А трассер они отстрелили лихо! На шлюпе хороший стрелок. Жаль, пилот не очень – маневрирование из рук вон… хотя какое там у шлюпа маневрирование!

«Гадюка» вилась вокруг шлюпа, уходила из-под выстрелов и стреляла сама – неторопливо, аккуратно, отстреливая вооружение, но щадя кораблик. Силы настолько неравны… представляю, как забавляются сейчас иллы, как наслаждаются зрелищем… вот только интересно, что ж это они на меня внимания не обращают?! Шлюпом увлеклись? – простите, не верю! Они, конечно, гады все и сволочи – но ведь не дураки.

Ага… вот оно! Спасибо Чаку, поставившему мне новую, не пошедшую пока еще в серию разработку пещерников: в режиме гравитационного поиска сканер выдал занятную и все объясняющую картинку.

Два звена истребителей летят наперехват. Почему я сразу не подумала?! Сталкивалась ведь уже с такими невидимками!

Я расправилась с ними в три секунды. По короткой очереди с каждого борта… наверное, они здорово удивились в свои последние мгновения. Что ж, сами виноваты! Глупо рассчитывать, что через год с лишним после применения нового оружия на него еще не нашли управу.

Шлюп уже не сопротивляется, «гадюка» заходит на абордажную позицию… ничего, тем лучше! Они рассчитывали, что истребители задержат меня, и теперь потеряют драгоценные секунды на разворот. Секунда, две… я уже вышла на огневую дистанцию, а «гадюка» еще разворачивалась, и… я заорала от восторга, увидев… заорала и нажала сразу на все, что могло стрелять с правого борта. Ай да лэмми! Их стрелок разбил подбрюшный щит «гадюки», и топливные баки оказались открыты. Какой получился фейерверк! Никогда у меня не было такой быстрой победы. Еще бы… пришла-то почти что на готовенькое!

Шлюп тряхнуло… слишком близко от разлетевшейся на кусочки «гадюки». Связи нет. Подлетаю ближе. Конечно, антенны разбиты… но световая-то связь у них должна быть?!

«Готов оказать помощь», – просигналила я.

Наверное, с полминуты шлюп не подавал никаких признаков, что мой сигнал принят. Я успела испугаться. Я подумала, что иллы могли изобрести что-то новенькое, и на шлюпе не осталось живых. Но шлюп все-таки ответил. Тусклыми, едва заметными вспышками – аварийную энергосеть запускали, поняла я, – лэмми потребовали представиться.

Однако… им не все равно, кто их спас? Они рассчитывают справиться сами? Идиотизм. Или – гордость. Хм… уважаю.

«Капитан Три Звездочки, Нейтрал», – отсигналила я. И добавила, поморщившись при мысли об охватившем большинство капитанов Нейтрала ажиотаже: «СБ Конгломерата». Какой смысл таиться от союзников, если враги все равно знают?

«Готов к стыковке», – просигналил шлюп.

Уважаю, снова подумала я, заходя на стыковку. Шлюп мягко ткнулся в бок моего кораблика. Люк открылся с надсадным скрежетом.

С 1865 года в ее дневниках, куда она обыкновенно заносит все читаемые ею книги, начинают попадаться указания на книги из новой области, которой она до тех пор очень мало интересовалась – из области политической экономии и социальных наук. До сих пор Джордж Элиот читала по преимуществу книги по общим вопросам философии, истории и литературы; теперь же она принялась за такие книги, как «Политическая экономия» Милля, «Из жизни радикала» Бамфорда, «Положение рабочего класса» Фаусетта, «Социальная наука» Конта. Все это чтение служило ей подготовкой к новому задуманному ею роману – «Феликс Гольт, радикал». Джордж Элиот писала его под постоянным гнетом головных болей и общей физической слабости; может быть, этим отчасти объясняется то, что этот роман вообще слабее других ее романов. Он очень растянут, и к нему, неизвестно ради чего, приплетена запутанная и неинтересная история перехода наследства из одной линии в другую.

– Приветствую, Три Звездочки. – Молодой лэмми смотрит снизу вверх одним глазом. Другой тонет под вспухшей, почерневшей скулой. Здорово его приложило. – Я старший группы и сейчас за капитана. Мы можем воспользоваться твоим медкомплексом?

– Само собой, – буркнула я. Ох уж эта лэммийская церемонность!

Главный интерес романа сосредоточивается на личности самого Феликса Гольта, радикала. Он вышел из народа, и, хотя ему удалось получить высшее образование, он отказывается от представлявшейся ему карьеры, возвращается в деревню и делается простым часовщиком. Ему кажется, что приносить настоящую пользу народу можно только живя среди этого народа и составляя лично часть трудовой массы. Поэтому он решил навсегда остаться верным своему ремеслу часовщика, и, когда любимая им девушка делается обладательницей большого состояния, он убеждает ее отказаться от наследства, находя, что богатство несовместимо с его принципами и что истинный радикал должен быть беден. Феликс Гольт – самый симпатичный из всех мужских характеров Джордж Элиот и наиболее жизненный из них. Он встает перед нами во весь рост, со всеми его достоинствами и недостатками. Своим пренебрежительным отношением к общепринятым обычаям и к собственной внешности, своими резкими манерами и отрицанием искусства он несколько напоминает наших нигилистов прежнего типа. Он очень односторонен и прямолинеен, но в то же время в нем столько молодой энергии, столько добродушия и искреннего желания блага людям, что ему невольно прощаешь все его резкости, даже отрицание Байрона.

В свой медблок они уложили капитана. Он, на мой взгляд, был не в самом тяжелом состоянии. Но он – единственный взрослый на шлюпе. И – их учитель. Наставник. Хотела бы я знать, что скажет он им, когда придет в себя.

А стрелок уже умирал, когда его донесли до моего медблока. И второму стрелку тоже становилось все хуже. Облитый по обожженной коже регенератором, накачанный стимуляторами, блокаторами и черт знает чем еще – он оставался в сознании. Он проскрипел чуть слышно, поймав мой взгляд:

Радикализм его, впрочем, довольно безобидного свойства: он не мечтает ни о каких переворотах, а хочет только принести посильную пользу рабочему классу, из которого он сам вышел, и заботится, главным образом, о распространении знаний среди рабочих.

– Ничего… я ничего… я подожду.

Феликс влюбляется в воспитанницу местного пастора, Эдиту Лайон —хорошенькую, но пустую и тщеславную девушку, не признающую никаких серьезных интересов и выше всего на свете ценящую изящество и внешнюю красоту. Понятно, что при первой встрече она была шокирована внешностью Феликса и его резкими манерами, его же возмущала ее чопорность и пустота. Но мало-помалу они сближаются, и под влиянием Феликса молодая девушка совершенно преображается и проникается его радикальными идеями. Увлечение идеями идет, разумеется, рука об руку с увлечением их проповедником, и в конце концов изящная барышня делается женой простого часовщика и из любви к нему отказывается от неожиданно выпавшего на ее долю громадного наследства.

– Лазерные батареи? – спросила я. Обожженный мальчишка утвердительно дрогнул веками. Мальчишка. И другой не старше. Да и этот, с позволения сказать, капитан…

История любви Феликса и Эдиты составляет лучшую часть романа. Все остальное очень растянуто и местами просто скучно, чего нельзя сказать про первые романы Джордж Элиот.

– Диагностику корабля уже закончили? – Я покосилась на закрывшего глаза стрелка, на притулившегося рядом пилота – сломанная рука примотана к телу, кожа на скуле свезена… глупость ты сморозила, Альо, и так все ясно. – Или еще не начинали?

Глава V

– Рули разбиты, – неожиданно чистым, звонким голосом сказал пилот. – Движок сбоит. Не пойму, почему.

«Миддлмарч» и «Даниэль Деронда». – Смерть Льюиса.

