хребта Атласских гор; тридцать километров наискосок в сторону моря и сто километров вдоль бывшего побережья Средиземного моря. Итого — двести восемьдесят пять километров.
— Все правильно, — сказал капитан Сервадак, — но все-таки почему?
— Ба! Почему бы нет? — ответил Бен-Зуф. — Потому, что потому! Если уж так было угодно господу богу, надо смириться, господин капитан.
Они спустились к подошве горы, где лошади мирно пощипывали зеленую травку. В этот день они добрались до берега Средиземного моря, нигде не обнаружив следов бывшего здесь городка Монтенот. Он исчез, как и Тенес, не сохранилось даже развалин.
На следующий день, 5 января, они двинулись форсированным маршем вдоль средиземноморского побережья. Оно вовсе не осталось в неприкосновенности, как предполагал Сервадак, — не хватало четырех деревушек: Калаат-Шимах, Агмисс, Марабу и Пуэнт-Басс. Мысы, на которых они находились, не выдержав мощного сотрясения, оторвались от материка. Кроме того, наши путешественники убедились в том, что единственные люди на острове они сами, а фауна представлена только стадами скота, бродившими по полям.
Капитан Сервадак и Бен-Зуф потратили на объезд острова пять дней, считая по новому календарю, а в действительности два с половиной дня, считая по старому. Таким образом, они вернулись в гурби через шестьдесят часов после того, как оттуда выехали.
— Итак, господин капитан? — сказал Бен-Зуф.
— Итак, Бен-Зуф?
— Вот вы и стали генерал-губернатором Алжира!
— Алжира без населения!
— Вот так раз! Меня, значит, вы в расчет не принимаете?
— Кто же ты теперь?
— Население, господин капитан, население!
— А мое рондо? — вздохнул капитан Сервадак, устраиваясь на ночь. — Стоило ли-стараться!
ГЛАВА СЕДЬМАЯ,
в которой Бен-Зуф считает себя вправе сетовать на невнимание генерал-губернатора
Десять минут спустя «генерал-губернатор» и вверенное его заботам «население» уснули крепким сном в одной из каморок караульни, так как гурби пока еще представлял собой груду обломков. Однако Гектора Сервадака и во сне тревожила мысль о том, что, установив столько последствий катаклизма, он все еще не открыл его первопричину. И хотя капитан был не силен в космографии, он напряг свою память и вспомнил некоторые, казалось, забытые им основные законы этой науки. Тогда у него возник вопрос: не вызваны ли наблюдаемые им явления тем, что изменился наклон оси Земли по отношению к ее эклиптике?
Это могло бы объяснить перемещение морей и, вероятно, стран света, но не повлекло бы за собой ни сокращения дня, ни уменьшения силы тяжести на земле. Вскоре Сервадак отказался и от этой гипотезы, что его порядком мучило, ибо, как говорится, он зашел в тупик. По-видимому, чудеса еще не кончились, и возможно, какая-нибудь новая несообразность наведет его на правильный путь. По крайней мере он на это надеялся.
Наутро Бен-Зуф первым делом занялся приготовлением сытного завтрака. Пора, черт возьми, подкрепиться! Бен-Зуф и сам был голоден, как три миллиона алжирцев. Сейчас или никогда надо заморить червячка, покуда есть дюжина яиц, уцелевших после катаклизма, «вдребезги разбившего целую страну»! Да к этому бы еще полную миску кускуса, — ведь Бен-Зуф готовит его мастерски. Завтрак удастся на славу!
И вот плита на своем месте в караульне, медные кастрюли сверкают, словно только что вышли из рук лудильщика, а студеная вода ждет, чтоб ее налили из большой алькарацы, бока которой точно покрыты холодной испариной. Как только вода закипит, Бен-Зуф опустит в нее яйца и через три минуты получит яйца всмятку.
Огонь в плите развели в мгновение ока, и денщик по своему обыкновению замурлыкал солдатскую песенку:
Положил ли вдоволь соли
Ты в походный котелок?
А телятины поболе
На жаркое приберег?
