Пантелеев Алексей Иванович (Пантелеев Л)

Индиан Чубатый

Алексей Иванович Пантелеев

(Л.Пантелеев)

Индиан Чубатый

Когда у Володьки Минаева умерла мать и отец его, вернувшийся с фронта, ушел плотничать за четыре километра, в Мичуринский питомник, учительница Елизавета Степановна уговорила мальчика остаться в школе. Чем он ей так понравился - трудно сказать. Прилежанием Володька не отличался, учился то вверх, то под гору, любил и пошалить и подраться, а главное - был такой врун, выдумщик и балаболка, каких не только в Федосьине, но, пожалуй, и во всем Староломском районе от века не бывало.

Что-что, а уж насчет вранья он действительно был первый мастер. То вдруг придет и скажет, что к ним в гости приехал из Москвы дядя-генерал. То выдумает, будто отец его нашел в лесу золотой топор, за который в музее давали десять тысяч рублей. То сам принесет в класс какой-нибудь камешек или кусок глины и объявит, что это не простой камень и не простая глина, а фосфорические; они, будто бы, по ночам светятся, надо только умеючи на них глядеть - через копченое стекло.

Ребята посмеивались над Володькой, считали его чудаком. С усмешкой поглядывали на него и взрослые. И в колхозе и в школе все почему-то звали его Индиан Чубатый. Откуда это пошло, кто и когда первый его так назвал, неизвестно, только прозвище это быстро к Володьке прилепилось: было в нем действительно что-то и петушиное и голубиное вместе...

И только учительница никогда не смеялась над Володькой, терпеливо тащила мальчика из класса в класс и не отпустила его из школы даже тогда, когда они с отцом оставили колхоз и переселились в Мичуринский питомник. Из этого питомника Володька и бегал день за днем на своих быстрых петушиных ножках в федосьинскую начальную школу. Год бегал, а осенью второго года, когда учился он уже в последнем, четвертом классе, случилась с ним эта история, которая переломала ему все косточки и из которой вышел он, как Еруслан Лазаревич в сказке, совсем другим человеком.

* * *

Один раз осенью, в начале октября, Володька не сделал домашнего задания по арифметике. Учительница на уроке вызвала его и спросила, почему он не сделал этого задания. Володька спокойно мог сказать правду: накануне они с отцом дотемна пилили дрова. Но он почему-то правды не сказал, а тяжело вздохнул, посмотрел под ноги и слабым жалобным голосом выдавил из себя:

- У меня, Елизавета Степановна, жар. Я, вы знаете, даже бредил сегодня ночью.

- Вот как? У тебя, что ж, - температура?

- Ага, - прохрипел Володька.

- Сколько же у тебя?

И Володька, не покраснев и ни одной секундочки не подумав, ляпнул:

- Сорок два с лишним.

Учительница посмотрела на него, нахмурилась и ничего не сказала. А после урока вызвала мальчика в учительскую, посадила на стул и велела дать руку. Володька испугался, но все-таки руку протянул. Учительница нащупала у него на руке жилку, помолчала, пошевелила губами, потом, отпустив Володькину руку, печально посмотрела на мальчика и сказала:

- Зачем ты, Минаев, так часто врешь?

- Не знаю, Елизавета Степановна, - ответил Володька, опуская голову. У меня как-то само это получается. Скучно, если говорить правду...

- Глупости! - рассердилась учительница. - Скучно! Просто у тебя язык не тем местом привешен. Ты почему скажи мне, пожалуйста, вчера задачек не сделал? В волейбол небось играл?

- Нет. Не играл, - сказал Володька.

- А почему?

Володька посмотрел в сторону, вздохнул и ответил:

- Скучно было. Неохота.

- Ах, вот как? Неохота? Скучно?!

Володьке показалось, что учительница сейчас закричит на него или штопает ногами. Но она не закричала и не затопала, а сказала совсем спокойно, даже спокойнее прежнего:

- Не всегда, Володя, мы делаем то, что нам хочется. У всякого человека есть обязанности. И если мы честно, по мере наших сил выполняем эти обязанности - нам не может быть скучно.

Учительница посмотрела на мальчика, усмехнулась и покачала головой.

- Ах, Минаев, Минаев, - сказала она. - И верно, ты у нас чубатый какой-то. Ну, иди в класс. Пока не сделаешь всех задачек, домой не пойдешь. Понял?