– Щиты выжжены. И вооружение… начисто. – Стрелок пожевал губами, сморщился. – Вода есть?

– Есть, – сглотнув, ответил капитан. – Сейчас… я принесу.

Он вышел. Я – следом.

Джордж Элиот находилась теперь на вершине своей литературной славы. Романы ее расходились в громадном количестве экземпляров и переводились на иностранные языки; каждое ее новое произведение составляло целое событие в литературном мире, о нем говорили и писали во всех газетах и журналах. Джордж Элиот отовсюду получала самые восторженные письма по поводу своих сочинений; самые выдающиеся английские писатели и ученые искали ее знакомства. Но все это нисколько не повлияло на нее, и, сделавшись знаменитой писательницей, она осталась такой же застенчивой, скромной и задумчивой, молчаливой женщиной, какой была 15 лет тому назад. Она сохранила все свои старые привязанности и с такой же благодарностью, как раньше, относилась ко всякому, самому ничтожному, выражению симпатии к себе. Ее прежнее болезненное недоверие к своим силам не покидает ее и теперь, несмотря на то что она достигла столь многого. Она постоянно сомневается в том, что ее вещи имеют действительно какое-нибудь значение. Если бы Джордж Элиот вообще не отличалась такой глубокой правдивостью, можно было бы положительно заподозрить ее в неискренности, читая, например, следующее письмо, написанное вскоре после появления в свет одного из ее романов («Даниэль Деронда»), имевшего почти небывалый в английской литературе успех. Она пишет Фредерику Гарриссону: «Я Вам ужасно благодарна за Ваше письмо. Оно много содействовало тому, чтобы вывести меня из чрезвычайно подавленного состояния духа, в которое меня повергало сознание моей полной бесполезности. Вы не можете себе представить, до чего меня угнетает сомнение в том, имею ли я вообще право высказывать людям свои взгляды; это сомнение всегда страшно парализует мою энергию». Вот какие мысли наполняли душу Джордж Элиот в то время, как имя ее гремело по всей Англии и она единогласно признавалась всеми одной из величайших писательниц нашего времени.

– Баки отстрелили. – Мальчишка-капитан старался говорить спокойно, очень старался. – И батареи. Ни воды, ни энергии.

– Сколько вас?

Мы уже говорили, что слава сама по себе не дала ей особенного счастья и удовлетворения. Напротив, ее чрезвычайно утомляла ее обширная корреспонденция и контакты с массой чужих людей, являвшихся к ней, чтобы выразить ей свои восторги по поводу ее произведений. Она любила уединение, и это было одной из причин ее частых путешествий вместе с Льюисом. Они иногда уезжали на три-четыре недели, просто чтобы освежиться и отдохнуть от лондонского шума.

– Пятьдесят курсантов и наставник. Обычный учебный рейс.

Угу… самое время сигналить о помощи.

Достигнув славы, Джордж Элиот с таким же рвением, как в молодости, продолжала заниматься своим образованием. Она свободно читала почти на всех европейских языках, и чтение древних классиков в оригинале было одним из ее любимейших наслаждений. В дневниках ее постоянно встречаются указания на чтение Гомера, Эсхила, Аристофана, Платона и Аристотеля. Она чувствовала также сильный интерес к естественным наукам и много читала по этой отрасли знания. Из современных философов она особенно ревностно изучала Конта и Спенсера. Замечательно, что ее неутомимая жажда знания и любовь к умственным занятиям нисколько не ослабевала с годами. Пожилая сорокасемилетняя женщина пишет мисс Геннель такое письмо: «Нет, я не чувствую, чтобы мои способности начали притупляться. Напротив, я теперь более чем когда-либо в жизни способна наслаждаться всем на свете, и в особенности всякого рода умственными занятиями. Наука, история, поэзия – я не знаю, которая из них более привлекает меня к себе, а между тем осталось так мало времени для изучения их! Я только в прошлом году выучилась испанскому языку, и для меня со всех сторон открылись новые перспективы. Это заставляет меня с грустью думать о том, сколько времени у меня потрачено даром в дни моей молодости, и как бы я была счастлива теперь, если бы могла вернуть это время! Я, кажется, могла бы наслаждаться всем, всякой отраслью знания, начиная с арифметики и кончая археологией, если бы впереди у меня было еще много лет жизни. Но мне осталось прожить немного… Я стараюсь покориться этому, но искреннее, непритворное смирение дается нелегко».

– Пойдем ко мне. Подумаем, что делать. И прихвати кого-нибудь взять воды.

В начале 1869 года Джордж Элиот принялась за новый роман из провинциальной жизни, «Миддлмарч». Первоначально этот роман должен был быть только картиной провинциальных нравов; затем Джордж Элиот задумала ввести в него новое лицо, молодого врача Лейдгэта, который мечтает двигать вперед науку и произвести разные реформы в постановке медицинского дела, но в конце концов гибнет в борьбе с рутиной и непониманием, господствующими в окружающей среде. Она принялась за чтение разных медицинских книг, и это изучение медицины шло рука об руку с работой. Но дело плохо подвигалось вперед, и она на время оставила его. В конце 1870 года она пишет в своем дневнике, что начала писать новую повесть, «Мисс Брук», и прибавляет, что сюжет этой повести давно уже пришел ей в голову, и она почти в самом начале своей литературной карьеры уже думала о нем, но другие сюжеты постоянно вытесняли его из ее души. Когда уже довольно значительная часть «Мисс Брук» была написана, она решила ввести эту повесть в ранее задуманный ею роман из провинциальной жизни, и результатом этого соединения стал такой бесконечно длинный роман, как «Миддлмарч».

Лэмми окинул мою рубку быстрым взглядом и молча стал рядом с пассажирским креслом. Там, в кресле, лежит дипломат Чака. Похоже, у мальчишки и мысли не возникло освободить место. Он ведет себя со мной, как со старшим, осенило меня. Признает мое право командовать. Мальчишка после первого в жизни боя. Лэмми не ахти какие бойцы. Не трусы, нет. Просто насилие не в их характере.

– Я иду на Землю, – сказала я. – Точка прыжка в четырех минутах отсюда. Моей мощности не хватит тащить вас долго. Минут десять от силы. – Лэмми умны. Пусть курсант подумает со мной вместе. Может, найдет решение, которого я не вижу. – До Нейтрала час лету. До Земли тоже около того. Бросать вас здесь я не хочу. Взять к себе – рада бы, да некуда. И сигналить о помощи боюсь. Первым вполне может откликнуться еще один илл.

Зная, каким образом писался «Миддлмарч», нам становятся понятными его главные недостатки: он страшно растянут, и в нем нет никакого единства действия. Это, собственно, не один, а целых три романа, не имеющих никакой органической связи друг с другом: история Доротеи, история Лейдгэта и история Бюльстрода, каждая из которых могла бы составить достаточный материал для отдельного романа, а вместе они только мешают друг другу и утомляют читателя.

– А разве у тебя нет мгновенного передатчика? – спросил мальчишка.