Расхаживая взад и вперед по кухне, капитан Сервадак с любопытством наблюдал за хлопотами Бен-Зуфа: он подстерегал, как охотник подстерегает дичь, то новое явление, которое послужит разгадкой для всех предыдущих. Разгорится ли огонь в плите? Достаточно ли кислорода для горения, не изменился ли состав воздуха?
Да, огонь в плите разгорелся; Бен-Зуф раздул его своим, несколько учащенным, дыханием, и хворост, положенный на растопку, а затем и уголь запылали ярким пламенем. Стало быть, тут ничего особенного не произошло.
Поставив на огонь кастрюлю, Бен-Зуф налил ее водой и стал ждать, чтобы она закипела и можно было опустить в нее яйца, которые как будто состояли из одной скорлупы, так мало они весили.
Не прошло и двух минут, как вода в кастрюле закипела.
— Что за чертовщина! — воскликнул Бен-Зуф. — Огонь, что ли, стал жарче гореть!
— Не огонь стал жарче гореть, — ответил, подумав, капитан Сервадак, — а вода быстрее закипает.
И сняв со стены термометр Цельсия, он опустил его в кипяток.
Столбик ртути показал только шестьдесят шесть градусов.
— Вот, пожалуйста! — вскричал Сервадак. — Вода кипит при шестидесяти шести градусах, а ведь ей полагается кипеть при ста!
— Итак, господин капитан?
— Итак, Бен-Зуф, покипяти-ка яйца еще минут пятнадцать, да и тогда они едва ли сварятся!
— Да ведь они сварятся вкрутую!
— Нет, мой друг, — всмятку, и мы будем макать в них ломтики хлеба.
Причиной, вызвавшей это явление, было, очевидно, уменьшение высоты атмосферного столба, что совпадало с уже замеченным уменьшением плотности воздуха. Капитан Сервадак не ошибся. Давление атмосферы на поверхности земного шара понизилось примерно на треть; вот почему вода, оказавшись под меньшим давлением, кипела не при ста градусах, как раньше, а при шестидесяти шести. Совершенно так же кипела бы она на вершине горы высотой в одиннадцать тысяч метров над уровнем моря, и будь у капитана барометр, он бы давно установил, что атмосферное давление понизилось. Именно этим объяснялось и то, что голоса теперь звучали глуше, дыхание стало более учащенным, а кровеносные сосуды расширились, к чему Сервадак и Бен-Зуф уже успели приспособиться.
— И все-таки, — сказал себе капитан Сервадак, — вряд ли можно предположить, что наша стоянка переместилась на такую высоту, ведь море тут же, вот оно плещется у берегов!
В данном случае Гектор Сервадак сделал правильные выводы. Однако он по-прежнему не в состоянии был сказать, в чем же причина. Inde Irae!
[1] Тем временем яйца, пролежав в кипятке дольше обычного, почти сварились. То же самое произошло и с кускусом. Резонно заметив, что теперь придется начинать стряпню на час раньше, Бен-Зуф подал кушанья на стол.
При всей своей озабоченности Гектор Сервадак поел с большим аппетитом.
— Итак, господин капитан? — сказал Бен-Зуф, который всегда начинал беседу этими словами.
— Итак, Бен-Зуф? — отозвался Сервадак, привыкший отвечать так своему денщику.
— Что мы будем делать?
— Ждать.
— Чего же?
— Чтобы за нами приехали.
— Морем?
— Непременно морем, ведь наша стоянка превратилась в остров.
— Значит, господин капитан, вы полагаете, что товарищи наши…
— Полагаю, вернее надеюсь, что катастрофа разрушила только отдельные пункты на алжирском побережье, а стало быть, товарищи наши живы и невредимы.
— Что ж, господин капитан, будем надеяться.
— Генерал-губернатор, несомненно, пожелает уяснить себе, что произошло. Он, наверное, выслал из Алжира судно, чтобы обследовать побережье, и, смею думать, нас не забудут. А потому, Бен-Зуф, следи за морем и, чуть только покажется корабль, подай ему сигнал.
— А если корабль не придет?
— Тогда мы построим какое-нибудь суденышко и сами поедем туда, раз за нами никто не едет.
— Вот хорошо-то, господин капитан, так вы, значит, моряк?