- Есть, Елизавета Степановна. Понял. Спасибо, - сказал Володька и побежал в класс.

Ребята уже разошлись. Он сел за парту и, посвистывая, стал раскладывать свои тетрадки и листочки с заданием.

\"Ничего, это мы быстро, - думал он, перечитывая условия задач. - Восемь штучек только. Это мы в полчаса оттяпаем\".

Он уже сделал две задачи из восьми заданных, когда услышал за окном на улице густой хриплый голос:

- Бутылки, банки, кости, тряпки покупаю! Мослы покупаю!..

Володьке, конечно, захотелось посмотреть, кто это кричит. Он открыл окно и высунулся наружу.

Высокий дядя с черной, как у цыгана, бородой катил по улице дребезжащую, похожую на сундук тачку и, задирая по-бычьи голову, на всю деревню орал:

- Бутылки, банки покупаю! Кости покупаю! Старые сапоги, войлок покупаю!..

- Дяденька! - окликнул его из окна Володька. - А вы почем кости покупаете?

- А у тебя что, есть разве? - сказал, останавливаясь, утильщик.

- У меня есть, только дома. Вы после в Мичуринский поселок не пойдете?

- Буду, - сказал бородач.

- Зайдите тогда, пожалуйста, к нам, в тринадцатый дом, около пожарного сарая.

- А у тебя что, много их?

- Это чего? Костей-то? Много. Пуда три, наверно.

- Ладно, зайду, посмотрим...

- Нет, вы сначала скажите, - почем вы платить будете?

- Не бойся, не обману. Если товар хороший, по двугривенному за кило посчитаю...

Утильщик поплевался на руки и покатил свой сундук дальше, а Володька Володька не мог уже больше заниматься. Он забыл и о сукнах, и о бассейнах, и о встречных поездах, которые идут из пункта А в пункт Б... Теперь он мог думать только о костях.

Он выдрал из тетради листок, окунул в чернильницу перо и стал торопливо подсчитывать:

- В пуде шестнадцать кило. Шестнадцать на три - сорок восемь. И еще на двадцать... Видали?!! Это ж почти десять рублей! Целый капитал! За эти деньги можно, пожалуй, голубя купить, а если умеючи, так и не одного, а парочку...

И он так ясно представил себе двух маленьких сизых турманчиков, которые, ласкаясь и расправляя перышки, сидят у него на гребне крыши, что даже губами зачмокал и забормотал что-то вроде \"гуль-гуль-гуль\"...

Но тут его взял страх: а что если утильщик приедет, а его дома не будет? Это что же, - значит, прощай, голуби? Нет, нужно скорей кончать.

Он снова разложил тетради. Но теперь никакая арифметика уже не лезла в голову. В голове были только голуби.

Он прошел в соседний класс, выглянул из окна во двор. На дверях кирпичного домика, где жила Елизавета Степановна, висел замок, - наверно, учительница ушла на огород копать картошку.

\"Э, ладно, - подумал Володька, возвращаясь в класс и кое-как запихивая в сумку свои книги и тетради. - Что же я, в самом деле, ждать ее буду, что ли? Сделаю задачки дома, а завтра скажу, будто сидел, сидел и не дождался\".

И чтобы не терять времени, он перемахнул через подоконник на улицу и через десять минут уже бежал по федосьинским задворкам, размахивая своей холщовой сумкой и не думая о том, какие новые беды и напасти ждут его впереди.

* * *

Отца не было. Володька воспользовался этим и облазил весь дом. На чердаке, в кладовке, на помойной яме, в холодной подклети он насбирал килограмма два старых, сухих и легких, как прошлогодний тростник, мослов.

С голубями ничего как будто не получалось. Два килограмма - это всего сорок копеек, а за сорок копеек и воробья небось не купишь.

\"Ничего... постепенно поднакопим\", - утешая себя, думал Володька.

До вечера он ждал бородатого утильщика, побаиваясь немножко, что тот заругается, когда увидит, что костей так мало. Он уже придумал, как будет врать: будто костей у него оказалось четыре с лишним пуда, будто он честно ждал, но тут вдруг приехал другой утильщик и купил, выпросил у него эти кости, заплатив по сто рублей за пуд.

Врать ему, однако, не понадобилось, - утильщик не приехал.