Самая интересная часть романа – это, несомненно, история Доротеи Брук. Доротея является одной из лучших (если не самой лучшей) из всех созданных Джордж Элиот женских фигур. Это восторженная молодая девушка, которая горит желанием сделать что-нибудь хорошее, посвятить свою жизнь какому-нибудь великому делу и совершенно не знает, каким образом осуществить свои стремления. Получив воспитание в обыкновенном пансионе для девиц, она совершенно необразованна и сама не может найти себе никакого выхода, а кругом нее все люди, не задающиеся никакими высокими целями, живущие исключительно личными интересами и совершенно не понимающие ее порывов и стремлений. В то время как Доротея раздумывает над мучительным вопросом «что делать?», на миддлмарчском горизонте появляется новое лицо – пожилой ректор Кэзобон, занимающийся учеными исследованиями и посвятивший всю свою жизнь работе над сочинением «Ключ ко всем мифологиям». Знакомство с ним было настоящим откровением для Доротеи. Наконец-то она встретила человека, стоящего выше житейских мелочей и занимающегося таким высоким делом, как наука! Ей казалось, что Кэзобон должен все знать, все понимать, на все может дать ответ и что он не говорит о высоких вещах только потому, что считает всех окружающих недостойными этого. Приобрести его доверие, быть ему поддержкой и помогать ему в его трудах, в которых он несомненно откроет миру великие новые истины, – это представляется ей величайшим счастьем, и она с радостью принимает его предложение стать его женой. В своем ослеплении она не замечает, что некрасивый старый ученый, казавшийся ей воплощением возвышенной мудрости, – просто сухой и ограниченный педант, не интересующийся ничем, кроме своей мифологии, и совершенно неспособный удовлетворить ее нравственным запросам.

– Компактные мгновенные передатчики – одна из сказочек о свободных капитанах, – вздохнула я. – Передатчик, способный послать сообщение быстрее света, монтируется на орбитальной станции. Он раз в десять, наверное, больше вашего грузовика серии «супер». И, кстати, его сигнал тоже имеет определенную скорость… и к тому же довольно сильно рассеивается. Есть только один способ передать информацию мгновенно. Мысль. Но с этим – к иллам.

– А говорят, у свободных капитанов, – разочарованно понурился лэмми.

– У иллов, – повторила я. – У меня – нет. Клянусь.

Кэзобон нарисован с такой удивительной меткостью, что в Англии имя его сделалось нарицательным. Он благосклонно принимает восторженное поклонение молодой девушки своей особе, но в то же время ни на минуту не теряет сознания своего бесконечного превосходства над ней. Когда она начинает высказывать ему какие-нибудь свое задушевные мысли, он в ответ на это читает ей лекцию о том, какие секты в древности высказывали подобные же мысли. Когда Доротея передает ему свои планы о постройке образцовых жилищ для фермеров, он начинает ей рассказывать, какие жилища были у древних египтян. Но Доротею все это не смущает, не смущает ее также и общее негодование, возбуждаемое ее браком во всех окружающих, которые понять не могут, что за охота такой красивой и привлекательной молодой девушке, как Доротея, выходить замуж за такого смешного старого сморчка, как Кэзобон. Ей кажется, что она одна способна оценить величие души Кэзобона и что совместная жизнь с ним откроет ей целый новый мир, полный самых возвышенных интересов. Но вот она выходит за него замуж и к ужасу своему убеждается, что все ее мечты о новом мире и о деятельности были совершенно напрасны. Мистер Кэзобон обучил ее греческой азбуке и произношению для того, чтобы она могла читать ему вслух и делать для него выписки, не понимая ни одного слова из того, что она пишет и читает. Более основательное и осмысленное изучение греческого языка или какой-либо другой отрасли знания он считал для нее бесполезным. Итак, вся ее новая деятельность заключалась только в механическом чтении и списывании. Сам мистер Кэзобон при ближайшем знакомстве оказался совсем не тем, каким она себе его представляла. Несмотря на всю свою ученость он так же мало понимал Доротею, как и ее миддлмарчские родственники, и жизнь ее с ним была так же одинока, так же лишена всякого серьезного содержания, как и ее девическая жизнь. Взаимные отношения Доротеи и Кэзобона, постепенное разочарование молодой женщины в своем муже и ее увлечение молодым художником Владиславом – все это изображено Джордж Элиот с необыкновенной художественностью и правдивостью, и ради этих страниц ей можно простить даже затянутость «Миддлмарча».

– А илл мог быть на связи, когда ты его подстрелила, – наконец-то осознал мальчишка. – И сюда уже летит… мститель.

– Того и боюсь, – честно сказала я. – Я могу протянуть вас через прыжок, а там вызовем помощь. С Земли.

Второй муж Доротеи, Виль Владислав, – даровитый молодой человек, который бросается из стороны в сторону, берется и за искусство, и за журналистику, и в конце концов делается политическим деятелем и депутатом в парламенте; Джордж Элиот, очевидно, описывала Льюиса, когда создавала этот тип, но надо думать, что Льюис в действительности был гораздо глубже и симпатичнее, чем он вышел в описании своей жены, которая, впрочем, и не хотела давать его портрет в Виле, а только воспользовалась некоторыми чертами его характера.

Лэмми быстро взглянул мне в лицо и опустил глаза.

– А через прыжок к Элэммадину ты не можешь нас протащить?

Второе замужество Доротеи так же мало удовлетворяет читателя, как внезапная смерть Мэпи в «Мельнице на Флоссе». Невольно спрашиваешь себя: неужели это и есть исход всех ее порывов и стремлений, неужели такая женщина, как Доротея, удовлетворится тем, что будет любящей женой и матерью? Вообще, все героини Джордж Элиот кончают тем, что обзаводятся семейством и успокаиваются на этом. Во многих своих романах она выводит тип девушки-идеалистки, стремящейся к чему-то высшему, мечтающей о том, чтобы жить для других и делать какое-нибудь полезное дело. Таковы Мэпи в «Мельнице на Флоссе», Доротея и Ромола. Но все они в конце концов ограничивают свою деятельность узким кругом семьи. Даже Дина в «Адаме Биде», сделавшись женой Адама, отказывается от проповеди. В жизни Джордж Элиот тоже не была особенно горячей поборницей женского вопроса. Она, конечно, стояла за то, чтобы женщины наравне с мужчинами имели возможность получать высшее образование, и, когда в Кембридже открылась женская коллегия, Джордж Элиот тотчас же послала туда довольно крупное пожертвование от имени автора «Ромолы». Ей казалось, что для того, чтобы изменить свое положение в обществе, женщины первым делом должны выучиться работать и перестать быть во всем дилетантками. Но, горячо ратуя за право женщин на высшее образование, она в то же время не особенно сочувствовала так называемой «женской эмансипации» и считала, что семья есть главное дело женщины. Характерно, что, хотя сама она всю свою жизнь прожила в незаконном сожительстве с Льюисом, она всегда стояла за нерасторжимость брака, и мы видим, что ни одна из героинь ее романов не решается разойтись с мужем, как бы тяжело ей ни жилось с ним. Ромола, Доротея, Гвендолина в «Даниэле Деронде» – все они несут свой крест до тех пор, пока смерть не приходит им на помощь и не избавляет их от ненавистных супругов.

– А до прыжка сколько лететь? – криво усмехнулась я.

Лэмми сник.

Большая часть «Миддлмарча» была написана в уединенной маленькой деревеньке Таттерлис в Гэмпшире, куда Джордж Элиот отправилась, чтобы отдохнуть и укрепить свои нервы. Она прожила несколько месяцев вместе с Льюисом, не видя никого из знакомых и наслаждаясь тишиной и мирной деревенской природой. Это удаление на лоно природы принесло ей такую пользу и так укрепило ее здоровье, что, вернувшись в Лондон, она решила купить себе маленькое поместье, чтобы иметь возможность проводить там часть года вдали от Лондона. Чем старше она становилась, тем ей делалось труднее предпринимать небольшие поездки за границу, какие они раньше так часто делали с Льюисом, а потребность в отдыхе и перемене обстановки была еще сильнее, чем прежде. Поэтому они купили себе деревенский дом в местечке Витлей в Сюррее.

– Прости, Три Звездочки. Я не подумал.