— Моряком может стать каждый, когда это необходимо, — невозмутимо отвечал штабной офицер Сервадак.
С этих пор Бен-Зуф дни напролет стоял с подзорной трубой, не сводя глаз с горизонта. Но в поле зрения ни один парус не показывался.
— Ах ты племя берберийское! — сердито говорил Бен-Зуф. — Его превосходительство генерал-губернатор не больно беспокоится о нас!
К шестому января в положении наших островитян не произошло никаких перемен. Дата 6 января была датой прежнего календаря, действовавшего до того, как земные сутки сократились вдвое. Капитан Сервадак умышленно придерживался старого календаря, чтобы не потерять счет времени. Поэтому, хотя солнце на небосклоне островитян взошло и зашло двенадцать раз, капитан считал, что истекло только шесть дней с полуночи 1 января, с начала нового года. Для точного исчисления времени он пользовался своими карманными часами. Стенные часы с маятником, попав в условия, при которых вес предметов уменьшился, несомненно дали бы неправильные показания; а ход карманных часов зависит от действия пружины и не подчиняется силе тяжести, и, если только часы капитана Сервадака не испортились, они показывали время правильно даже теперь, после нарушения основных физических законов. В данном случае так оно и было.
— Шут его знает, — сказал Бен-Зуф, питавший некоторую слабость к изящной словесности, — сдается мне, господин капитан, что вы теперь смахиваете на Робинзона, а я вроде как Пятница. Уж не стал ли я негром?
— Нет, Бен-Зуф, — ответил капитан Сервадак, — пока еще кожа у тебя отличного белого цвета… с темным отливом!
— Бледнолицый Пятница? — сказал Бен-Зуф. — Это что-то не то, но мне так больше нравится!
Итак, 6 января, поскольку никто за ними не приехал, капитан Сервадак счел своевременным сделать то, что до него делали все Робинзоны: составить опись ресурсов питания, включая растения и животных, имевшихся в его владениях.
Остров Гурби, — таково название, данное ему капитаном Сервадаком, — занимал пространство примерно в три тысячи квадратных километров, иначе говоря — триста тысяч гектаров. Быков, коров, коз и овец было здесь довольно много, но подсчитать их пока не представлялось возможным. Дичь водилась в изобилии, и нечего было бояться, что она перекочует в другое место. Росли и хлебные злаки. Через три месяца можно будет собрать урожай пшеницы, кукурузы, риса и прочего.
Таким образом, «губернатор» острова, его «население» и обе лошади снабжены пищей вдоволь. Даже если на острове появятся новые поселенцы, они тоже будут вполне обеспечены.
С шестого по тринадцатое января шел проливной дождь. Небо беспрестанно застилали густые тучи, и плотность их не уменьшалась. Неоднократно разражалась сильная гроза — редкое явление в это время года. От внимания Сервадака не ускользнуло, что температура, как ни странно, все время повышается. Необыкновенно раннее лето! Оно началось в январе. Еще более поразительно было неуклонное, все возрастающее повышение температуры, словно земной шар непрерывно и равномерно приближался к солнцу!
По мере того как увеличивалось тепло, усиливался и свет, и если бы не густые облака, закрывавшие экраном небо, солнечное излучение воздействовало бы на все земное с совершенно небывалой мощью.
Читатель легко представит себе, в какое бешенство приходил Сервадак, не имея возможности наблюдать ни солнца, ни луны, ни звезд, ни единого уголка на небе, где он, вероятно, нашел бы ответ на свои вопросы, если бы туман рассеялся. Бен-Зуф попытался было успокоить капитана, проповедуя смирение, которое у него самого подчас переходило в безразличие, но встретил столь резкий отпор, что не решался больше вмешиваться. Поэтому он ограничивался тем, что исправно нес свою службу наблюдателя. Шел ли дождь, свистел ли ветер, бушевала ли гроза, Бен-Зуф денно и нощно стоял на посту, оставив себе только несколько часов для сна. Но тщетно глядел он на горизонт, — кругом все было так же неизменно пусто. Да и какой корабль мог бы бороться с этим бурным морем, выдержать натиск подобного шквала? Волна на море вставала на не бывалую высоту, и ураган носился по водам с ни с чем не сравнимой яростью. Поистине, явления, которыми сопровождался потоп в период вторичной формации Земли, когда вода на первозданной планете, испарявшаяся от ее внутреннего тепла, поднималась в парообразном состоянии в пространство, а затем сплошным потоком лилась обратно, вряд ли превосходили по своей силе описанные нами явления.