За всеми этими делами Володька совсем забыл про сукна и бассейны. И только вечером, за ужином, когда отец по обыкновению спросил у него, выучил ли он уроки, Володька вспомнил, что ему еще нужно решить шесть задачек.

Не допив чая, он вытащил из сумки задачник и тетрадки и сел заниматься.

С грехом пополам одолел он первую задачу - про яблоки, которые делили между собой четыре брата и неизвестно сколько сестер. Оказалось, что сестер было еще больше - целых шесть.

Володьке надо бы сразу переходить к следующей задаче - про самолет и поезд, которые в один и тот же час отбыли из пункта А в пункт Б, но он почему-то все продолжал думать про этих братьев и сестер: вот небось весело жить в таком большом семействе! Ведь это подумать только - целых десять ребят в доме!..

\"В один и тот же час из пункта А в пункт Б отбывают самолет и поезд. Самолет летит со средней скоростью 365 километров в час, поезд за это же время проходит...\"

Глаза у Володьки слипались. Перо само собой выписывало вместо цифр какие-то закорючки с хвостиками.

\"Значит, постойте, что же выходит? Поезд летит со средней скоростью... Тьфу. Самолет летит, а не поезд... Куда же он летит? И какой самолет большой или маленький? Вот насажать бы туда всех десять братьев и сестер! Вот небось весело было бы... А потом все на парашютах - прыг, прыг - вниз\".

На полях задачника Володька нарисовал самолет и десять маленьких парашютиков. Потом изобразил другой самолет - фашистский. Потом подрисовал внизу пушку, из которой палят по фашистскому самолету. Потом голова его упала на задачник...

Когда он очнулся, за окном было так тихо и так темно, как бывает только ночью в деревне.

\"Наверно, часа два уже\", - подумал Володька и зевнул при этом так сладко и так широко, что даже под ложечкой у него закололо.

\"Э, ладно, - подумал он, поднимаясь и сгребая в кучу свои учебники и тетради. - Все равно ничего не выйдет у меня, - только даром мучить себя буду. Утречком пораньше встану и сделаю\".

Конечно, ничего другого ему и не оставалось делать. Но все-таки это был еще один маленький шаг на том гибельном пути, по которому несла Володьку весь день его непутевая голова.

Разбудил Володьку отец.

- Эй, спящая красавица, вставай, зиму проспишь!..

Володька открыл глаза, повернулся, посмотрел и ахнул. За окном, в синеватых утренних потемках, неслышно и неторопливо падал легкий, белый, пушистый, первый в этом году снежок. И такой чистой свежестью повеяло от этого раннего снегопада, так живо представилась Володьке вся прелесть наступающей зимы и все предстоящие зимние радости - и лыжи, и коньки, и катание с гор, и елка, и снежки, и снежные бабы с чугунами на головах и с метелками под мышкой, - что он даже взвизгнул от восторга, скинул с себя одеяло и через минуту уже стоял в сенях у рукомойника, шумно плескался и напевал что-то такое, чего и сам не мог бы пересказать словами.

Но когда, растирая полотенцем лицо, он вернулся в комнату и увидел на столе, у окна свою холщовую сумку и сбитые в кучу учебники и тетрадки, от хорошего настроения его сразу ничего не осталось. Он вспомнил, что до школы ему нужно решить еще целых пять задач.

- Батя, сколько время? - крикнул он.

- Восемь без четверти, - с набитым ртом ответил из кухни отец.

\"Ничего, еще успею, - с облегчением подумал Володька. - Минут двадцать еще в запасе есть. А там бегом по снежку как припущу - в самый раз успею\".

Голова у него была ясная. Он вспомнил задачу про самолет и поезд и, не заглядывая в учебник, понял, как она решается: 365 разделить на пять получится, сколько проходит за час поезд. А там помножить на пятнадцать вот и выйдет расстояние.

Отец уже сидел за столом, завтракал. На столе дымился котелок с вареным картофелем и шипел, поблескивая, большой медный чайник.

Володька поздоровался, присел у краешка стола и тоже потянулся за картошками.

- Ты что же это, Соня Ивановна? - нахмурился отец.

- Уроков очень много, - вздохнул Володька. - Я вчера до трех часов ночи занимался.