Джордж Элиот была очень довольна своим новым домом. Она пишет оттуда миссис Конгрэв: «Моя новая резиденция мне ужасно нравится. Представьте себе меня сидящей с моим писанием на коленях и теплой бутылкой в ногах[5] у открытого окна, откуда прелестный вид на цветник и на дальние зеленеющие холмы. В этом положении я провожу все утро. Мы обедаем в два часа, а в четыре, когда приносят чай, я начинаю читать вслух. В шесть часов мы идем гулять в поле и наслаждаемся зрелищем необъятного неба и широкого горизонта, расстилающегося вокруг нас со всех сторон. В восемь часов мы обыкновенно уже возвращаемся домой и наполняем наши вечера химией, физикой и другими премудростями; иногда же мы предаемся легкомыслию и читаем Альфреда Мюссе или что-нибудь в этом роде…

– Было б хоть тут не так пусто, – буркнула я.

И, словно по заказу, рядом вынырнул из прыжка корабль.

…Многие знакомые удивляются, как мы можем так долго жить в полном уединении, но дело в том, что мы никогда не бываем одни, хотя и не видим никого из людей».

Земная прогулочная яхта.

Её-то как сюда занесло?!

Следующий роман Джордж Элиот, «Даниэль Деронда», появился четыре года спустя после «Миддлмарча», в 1875 году. За эти четыре года в жизни Джордж Элиот, как и всегда, не было никаких событий: она жила, окруженная любовью своей семьи и друзей, получая со всех сторон доказательства своей возрастающей популярности. Единственное, что отравляло ее существование, это было болезненное состояние, сделавшееся почти хроническим, усиленные умственные занятия разрушительно действовали на ее организм, и в письмах ее, особенно за последние годы, постоянно встречаются жалобы на физические страдания, повергающие ее в ужаснейшее состояние духа, на то, что адская головная боль совершенно уничтожает удовольствия, доставляемые славой, и так далее. Удивительно, как она еще могла работать и писать при таком состоянии здоровья. При написании «Деронды» у нее было очень много подготовительной работы. Решив затронуть в своем романе еврейский вопрос, она основательно изучила историю еврейства, его современное положение в различных европейских государствах и познакомилась даже с Талмудом. Еврейскому языку она выучилась еще в молодости, переводя Штрауса, и довольно свободно владела им.

Я нашарила связь. Посмотрим…

– Альо! – Костик жизнерадостно осклабился. – Привет! Что у вас тут творится? Вид такой, как кого-то расколошматили!

«Даниэль Деронда» заключает в себе два романа: центром первого является молодая англичанка Гвендолина Горлет, центром второго – Мордохей, фанатический еврей, мечтающий о восстановлении Иудеи. С внешней стороны эти две части почти независимы одна от другой, но между ними существует глубокая внутренняя связь. Джордж Элиот противопоставила друг другу гордую английскую аристократию и загнанное, бесприютное еврейство; этим сопоставлением она хотела показать, как далеки так называемые «христианские» нации от осуществления христианского идеала и как ничто не дает им права во имя Христа теснить и презирать евреев. Вековая несправедливость по отношению к целой нации не могла не возмущать такого гуманного и высокоразвитого человека, как Джордж Элиот, и последний свой роман, после которого она уже ничего больше не писала, она посвятила защите евреев.

Я подавила запросившуюся на язык ругань и начала с главного:

– Медкомплекс у вас есть?

– На два места, – довольно кивнул Костик.

Героиня романа – Гвендолина Горлет – одна из самых удачных фигур, изображенных Джордж Элиот. Она совершенно непохожа на прочих героинь ее романов и не принадлежит к числу любящих, кротких, готовых на всякое самопожертвование женских натур, каковы Дина, Мэпи и Доротея. Напротив, по натуре, и особенно вследствие полученного ею воспитания, она эгоистка, тщеславная, пустая девушка, привыкшая быть предметом всеобщего поклонения и никогда не думающая ни о чем, кроме своих удобств и удовольствий. И вместе с тем в ней есть какая-то сила, какое-то обаяние, делавшее ее неотразимо привлекательной. Читая историю ее жизни, начавшейся так весело и радостно и превратившейся потом в такую печальную драму, понимаешь, почему мать и сестры боготворили ее, несмотря на все огорчения, которые она им причиняла, почему все окружающие невольно подчинялись ей. Но нашелся один человек, который ей не подчинился, и этот человек был ее муж. Тип Грэндкорта чрезвычайно удался Джордж Элиот: это холодный, сухой человек с непреклонной волей, для которого все в жизни уже утратило свою прелесть, для которого единственное удовольствие заключается в сознании своей силы и могущества над людьми. Благодаря его громадному богатству и положению в свете это удовольствие дается ему часто. Он страшный эгоист, но не по легкомыслию и непониманию, как Гвендолина, а эгоист сознательный, который презирает людей и считает себя в полном праве делать только то, что ему нравится, не заботясь ни о чем другом. Он женится на Гвендолине потому, что она очень красива и своеобразна; заставить такую девушку признать его власть, сломить ее волю кажется ему очень интересным экспериментом. Гвендолина выходит замуж почти с такими же мыслями относительно его. История их совместной жизни, постепенное подчинение Гвендолины своему мужу, ее все увеличивающаяся ненависть к нему, доводящая ее до мыслей об убийстве, ее отношение к Деронде – все это описано с удивительным мастерством и читается с захватывающим интересом.

– Тогда пристыковывайся.

Костик озадаченно зашарил взглядом.

– Ты его знаешь, Три Звездочки? – спросил лэмми.

– Знаю, – вздохнула я. – Его мать приходит в ужас при одной мысли о космосе. Не понимаю, как он здесь…

Но как ни привлекательна Гвендолина и как ни интересна ее судьба, главная суть романа заключается не в ней, а в истории самого Даниэля Деронды. Деронда воспитывался в семье одного богатого английского лорда и сам находился в неведении относительно своего происхождения. Случайная встреча с молодой девушкой-еврейкой, которую он удерживает от самоубийства, сближает его с еврейской средой. В числе его новых знакомых находится один чахоточный старик, который поражает его своими страдальческими, странно-блестящими глазами. Он сразу догадывается, что это человек не от мира сего и что у него какая-то своя заветная мечта, составляющая содержание его жизни. Когда они сближаются, Мордохей поверяет ему эту свою заветную мечту – мечту о восстановлении иудейского царства. Этой мечте он посвятил всю свою жизнь, и, чувствуя, что приближается смерть, он больше всего мучился тем, что ему некому передать своих заветных мыслей, что нет около него молодого, сильного человека, который сделает то, чего ему не удалось сделать, и который приступит к осуществлению его мечты. Но незадолго перед смертью он встречается с Дерондой и избирает его в свои ученики. Его горячие, восторженные слова про еврейство и его будущность западают в душу молодого человека. Фанатическая вера Мордохея воодушевляет его, и когда он наконец узнает тайну своего происхождения, узнает, что он – тоже еврей, которого по просьбе матери воспитывали как христианина, чтобы спасти его от тяжелой и унизительной участи его собратьев, то это известие не только не огорчает его, а, напротив того, доставляет ему большое счастье. Он отказывается от всех преимуществ, которые имеет благодаря своему положению в доме богатого лорда, порывает всякие сношения со своими великосветскими знакомыми, заявив им, что он еврей, и всецело отдается делу своего народа. В конце романа мы видим Деронду уезжающим на Восток, чтобы на месте изучить положение евреев в Палестине.

– Альо, а куда пристыковываться? – растерянно спросил Костик.

– Костомах, а это у нас кто?! – В экран влезла еще одна пацанячья физиономия. Помятая и перекошенная.

Сам Деронда – наиболее неудачная фигура во всем романе. Он нарисован очень бледно и слишком уж безупречен и добродетелен, так что производит впечатление какого-то манекена.

– С вами есть кто-нибудь взрослый?! – рявкнула я. – Кто-то, у кого хватит мозгов не задавать идиотских вопросов? Кто может сесть за управление?