И вдруг 13 января потоп прекратился, как по волшебству. В ночь с тринадцатого на четырнадцатое последний бешеный порыв ветра рассеял последние тучи. Гектор Сервадак, шесть дней безвыходно просидевший в караульне, выбежал наружу, как только дождь прошел и ветер утих. Он поспешил к береговому утесу, чтобы самому занять наблюдательный пост. Прочтет ли он что-нибудь по звездам? Появится ли снова огромный диск, виденный им лишь одно мгновенье, в ночь с 31 декабря на 1 января? Откроется ли, наконец, загадка его судьбы?
Небо сияло. Сейчас ничто, даже легкая дымка, не скрывало блеска созвездий. Ночной купол раскинулся, как необъятная карта неба, и на ней обозначились такие далекие туманности, которые прежде астрономы видели только через телескоп.
Первым делом капитан Сервадак стал искать Полярную звезду, ибо в том, что касалось Полярной звезды, его знания были основательны.
Звезда нашлась, по стояла очень низко над горизонтом и, возможно, уже перестала служить центральным стержнем для всей звездной системы. Иначе говоря, если мысленно продолжить ось Земли, она больше не будет проходить через ту неподвижную точку, которую Полярная звезда обычно занимала в пространстве. И действительно, уже через час Полярная звезда заметно передвинулась, опустившись к горизонту, как будто она входила в одно из зодиакальных созвездий.
Следовательно, оставалось только установить, какая звезда заняла место Полярной, то есть через какую точку неба теперь проходит мысленно продолженная ось Земли. Несколько часов подряд капитан Сервадак наблюдал небо исключительно с этой целью. Новая Полярная звезда должна была стоять так же неподвижно, как и прежняя, посреди других звезд, которые в своем видимом движении совершают вокруг нее свой суточный оборот.
Вскоре капитан Сервадак обнаружил, что одна из звезд, расположенная очень близко к северному горизонту, как будто отвечает этим условиям неподвижности, сохраняя свое постоянное положение среди остальных. Это была звезда Вега из созвездия Лиры, та самая, которая вследствие прецессии — перемещения земной оси, обусловливающего постепенное перемещение точек равноденствия, — должна занять место Полярной звезды через двенадцать тысяч лет. А так как за две недели никак не могло пройти двенадцати тысяч лет, то оставалось сделать вывод, что ось Земли внезапно переместилась.
«Но тогда, — рассуждал сам с собой капитан Сервадак, — переместилась не только земная ось. Ведь если она проходит теперь через точку, так низко стоящую над горизонтом, стало быть, Средиземное море передвинулось в пояс экватора».
И он погрузился в размышления, блуждая взором по небу между ставшей теперь зодиакальным созвездием Большой Медведицей, от которой остался только хвост, торчащий из воды, и новыми, впервые увиденными звездами Южного полушария.
Восклицание Бен-Зуфа вернуло его на землю.
— Луна! — кричал денщик.
— Луна?
— Она самая, — отвечал Бен-Зуф в восторге, что видит вновь «спутницу ночей земных», как сказал бы поэт.
И Бен-Зуф указал пальцем на диск, поднимавшийся над горизонтов в точке, противоположной той, которую должно было бы в это время занимать солнце.
Луна ли это, или какая-нибудь другая малая планета, которая, приблизившись к Земле, казалась крупней? Капитан Сервадак попал бы в затруднительное положение, если бы его попросили ответить на этот вопрос. Он взял довольно сильную подзорную трубу, служившую ему при геодезических съемках, и навел ее на неизвестную планету.
— Если это Луна, — сказал он, — то надо признать, что она значительно дальше от нас, чем прежде! Теперь ее расстояние от Земли исчисляется не тысячами, а миллионами лье!