Отец посмотрел на него и вдруг, подавившись картофелиной, откинулся на спинку стула.

- Э! Погоди! Постой! - воскликнул он. - Что это у тебя?

- Где? Что? - не понял Володька.

- Да на лбу.

Отец хлопнул себя по коленке и громко захохотал.

- Братцы мои! Да это кто же тебе штемпелей-то на лбу понаставил?

А. С. Вязигин

- Каких штемпелей?

Григорий VII

Володька пощупал лоб, ничего не нащупал, вскочил и подбежал к зеркалу. Действительно, весь лоб у него был густо изгвожден какими-то синими и лиловыми крестиками, палочками и кружками.

Его жизнь и общественная деятельность

Биографический очерк

- Что это? - повторил отец.

С портретом Григория VII, гравированным в Лейпциге Геданом

- Не знаю, - с испугом ответил Володька.



Гильдебранд (Григорий VII)

- Как это не знаешь? Что же это тебя, черти, что ли, во сне разрисовали? А ну, иди умойся, живо!

Введение

Минут пять тер Володька серым хозяйственным мылом лоб. Наконец, когда лоб у него запылал, как будто его горчицей смазали, он выглянул в комнату:

- Отмылось?

Десятый век представляет собой одну из самых мрачных страниц истории человечества: дикая разнузданность, утонченный разврат, кровавые преступления, насилия и жестокости, повальное невежество были тогда явлениями заурядными. Мерило общественной нравственности, духовенство не отставало от мирян: пастыри гордились друг перед другом своими собаками, соколами, быстрыми скакунами, красивыми любовницами; думали только о вкусной еде, прекрасных винах и других житейских прелестях. Едва умея читать, но совершенно не понимая прочитанного, они нисколько не заботились о духовных нуждах прихожан, прямо развращали их своим пагубным примером, а наглым попранием брачных уз разрушали семейное счастье мирян и нередко имели детей от своих духовных дочерей; они водили воинов в бой, обагряли руки кровью, предавались игре в кости, охоте, пьянству и беспутству. Монахи не представляли исключения: они бродили по городам и селам, не придавая никакого значения своим обетам, собирали деньги; на них покупали вкусные напитки и продажных женщин: сладострастие, обжорство, пьянство и лень были их единственными добродетелями. Но верх безобразий творился в Риме: здесь одно время знатные, замечательно красивые, но неслыханно распутные женщины возводили на папский престол своих любовников, сыновей, прижитых в разврате, родственников, потакавших их не знавшему удержу разгулу. Один из таких пап, Иоанн XII (955 – 963), превратил Латеран в настоящий вертеп разврата; он завел целый гарем и не останавливался даже перед кровосмешением. Кощунство его не знало границ: он посвящал в епископы мальчиков и эти церковные обряды производил в лошадиных стойлах; во время попоек пил за здоровье дьявола; играя в кости, взывал о помощи к Юпитеру, Венере и другим языческим богам; любовницам дарил церковные сосуды; богомолок бесчестил у самой гробницы апостолов, храм которых ежеминутно грозил разрушиться, так как его не поправляли уже много лет; лиц, чем-либо вызвавших его неудовольствие, оскоплял или выкалывал им глаза. Охотился, дрался, поджигал, убивал, нарушал клятвы, но никогда не крестился и не посещал богослужений.

- Да, да, отмылось, дожидайся, - рассердился отец. - Ты что в самом деле - клоун какой-нибудь, людей смешить собрался?

Но наряду с такими признаками разложения и упадка заметно было кое-где новое течение: общее поверье указывало на тысячный год как на предельную пору, когда неминуемо последует кончина мира. И вот в среде немногих благочестивых людей зарождается стремление подготовить себя и других к “доброму ответу на страшном судилище христовом”. Там и сям появлялись обители со строгим уставом, раздавались вдохновенные проповеди против господства грубой силы и зла в мире. С течением времени эти обители приобрели столько последователей, что в их стенах окрепла мысль об общем преобразовании погрязшего в грехах человечества и возвращении церкви к ее первоначальной простоте и чистоте. Иноки клюнийского монастыря (основан в 910 году) стали во главе этого движения и выработали даже программу реформы; их монашеское миросозерцание отчетливо проявилось в ней в стремлении отделить церковь от мира: клюнийцы требовали введения запрета на браки духовенства и уничтожения симонии – в этих двух явлениях они усматривали корень зла, разъедавшего церковь и общество. В их глазах браки крепчайшими путами связывали духовенство с миром и оскорбляли, вместе с тем, религиозное чувство многих; по понятиям ревнителей благочестия, “пастырь должен стоять выше паствы, а живя в браке, он всенародно признается, что и его обуревают греховные страсти и желания; устами, на коих не остыли жгучие лобзания, он взывает к Богу, проповедует целомудрие и воздержание; руками, оскверненными сладострастным прикосновением к женским прелестям, совершает таинства, раздает благословения”. Строгие отшельники не могли примириться с подобным положением дел. Заклейменная же апостолами симония, то есть приобретение духовных санов за деньги, делала церковные должности достоянием лиц недостойных, стремившихся только к возврату затраченного да возможно скорой наживе.