– Мы одни, – сообщил Костик. – Я умею управлять. А это Гарик. У него день рождения. Гарик, это Альо.

Тип Мордохея, очевидно, был навеян рассказами Льюиса про одного старого часовщика-еврея, которого он знал в молодости и который первый возбудил в нем интерес к философии, познакомив его с сочинениями Спинозы. Клуб, подобный тому, какой описан в «Деронде», действительно когда-то существовал, и Льюис, будучи совсем еще молодым человеком, часто посещал его. Все это послужило канвой для романа.

– Для тебя Альо, – злобно процедила я. – А для него капитан Три Звездочки. У нас раненые на борту, а ты языком треплешь… Я тебе сказала пристыковаться!

Ни один из романов Джордж Элиот не имел такого громадного сенсационного успеха и не возбудил столько разноречивых толков, как «Даниэль Деронда». Евреи со всех концов Европы откликнулись на это горячее защитительное слово, сказанное в их пользу великой писательницей. Все еврейские газеты поместили подробный отчет об этом романе. Первый раввин в Лондоне, Герман Адлер, прочел еврейским рабочим лекцию о «Даниэле Деронде». Джордж Элиот была буквально завалена перепиской по поводу своего последнего романа. Среди евреев эта книга возбудила единодушный восторг, но многим она и не нравилась, именно из-за ее отношения к евреям. Эта часть романа подвергалась горячим осуждениям, и многие недоумевали, каким образом Джордж Элиот могла выбрать такой сюжет.

– Куда? – сердито спросил Костя.

– К шлюпу! – заорала я. – К аварийному люку! Ох, скажу я Блонди! Детишечки!

Сама она заранее предвидела подобное отношение к своему роману. Она пишет Бичер-Стоу: «Что касается еврейского элемента в „Деронде“, то я с самого начала, еще когда писала его, предвидела, что он встретит много порицания и враждебного отношения. Но именно потому, что отношение христиан к евреям так бессмысленно и так противоречит духу нашей религии, я чувствовала потребность написать о евреях… Может ли быть что-нибудь возмутительнее, чем когда так называемые развитые люди занимаются глупыми шутками о едении свинины и выказывают полное незнание той связи, которая существует между всей нашей цивилизацией и историей того народа, над которым они изощряют свое остроумие».

– Вот сюда, – снова влез Гарик. – Костомах, дай я! Яхта дернулась. Рванулась к нам. Затормозила.

«Даниэль Деронда» был последним романом Джордж Элиот; после него она написала только полуфилософское, полупублицистическое произведение под заглавием «Теофраст Сёч», которое ничего не прибавило к литературной славе своего автора.

«Стой, Гарик, развернуться же надо», – услышали мы Костикове бормотание. Яхта довольно-таки плавно обогнула шлюп и развернулась к нему, люком к люку. И пошла на стыковку. Боязливыми, неуклюжими рывками.

Через два года после появления в свет «Деронды» Джордж Элиот постигло тяжелое несчастие: ей пришлось похоронить Льюиса, которого она так сильно любила и с которым была так счастлива в течение их двадцатичетырехлетней супружеской жизни. Льюис уже давно был болен, но его неутомимая деятельность и живой темперамент не покидали его до последней минуты. Второй муж Джордж Элиот, мистер Кросс, рассказывает, что незадолго до смерти Льюис с большим чувством, хотя и без особенного голоса, пел арию из «Севильского цирюльника» под аккомпанемент Джордж Элиот, и обоим это доставляло необыкновенное удовольствие.

– Дети, – помертвело сказал лэмми. – Три Звездочки, они не пристыкуются! Они врежутся! Кто их отпустил?!

– Сильно подозреваю, что они забыли спроситься, – ответила я. И рявкнула: – Костя, стой!

Смерть Льюиса глубоко огорчила Джордж Элиот. В течение нескольких месяцев она не в состоянии была никого видеть, кроме старшего сына Льюиса, не писала никаких писем и была совершенно подавлена горем. Как только она несколько оправилась, то тотчас же принялась разбирать оставшиеся после него рукописи и начала хлопотать об учреждении стипендии имени Льюиса, которая должна была выдаваться выпускникам-естественникам, чтобы облегчить им дальнейшие занятия наукой.

Яхта дернулась еще раз и остановилась.

– Стой, – повторила я. – Не дергайся. Себя и нас угробишь. Я сама. И убери руки с управления!

Глава VI

«Ни фига себе, – услышали мы потрясенный голос Гарика. – Слушай, она психованная какая-то!»

– Слышал? – фыркнула я. – Психованная! Вот еще напасть на мою голову!

Второй брак Джордж Элиот. – Ее смерть

Я осторожно приблизилась к яхте. Почти вплотную. Плохо, что шлюп неуправляемый. Работать со своего пульта? Нет, это будет чистым безумием. По крайней мере, развернулись они вполне приемлемо.

Второй брак Джордж Элиот является какой-то загадкой. Трудно представить себе, чтобы женщина в 60 лет, прожив 24 года с человеком, который ее сильно любил и которого она, судя по ее постоянным уверениям, тоже любила, могла через год после его смерти выйти замуж за человека на 30 лет моложе себя! Такой поступок кажется совершенно несовместимым с характером Джордж Элиот и набрасывает какую-то тень на всю ее личность. Но если хорошенько вдуматься в этот факт, то увидим, что никакого противоречия с основными чертами характера великой писательницы тут нет и что этот второй брак, хотя он и лишает ее известного нравственного ореола, все-таки не заключает в себе ничего унизительного для ее женского достоинства.

– Костя, открой люк и держись на связи. Я иду к вам.

Скафандр… давненько не надевала. Не люблю.

Обладая чисто мужским складом ума, Джордж Элиот по натуре была необыкновенно женственна и всегда нуждалась в сильной поддержке мужчин. В раннем детстве такой поддержкой для нее был брат, позднее отец и мистер Брэй. В Лондоне она была очень дружна со Спенсером и наконец сошлась с Льюисом, который был для нее и отцом, и братом, и мужем. В течение их двадцатичетырехлетней совместной жизни Льюис окружал ее самой нежной любовью и самыми заботливыми попечениями. Он всячески оберегал ее от столкновений с практической жизнью, от разных материальных забот, заведовал изданием ее сочинений и вел всю ее деловую корреспонденцию. После его смерти Джордж Элиот осталась совершенно одинока и беспомощна: она так привыкла к любви и к заботе о себе, к тому, чтобы иметь кого-нибудь, на кого можно опереться, что просто не могла жить без этого, и поэтому решилась опять выйти замуж. Следующий отрывок из ее письма к старшему сыну Льюиса может служить лучшим объяснением ее второго брака: «После замужества я опять сделалась такою, какой была раньше. Я чувствовала, что начинаю черстветь, и, если бы не решилась на этот шаг, я сделалась бы сухой эгоисткой. Мне необходимо постоянно иметь подле себя какое-нибудь существо, которое я могла бы любить и быть ему благодарной за это».

– Держись на связи, – попросила я лэмми. – И следи за экранами. Я попрошу твоих парней открыть мне аварийный шлюз.

Конечно, потребность иметь рядом с собой близкого человека была не единственной причиной вторичного брака Джордж Элиот: тут играла роль и личность мистера Кросса, к которому она давно уже была искренне привязана и который тронул ее своей горячей преданной любовью.

Если сейчас появятся иллы, нам хана. Всем.

– У тебя разве нет абордажных патронов? – спросил открывший мне люк мальчишка. – Тебя же закрутит вокруг корабля!

– Да нет, – я оценила расстояние… далековато. – Смотри, они достаточно близко. Главное – оттолкнуться как следует.