После тщательного наблюдения капитан Сервадак уверился в том, что перед ним не Луна. Он не находил на этом потускневшем диске знакомой игры света и тени, придающей Луне сходство с человеческим лицом. Он не обнаружил никаких следов равнин или морей, ни тех борозд, которыми окружен, словно светлыми лучами, великолепный лунный кратер Тихо.
— Ну нет, это не Луна, — сказал он.
— Почему же? — спросил Бен-Зуф, чрезвычайно дороживший своим открытием.
— Потому что у этого светила есть свой спутник, своя маленькая луна!
И в самом деле: в поле зрения подзорной трубы появилась довольно ясно различимая светящаяся точка; так иногда выглядит какой-нибудь спутник Юпитера, наблюдаемый с помощью не очень сильного оптического прибора.
— Но если это не Луна, то что же это такое? — вскричал капитан Сервадак, топнув ногой. — Это не Венера и не Меркурий, — у них нет спутников! И тем не менее это некая планета, орбита которой находится внутри орбиты Земли, — ведь она тоже сопровождает Солнце в его видимом движении. Тьфу ты, пропасть! Если это не Венера и не Меркурий, то это может быть только Луна, а если это Луна, то где и за каким чертом она стащила себе спутника?
ГЛАВА ВОСЬМАЯ,
где речь идет о Венере и Меркурии, которые угрожают стать «камнем преткновения» в межпланетном пространстве
Скоро снова взошло солнце, и рой звезд померк в его ослепительных лучах. Продолжать наблюдения было уже невозможно. Пришлось отложить их до ночи, если только небо не будет облачным.
Что до диска, свет которого проник ночью сквозь пелену облаков, то капитан Сервадак тщетно искал его следы. Он исчез либо потому, что отдалился на очень большое расстояние, либо потому, что по ходу своего движения отклонился в сторону, оказавшись вне поля видимости.
Наступила поистине прекрасная погода. Ветер перебросился на запад, вернее, туда, где раньше находился запад, а затем совершенно утих. Солнце аккуратно всходило на новом горизонте и заходило с противоположной стороны. День и ночь с математической точностью сменялись ровно через шесть часов, так как солнце не отклонялось от линии нового экватора, проходившего теперь через остров Гурби.
При этом температура воздуха непрерывно возрастала. Капитан Сервадак по нескольку раз в день справлялся с термометром, висевшим у него в комнате, и 15 января установил, что термометр показывает в тени +50o по Цельсию.
Разумеется, пока гурби еще не был поднят из развалин, Сервадак и Бен-Зуф приспособили под жилье лучшую комнату в караульне. В первые дождливые дни ее каменные стены защищали от ливней, а теперь спасали от полуденного зноя. Жара становилась тем нестерпимей, что солнце светило при совершенно безоблачном небе и, пожалуй, даже Сенегалия и экваториальная часть Африки никогда еще не подвергались такому беспрерывному жару солнечных лучей. Если бы температура продолжала держаться на том же уровне, то выгорела бы вся растительность острова.
Верный своим привычкам, Бен-Зуф не выказывал удивления по поводу нестерпимой жары, но пот, катившийся с него градом, был красноречивей всяких слов. Не вняв уговорам капитана, он отказался покинуть свой наблюдательный пост на береговом утесе и добросовестно продолжал поджариваться на солнце, не спуская глаз со Средиземного моря, безмятежно-спокойного, как озеро, и по-прежнему пустынного. Если Бен-Зуф мог безнаказанно выносить отвесные лучи полуденного солнца, то верно потому, что кожа у него была дубленая, а череп бронированный.
Однажды, увидев Бен-Зуфа «на вахте», капитан Сервадак заметил:
— Ах вот оно что! Оказывается, ты родился в Габоне?
На что получил ответ:
— Никак нет, господин капитан, на Монмартре, но там в точности как здесь!
А уж если наш доблестный Бен-Зуф утверждал, что на милом его сердцу Монмартрском холме тропический климат, то спорить было бесполезно.