- Я же не виноват, что не отмывается, - захныкал Володька. - Что же мне - кожу сдирать?

Но для осуществления такого исполинского замысла, как коренное преобразование христианской Европы, сил одного монашеского братства, конечно, было недостаточно. Сознавая прекрасно свою слабость, оно обратилось за содействием к светской власти, главным образом к ее могущественному представителю, германскому королю, и молило его взять в свои мощные руки трудное дело преобразований, так как, по воззрениям той отдаленной поры, императоры считались верховными покровителями и защитниками церкви. Отдавая дань духу времени, Оттон Великий (936 – 973) откликнулся на зов, осудил и низложил (963) чудовище, позорившее мир под именем папы Иоанна XII, и возложил на свою главу корону Священной Римской империи. С этих пор дело церковных преобразований хотя медленно, но верно подвигалось вперед. Но стоило императорству, занятому борьбой с непокорными вассалами, на мгновенье упустить из виду Рим, как там опять повторялись ужасные времена Иоанна XII. Поэтому в средневековом обществе к середине XI века назрело желание найти другой способ искоренения зла и быстрее провести преобразования. Новый исход был указан Гильдебрандом, или знаменитым папой Григорием VII, выдвинувшим на первый план идею бесконечного превосходства духовной власти над светской. Эта идея уже давно носилась в воздухе: как плод христианских воззрений на отношение между духом и плотью она складывается, более или менее определенно, уже в первые века христианства, развивается в сочинениях Златоуста, Амвросия, Августина, проводится в письмах пап Геласия, Николая I, Григория I, Сильвестра II и многих других. Но никто из них не пробовал сделать ее краеугольным камнем всего мирового порядка, всех земных отношений с такой неслыханной настойчивостью, как Григорий VII, посвятивший этому делу всю свою многотрудную и обильную превратностями жизнь.

- Если мыло не берет, - возьми кирпичом потри, которым посуду чистим.

Глава I. Различные веяния

И еще пять минут надраивал Володька лоб красным толченым кирпичом.

Воспитание Гильдебранда; влияние клюнийских воззрений и преданий прошлого. – Участие в церковных смутах; германский плен и обаяние Генриха Ш. – Жизнь в Клюни и ее значение; возвращение в Рим и начало деятельности под руководством и надзором пап Льва IX и Виктора II

Густой туман грубой лжи и намеренных искажений скрывает от глаз потомства первые годы жизни Григория VII, так что сквозь завесу, сотканную слепой злобой и неумеренной преданностью, сквозят лишь немногие очертания; все остальное подернуто непроглядным мраком.

Отец ушел на работу. Проходя мимо Володьки со своим плотничьим ящиком под мышкой, он сказал:

Так, с надлежащей точностью нет возможности установить даже год рождения гениального папы: на основании спорных данных и шатких догадок приходится искать его между 1013 – 1024 годами. Равным образом показания источников не сходятся в определении места его рождения, колеблясь между Римом и тосканским городком Соаной. Даже в вопросе об общественном положении его родителей существует изумительное разногласие: враги стараются как бы унизить Григория, считая его отца козопасом, а друзья, как бы возвышая своего героя, или дают ему в отцы плотника, наподобие св. Иосифа, или стараются доказать его родство со знатным графским родом, владевшим Соаной. Но незнатное происхождение не может повредить репутации человека, обязанного своим возвышением собственному гению, оно показывает только, что он сам добился того, что другим достается в силу случайности рождения, а потому усилия не в меру рьяных сторонников становятся излишними, так как не прибавляют ничего к венцу, украшающему голову великого мужа. Больше данных на стороне их противников, достоверность показаний которых подтверждается лицами близкими и расположенными к Григорию. Несомненно, что он происходил из низшего слоя тогдашнего общества и родился в Соанском округе, пограничном с Тосканой, в местечке Равоак, от поселянина Боницо; имя матери неизвестно. Ребенок получил при крещении имя Гильдебранда.