Мистер Кросс познакомился с Джордж Элиот двадцатилетним юношей и с первой же встречи влюбился в эту уже немолодую, некрасивую женщину и в течение целых десяти лет оставался верным своей любви. Он часто бывал у них в доме и после смерти Льюиса был одним из первых, кого Джордж Элиот стала принимать, несколько оправившись от своей потери. Сближение их началось с совместного изучения Данте. Мистер Кросс мало был знаком с итальянским языком, и Джордж Элиот взялась учить его. Кроме Данте, они читали вместе Чосера, Шекспира и Водсворта. Когда прошел год после смерти Льюиса, мистер Кросс начал убеждать любимую женщину сделаться его женой. Джордж Элиот долго колебалась; она сознавала, что в ее годы выходить замуж за совсем еще молодого человека по меньшей мере неблагоразумно; но, должно быть, страх одиночества, а может быть, и любовь к мистеру Кроссу были слишком велики, и 6 мая 1880 года она обвенчалась с ним. На свадьбе не присутствовал никто, кроме семьи жениха и сына Льюиса. Джордж Элиот, очевидно, боялась, что ее друзья и знакомые будут осуждать ее за этот странный брак, и поэтому заранее никого не предупреждала о нем и тотчас после венчания уехала с мужем за границу. Характерно, что брат ее, порвавший с ней всякие сношения вследствие ее сближения с Льюисом, впервые после двадцатипятилетнего молчания написал ей теперь письмо, в котором поздравлял ее с законным браком.

Усилители на максимум… толчок… нормально!

Я полетела, нацелясь вытянутыми вперед руками в сияющую пелену мембраны. Сквозь тьму… сквозь тьму и звезды… и тьма растворяет меня в себе, и звезды растворяются во мне… удар… край люка под ладонями, я инстинктивно схватилась за него, и ощущение опоры вернуло меня к реальности. Я оттолкнулась от края люка и прыгнула сквозь мембрану. И с грохотом впечаталась в пол, чуть не сбив с ног ошалело уставившуюся на меня девчонку.

Со своим вторым мужем Джордж Элиот вела приблизительно такую же жизнь, как и с первым, с той только разницей, что творческие силы уже покинули ее, и она больше не писала. Они целые дни читали вместе, и оба, одинаково наслаждаясь этими занятиями, были очень счастливы. Ковалевская рассказывает в своих воспоминаниях, что, когда ей сообщили о втором браке Джордж Элиот, это так поразило ее, что она, будучи опять в Лондоне, решила не идти к ней: ей не хотелось портить того чудного впечатления, которое произвела на нее Джордж Элиот при первом знакомстве. Но потом она все-таки не выдержала, пошла к ней и тут убедилась, что Джордж Элиот осталась все тою же и что ее новый брак нисколько не изменил ее. «Они оба как будто совершенно не сознавали неестественности своего положения и казались просто хорошими товарищами», – пишет Ковалевская.

Откинула щиток шлема и сказала:

Джордж Элиот недолго прожила со своим вторым мужем. Она умерла 22 декабря 1881 года, через полтора года после своей свадьбы. Она не боялась смерти и давно уже готовилась к ней. В ее письмах за последние 10 лет часто упоминается о близости смерти и о том, что мысль эта не возбуждает в ней никаких горьких чувств. Романистка писала еще в 1874 году миссис Смит: «Я рада тому, что чем старше я становлюсь, тем яснее мне представляется близость и неизбежность смерти». При всей своей любви к жизни она сумела каким-то образом примириться с мыслью о роковом конце.

– Привет.

– П-привет, – пробормотала в ответ девчонка. И икнула.

Говоря о смерти Джордж Элиот, нельзя не вспомнить уже приведенного выше ее разговора с Ковалевской, когда она говорила, что доверие к смерти часто придавало ей мужество жить. И смерть действительно оправдала ее доверие: она пришла как раз вовремя, прежде чем Джордж Элиот успела раскаяться в своем шаге, и унесла ее в могилу в самом расцвете ее позднего счастья.

На яхте их оказалось одиннадцать. Восемь пацанов и три девчонки. Отмечали день рождения Гарика. Яхта приписана к порту, управляющий которого – Гариков отец. Папочка разрешил сыночку покататься… слов нет!

Джордж Элиот похоронили рядом с Льюисом.

И яхта, кстати, не из дешевых! Штучная работа, вроде моей «Мурлыки». Отдавать такую компании полупьяных сопляков… издевательство просто! Сейчас почти вся компания шебуршалась за моей спиной, так и хотелось рявкнуть на них как следует. Окажись они здесь минут на двадцать раньше… ведь никто бы даже не узнал, куда пропали! Разлетелись бы на атомы за здорово живешь! Или, еще хуже, угодили б к иллам в обработку…

Шлюп перенес мягкий толчок яхты стойко. Да и за моей спиной никто, кажется, равновесия не потерял.

Глава VII

– Чистая работа, так, Альо? – выдохнул Костик.

Миросозерцание Джордж Элиот и ее жизненная философия.

– Может быть, не совсем, – буркнула я, в сотый раз подумав о Чаковом дипломате. – Но уж как вышло. Костя, медкомплекс.

– Готов.

Чувство любви к людям является основой всего миросозерцания Джордж Элиот; эта любовь была для нее не отвлеченной нравственной доктриной, она вошла в ее плоть и кровь, и, несмотря на различные перемены в ее теоретических взглядах, знаменитая романистка считала любовь и сострадание к людям главной сущностью жизни.

Все уже, кажется, протрезвились.

Мы видели, что в ранней молодости Джордж Элиот была чрезвычайно религиозна. Затем, когда этот первый период ее развития прошел, она увлеклась Спинозой и в его системе искала разрешения всех мучивших ее вопросов. Наконец, в зрелом возрасте она была большой поклонницей Конта. Таким образом, в истории ее умственной жизни в общих чертах действительно наблюдается указанная Контом последовательность теологического, метафизического и позитивного фазисов развития.

– Обе ванны, – уточнила я. – И, наверное, надолго. Так что с выпивкой завязывайте.

Я заблокировала управление, встала и наконец-то оглядела их всех позаимствованным у Никольского холодным и придирчивым взглядом. Но этих сопляков взглядами не прошибить!

– И что теперь? – деловито спросила одна из девчонок.

Но в сущности Джордж Элиот никогда не была ни вполне убежденной последовательницей Спинозы, ни настоящей позитивисткой. Величавый пантеизм Спинозы, подчиняющий все в мире неумолимому закону причинности и не оставляющий никакого простора для человеческой любви и деятельности, не удовлетворял ее. Она была слишком женщина, чтобы примириться с этой строгой, холодной философией, и еще в Ковентри, то есть в самый разгар своего увлечения Спинозой, ей казалось, что основой нравственности должно быть чувство симпатии, любви к людям. Позднее знаменитая романистка пишет в одном письме, что, по ее мнению, главный недостаток системы Спинозы заключается в том, что он рассматривает мир независимо от отношения к нему человека как сознательного и чувствующего существа. «Когда мы здоровы духом и телом, мы должны любить и ненавидеть, – любить то, что полезно людям, ненавидеть то, что им вредно», – пишет она далее в том же письме.

– Сначала раненые, – ответила я. – А потом уносим ноги.

– На Нейтрал? – жадно спросил Костик.

Увлечение Спинозой сменилось увлечением Контом, на изучение которого ее натолкнул Льюис, сам много занимавшийся позитивизмом и написавший даже целую книгу по этому вопросу. Знакомство с философией Конта было целым событием в жизни Джордж Элиот. Она много раз упоминает в своей переписке, что ни одна книга не имела такого сильного влияния на ее умственное и нравственное развитие, как «Курс положительной философии» Конта. В ней она нашла научное обоснование многих своих заветных мыслей, которые тут были приведены в стройную систему. «Религия человечества» сделалась и ее религией, хотя она совершенно не сочувствовала утопическим мечтам Конта о будущей организации общества.