Палящая жара повлияла, разумеется, и на растительность острова Гурби; последствия изменения климата сказались на всей природе. В несколько дней соки, устремившись от корней к кронам деревьев, пробудили жизнь даже в самых верхних ветвях; лопнули почки, появилась листва, расцвели цветы, созрели плоды. То же самое происходило с хлебными злаками. Маис и пшеница росли буквально на глазах, густая трава ковром покрывала луга. Сенокос, жатва и сбор плодов совпали: быстротечное лето и осень стали одним временем года.
Жаль, что капитан Сервадак не разбирался в космографии хоть немного лучше! Он бы сказал:
«Если наклон земной оси изменился и если, судя по всем данным, земная ось образует прямой угол с эклиптикой, то теперь у нас установится такой же порядок, как на Юпитере: вместо смены времен года установятся пояса с постоянным климатом, в которых зима либо весна, лето либо осень будут продолжаться вечно».
Затем Сервадак непременно добавил бы:
«Но, клянусь винами Гасконии, не пора ли узнать, чему мы обязаны такими переменами?»
Однако столь ранний урожай ставил Сервадака и Бен-Зуфа в затруднительное положение. Дел было так много, что рук не хватало; не помогла бы и поголовная мобилизация всего «населения» острова. Кроме того, необычайная жара мешала работать без перерыва. Правда, островитяне считали, что время терпит. Запасы в Гурби были в изобилии, к тому же сейчас при спокойном море и ясной погоде можно было надеяться, что у острова появится корабль. Обычно в этой части Средиземного моря царило оживление: сюда заходили либо французские корабли, несущие службу у берегов, либо каботажные судна различных государств, которые поддерживали постоянную связь с самыми отдаленными уголками побережья.
Островитяне рассуждали правильно, а все-таки на море почему-то не показывался ни один корабль, и Бен-Зуф без всякой пользы испекся бы заживо на раскаленных скалах, если бы его не спасал сооруженный им зонт.
Тем временем капитан тщетно пытался восстановить в своей памяти познания, полученные в коллеже и Военно-инженерном училище. Он погрузился в расчеты, с ожесточением стремясь точно установить новое положение земного сфероида в мировом пространстве, но так и не преуспел в этом. А между тем он должен был бы прийти к мысли, что если Земля теперь вращается вокруг своей оси в обратном направлении, то соответственно изменилось и ее движение вокруг Солнца; следовательно, продолжительность года также стала иной: она либо увеличилась, либо уменьшилась.
Действительно, Земля явно приближалась к дневному светилу. Ее орбита, очевидно, сместилась, что подтверждалось не только непрерывно растущим повышением температуры, но и новыми наблюдениями капитана Сервадака, показавшими, что земной шар приближается к своему центру притяжения.
Дело в том, что теперь диаметр Солнца был вдвое больше по сравнению с солнечным диском, виденным с Земли невооруженным глазом до наступления катастрофы. Такой громадный диск можно было бы наблюдать с поверхности Венеры, то есть с расстояния в двадцать пять миллионов лье от Солнца. Отсюда следовало, что Земля удалена теперь от Солнца только на двадцать пять миллионов лье вместо прежних тридцати восьми миллионов. Оставалось узнать, не сократится ли еще больше расстояние между Землею и Солнцем; в таком случае, потеряв равновесие, земной шар будет притянут Солнцем. И это было бы гибелью Земли.
В те ясные дни вести наблюдение за небом не составляло никакого труда, но и ночи стояли такие ясные, что перед Гектором Сервадаком открывался целый мир светил во всем его великолепии. Звезды и планеты были рассыпаны по небу, словно светящиеся буквы необъятной азбуки вселенной, которые капитан, как ни бился, не мог сложить в слова и строки. Разумеется, Сервадак не открыл бы ничего нового ни в величине звезд, ни в их удаленности друг от друга. Известно, что Солнце, стремящееся к созвездию Геркулеса со скоростью шестидесяти миллионов лье в год, до сих пор приблизилось к нему лишь на ничтожно малый отрезок всего пути, настолько велико расстояние между ним и этим созвездием. То же самое можно сказать и об Арктуре, несущемся в мировом пространстве со скоростью двадцати двух лье в секунду, иначе говоря, втрое быстрее Земли.