– На Землю, – отрезала я, выходя из рубки. – На Нейтрале сейчас только вас и не хватает.

Лэмми топтался у люка.

Но в натуре самой Джордж Элиот было так много здорового нравственного чувства, что она совершенно не нуждалась ни в каких теоретических обоснованиях его. Ее взгляд на нравственность лучше всего высказан в ее критическом очерке о поэме Юнга «Ночные мысли», написанном в 1857 году. Она говорит там: «Человек должен быть честен и справедлив не потому, что он рассчитывает продолжать жить в другом мире, а потому, что он на себе испытал тягостные последствия нечестности и несправедливости и имеет сочувствие к другим людям, которым было бы так же тяжело, если бы он по отношению к ним был бесчестен и несправедлив… Нам больно смотреть на страдания другого человека, и эта боль делается еще острее от сознания, что человек смертен, что жизнь его так коротка, и мы бы хотели наполнить ее радостью, а не горем. Чувство сострадания к людям не находится в прямой зависимости от веры в будущую жизнь; напротив того, может быть, у многих людей сознание того, что жизнь так коротка и что с нею все кончается, скорее может породить нравственное воодушевление, чем идея о бесконечном существовании».

– Давай своих ребят, – махнула я ему, – медблок ждет.

Мы устроили раненых, и я пригласила Костика и Гарика к себе.

Сама Джордж Элиот определяла свое миросозерцание словом «мелиоризм». Она верила в будущий прогресс человечества, верила в то, что накопление знаний поведет за собой и нравственное совершенствование и что с течением времени общая сумма страданий человечества будет все уменьшаться.

– Зачем? – спросил Гарик.

Утилитарно-нравственное миросозерцание Джордж Элиот отразилось и в ее взглядах на задачи искусства. Искусство, по ее мнению, должно служить усилению в людях чувства симпатии; оно должно пробуждать добрые чувства, «призывать милость к падшим».

– Думать будем, – ответила я. – Точнее, мы с курсантом будем думать. Вы все равно не умеете.

Она пишет миссис Брэй в 1859 году: «Что касается действия моих сочинений на читателей, то я желала бы только одного – чтобы те, кто их читает, яснее могли бы себе представить и прочувствовать страдания и радости других людей».

– Чего ты сразу так, – буркнул Костик.

Я подождала, пока лэмми закроет дверь. И рявкнула:

Уже из этих слов видно, что Джордж Элиот по существу своему писательница тенденциозная. У нее нет определенных политических или социальных тенденций, но через все ее романы красной нитью проходит одна великая идея – идея любви к человечеству. Как все английские романисты, она в своих произведениях является не только художником, но и моралистом. Но этическая тенденция нисколько не вредила художественности ее произведений: она вытекала из глубины ее души и была органически связана с ее творчеством. Джордж Элиот не навязывает нам своих идей; они являются естественным и необходимым выводом из чудных, полных художественности и правды изображений жизни в ее романах.

– Какого черта вы вообще здесь делаете?! Нельзя вокруг Земли покататься?

Но каким же образом пробуждать в читателе добрые чувства? Одним из лучших средств для этого является художественное изображение лиц, наделенных такими чувствами, и Джордж Элиот постоянно прибегает к этому средству. Никто из новейших писателей не умеет так рисовать хороших людей, как она. Это не сентиментальные, напыщенные герои немецких романов, которые могут только вселить в душу читателя отвращение к добродетели; это и не хорошие, но «лишние» люди, изображаемые русской литературой, отличающейся вообще скудостью положительных типов. Положительные типы Джордж Элиот вовсе не какие-нибудь образцы героических добродетелей; они не совершают никаких особенных подвигов, а живут той обыденной, повседневной жизнью, какою живет громадное большинство человечества, и стараются по мере сил и возможностей облагородить эту жизнь для себя и облегчить ее для других.

– Слушайте, а чего вы вообще на нас орете? – возмутился Гарик. – Мы что, законы нарушили? Спасибо бы лучше сказали за помощь.

– Спасибо, – съязвила я. – С удовольствием послушаю, что скажут ваши родители, когда узнают, что вы прогуливались по зоне боевых действий. Ну что, – я повернулась к лэмми, – на Землю?

Плотник Адам Бид, часовщик Феликс Гольт, лесничий Горт, врач Лейдгэт, пастор Ирвайн – все это живые люди, которые стоят перед нами во весь рост и возбуждают нашу симпатию своим здоровым отношением к жизни и к людям, своей неподкупною честностью и каким-то внутренним благородством, которое сквозит во всех их словах и поступках. Все ее герои – люди труда, любящие свое дело и вкладывающие в него свою душу. Им беспрестанно приходится бороться, отстаивать свои взгляды, преодолевать всевозможные препятствия; некоторые из них гибнут в непосильной борьбе (например Лейдгэт в «Миддлмарче»), но все-таки жизнь их до последней минуты наполнена деятельностью.

– На Землю, – тоскливо согласился лэмми. – Командуй, Три Звездочки.

Гарик приглушенно хихикнул. Неприятный пацан…

Характерно, что в громадной галерее типов, изображенных Джордж Элиот, нет ни одного пессимистически настроенного героя, неудовлетворенного жизнью и людьми. Единственный, кто несколько приближается к подобному типу, – это Грэндкорт в «Даниэле Деронде», но его пессимизм слишком уж низкой пробы, и сам автор относится к нему с такой явной враждебностью, какой не замечается в его отношении к какому-либо другому созданию его фантазии. Герои современных французских романов с их величественным презрением к жизни, считающие, что они имеют право пребывать в полной праздности и делать всевозможные мерзости на том основании, что душа их не бессмертна и что они не могут объять необъятного, были совершенно немыслимы в произведениях Джордж Элиот; или если бы она стала изображать подобные типы, то, конечно, отнеслась бы к ним совсем не так, как французские писатели, и уж, во всяком случае, не поставила бы их на пьедестал. Все ее герои полны бодрости, силы и энергии; они любят жизнь, как любила ее и Джордж Элиот, считавшая, что жизнь сама по себе есть величайшее благо, несмотря на все страдания и муки, которые она влечет за собой. В своей ненависти к пессимизму Джордж Элиот доходила даже до такой односторонности и крайности, что совершенно не признавала Байрона и находила его героев «отвратительными».

– Костя, кто из вас лучший пилот?

В каждой самой ничтожной и даже непривлекательной личности Джордж Элиот умела отыскивать светлые черты и заинтересовывать читателя ее серой будничной жизнью. Эта характерная черта в творчестве Джордж Элиот особенно рельефно выступила в изображении Кэзобона в «Миддлмарче». Педанты обыкновенно изображаются в литературе почти исключительно в комическом виде. Джордж Элиот посмотрела на дело с другой стороны и так описала страдания Кэзобона от той душевной пустоты, которую он в себе чувствует после жизни, посвященной исключительно сухому буквоедству, с такой силой изобразила его душевное состояние, когда он начинает сознавать бесполезность труда всей его жизни, что смешной, безобразный, старый мистер Кэзобон делается почти трагической фигурой и возбуждает уже не смех, а глубокое сострадание. И такое же впечатление оставляют в конце концов все комические и отрицательные типы Джордж Элиот.

– Ну, – Костик замялся, – вообще-то яхта его.

– Кто лучше? – жестко спросила я.

Джордж Элиот является исключением в среде женщин-писательниц в том отношении, что она умеет рисовать мужчин. Но, несмотря на все разнообразие и жизненную правду ее мужских типов, женщины все-таки удаются ей лучше. Женские фигуры ее также чрезвычайно разнообразны. Она с одинаковым искусством изображает такие противоположные типы, как энергичная, бойкая, работящая фермерша миссис Пойзер, и слабая, несчастная, плаксивая миссис Тюлливер; такую бездушную, ограниченную эгоистку, как Розамунда (жена Лейдгэта в «Мидцлмарче»), и такую женщину, как Доротея, которая вся полна любви к людям и стремлений к самопожертвованию. С особенной любовью относится она к последнего рода женщинам. Во всей европейской литературе мало найдется таких удивительно привлекательных женских фигур, как Доротея.

– Костомах лучше, – сказал Гарик. – А вы еще не объяснили, почему именно вы должны всеми командовать… Три Звездочки.

– Тебе полномочия мои предъявить? – Я нехорошо улыбнулась. – СБ Конгломерата, Гарик. Не зарывайся. Речь о наших жизнях. О твоей в том числе. Костя садится за управление. Потянем шлюп на буксире, понял, Костик?

Как и все английские романы, произведения Джордж Элиот проникнуты глубоким уважением к семье, и в них всегда отводится большое место картинам мирной семейной жизни. Джордж Элиот необыкновенно хорошо умеет рисовать любовь мужа к жене, отца к детям, сестры к брату, но зато страсть почти совершенно отсутствует в ее романах, и это является одним из их больших недостатков. Любовь Адама и Дины, Доротеи и Виля, Миры и Деронды, Мэри и Фреда (в «Миддлмарче») совершенно лишена страстного оттенка. Это спокойная, прочная любовь, основанная на долгом знакомстве друг с другом и могущая служить прекрасным фундаментом для будущей семейной жизни. Такая любовь возвышает человека, делает его лучше и чище, но в ней мало огня и увлечения. Когда же Джордж Элиот рисует нам действительно сильную, страстную любовь, она заставляет ее склониться перед долгом. Такова любовь Мэпи к Стефану Гесту в «Мельнице на Флоссе», окончившаяся добровольным разрывом во имя долга. Только самая ничтожная из всех героинь Джордж Элиот, Гетти Сорель, оказалась не в силах противостоять страсти, и мы видели, к каким трагическим последствиям это ее привело.

– Капитан, – выдохнул лэмми, – иллы?

Считая задачей литературы возбуждать в читателе чувство симпатии к людям, Джордж Элиот естественно должна была остановиться на изображении жизни низших классов народа, и в этом заключается одна из самых существенных ее заслуг. Эта великая писательница сделала по отношению к крестьянству то же, что сделал Диккенс по отношению к буржуазии и Теккерей – по отношению к аристократии. Лучшие, наиболее законченные в художественном отношении произведения ее взяты из народной жизни, и кто захочет познакомиться с жизнью английской деревни, тот не найдет для этого лучшего литературного материала, чем сочинения Джордж Элиот.

Я посмотрела на экран. В голове образовалась на какой-то миг абсолютная пустота. Потом из пустоты всплыло понимание – не успеем. Они быстрее. Они уйдут в прыжок почти сразу за нами, мы не опередим их больше чем на четверть часа… но – они войдут в прыжок на большей скорости и выйдут раньше нас. И только одно могу я сделать…

* * *

Я взяла дипломат.

– Костя, – сказала я. – Помнишь человека, который расспрашивал тебя о нашем приключении в «Пилоте»?

Главными источниками для составления биографии Джордж Элиот послужили выдержки из ее дневников и переписки, изданные в 4-х томах ее мужем, мистером Кроссом (J. W.Cross. George Eliot\'s life, as related in her letters and journals. 1885), и книга Конрада (Hermann Conrad. George Eliot. Ihr Leben und Schaffen. 1887). Кроме того, мы пользовались биографией Джордж Элиот, написанной мисс Блинд и входящей в состав издаваемой профессором Ингрэмом серии жизнеописаний знаменитых женщин (Eminent women Series. George Eliot by Mathilde Blind), и несколькими статьями в английских и русскоязычных журналах, например статьей Ковалевской «Воспоминания о Джордж Элиот», помещенной в «Русской мысли» за 1886 год, и статьей мисс Симкопс в «Nineteenth Century» за 1885 год.

– Геннадий Палыч, – Костя широко улыбнулся. – Помню, конечно.

– Это для него, – я отдала дипломат Костику. – Костя, это важно. Очень важно, понимаешь? Ты отдашь это лично ему. Лично в руки. Сможешь, Костик?

– Смогу, – удивленно, но без тени сомнения ответил Костик. – А ты? Разве ты уже не с нами?

– Скоро здесь станет слишком тесно, – медленно сказала я. Повернулась к лэмми: – Полетишь с ними, хорошо? Нужен кто-то, умеющий ориентироваться, оценивать обстановку и принимать решения. Возьми на яхту несколько своих ребят. А с яхты хотя бы мальчишек отправь на шлюп. У них ведь нет защиты… понимаешь?

– Ты хочешь остаться здесь, Три Звездочки? – спросил лэмми.

– Иначе никак, – вздохнула я. – Прикинь сам их скорость и нашу. Гарик! Командовать будет лэмми. Он курсант космоакадемии и наш союзник. Понял? Костя, понял? Командует лэмми и только лэмми. До того момента, как придет помощь.

– Помощь? – переспросил Костик.

– Вы не дотянете до Земли, – объяснила я. – Мощности не хватит. И, Костя… лично в руки, понял? Сразу же.

– Понял, Альо. А что в нем? Секрет?

– Военная тайна, – усмехнулась я. И попросила лэмми: – Проследи, чтобы все было нормально, курсант.

– Обещаю, Три Звездочки, – ответил лэмми. – Я заберу своего стрелка?

– Наверное, уже можно. – Я смотрела на экран, на летящую к нам четверку «гадюк». На огневую дистанцию выйдут минут через двадцать. – Не оставлять же… мальчишки тебе помогут. У вас десять минут до прыжка. Да, Костя! Скажешь ему – у камнегрызов гнездовье на Огненной Медузе. Запомнишь?

– Что? – Лэмми резко обернулся.

– У камнегрызов новое гнездовье на Огненной Медузе, – повторила я. – Всё. Поторопитесь. Я отстыковываюсь, как только вы выходите. И – удачи нам всем.

– Капитан Три Звездочки, – сказал лэмми, – я благодарю тебя за всех нас.

– Мы союзники, – напомнила я. – Поторопитесь. Еще неизвестно, надолго ли я их задержу.

– Альо, ты что, драться собираешься? – До Кости, кажется, только дошло…

– Проваливайте! – рявкнула я. – Время вышло!

– Она права, – напряженно сказал лэмми. – Быстрее, люди.

Я отстыковалась, как только они вышли. Запустила раскрутку полей. Вздохнула, вспомнив о «тайфуне». Системы слежения сторожевика наверняка заметили атаку на шлюп. Но, пойди трилы на помощь, они должны были успеть вскоре после меня. Жаль… ну, звено – не одиночка, теперь-то придут. Если увидят. Если успеют. Если с другой стороны не идут сейчас к Нейтралу такие же звенья. Если смогут… но все равно, даже если смогут, даже в самом лучшем случае – они будут здесь минут на десять позже иллов. И эти десять минут – мои.

«Мурлыку» ласково качнул мягкий толчок гравитационной отдачи – ребята ушли в прыжок.

– Корабль, отметка времени, – буркнула я. Вряд ли пригодится. Десять минут против четырех «гадюк»… неважно, сколько из них я не смогу продержаться. Неважно, скольких из них я не смогу задержать. Если хоть одна успеет уйти в прыжок к Земле… конечно, там должен дежурить дозор, но мало ли…

Один из них попытается пройти на прыжок мимо меня. Обязательно. Четверых на меня с избытком, так они должны думать, а на удравших детишек много и одного. Значит…

Заработала связь.

– Три Звездочки, ты можешь сдаться. Мы оставим тебе жизнь.

Мир тесен…

– Спасибо, не хочу, – фыркаю я.