- Как следует, как следует. С песочком...

Со времени Карла Великого Соана принадлежала к церковной области и находилась в тесных сношениях с Римом. Немудрено поэтому, что родители, заметив в своем сыне зародыши великих дарований, решили дать ему воспитание в вечном городе, где к тому же имели родственников, занимавших довольно видные должности. Один из них – дядя по матери – был аббатом монастыря св. Марии, расположенного на склоне Авентинского холма. К этому-то дяде и отправили для воспитания молодого Гильдебранда.

- Я же в школу опаздываю! - чуть не плача, прокричал Володька.

- Ничего, не бойся, если рысцой побежишь, - успеешь.

Монастырь св. Марии находился в теснейших связях со знаменитым Клюни и служил одним из важнейших очагов преобразовательного движения, являясь в то же время и рассадником просвещения. Само собой понятно, что оно носило своеобразный отпечаток и было направлено на развитие в молодых питомцах самообуздания, вражды к церковным нестроениям[1], стремления к созерцательной жизни и мистицизма. Все эти черты заметны и в характере Гильдебранда, но было бы величайшей ошибкой приписывать им преобладающее значение. В нем сказывались и чисто местные условия: итальянское происхождение читалось уже в смуглом цвете лица, выразительных глазах, но еще сильнее было заметно в душевных свойствах – восприимчивости, некоторой страстности и крайней набожности. От природы Гильдебранд имел склонность к широкой деятельности, и его живая, огненная натура не могла удовлетвориться замкнутым существованием в тесной монастырской келье.

И, конечно, успел бы Володька, если бы не эти проклятые задачи.

\"Ничего, - думал он, вытирая полотенцем лицо. - Опоздаю немножко... Скажу, что дрова с отцом пилили или, еще лучше, будто снег перед домом разгребали. Будто нас ночью под самую крышу снегом занесло. А задачки мы эти в два счета оттяпаем\".

Она звала его в широкий вольный мир, где кипела жизнь и борьба, где можно было приобрести и славу, и честь. Вдобавок различные веяния способствовали раннему пробуждению дремавших способностей и страстей: в той же самой обители получали образование дети многих римских вельмож, и с ними Гильдебранда связали близкие и дружественные отношения. Эта близость, конечно, еще сильнее подогревала честолюбие даровитого юноши. В том же смысле, правда, более ощутимо, воздействовало на Гильдебранда и другое обстоятельство: в аббатстве св. Марии Гильдебранд столкнулся с некоторыми лицами, воззрения которых глубоко запечатлелись в его восприимчивой душе, – с Иоанном Грацианом и Лаврентием, епископом Амальфи. Оба они насквозь проникнуты были клюнийскими идеалами и своим живым примером производили могущественное, неотразимое впечатление на молодого воспитанника. Особенно важно влияние Лаврентия. Он принадлежал к числу ученейших людей своего времени, знал в совершенстве латинский и греческий языки, обладал замечательным красноречием, был одним из ближайших друзей св. Одилона, аббата клюнийского, учился у знаменитого Герберта, известного папы Сильвестра II (999 – 1003), проникнутого глубочайшим уважением к древности, ревностного поборника величия Рима и папства, проповедника религиозной терпимости. Все свойства учителя передались и его ученику – епископу Амальфи. Рассказы этого бывалого и много испытавшего человека о великом прошлом, о мировом значении вечного города поражали своим противоречием с жалкой действительностью: из окон своего монастыря Гильдебранд видел груды развалин – немое, но непреложное свидетельство блеска в минувшем и упадка в настоящем. Не менее глубоко западали в молодую душу воспоминания Лаврентия о кратковременном возвышении папства на миродержавную высоту, благодаря союзу с Оттонами, о пышности и величии, окружавших двор Оттона III (996 – 1002) и его воспитателя Сильвестра II, ставившего папство неизмеримо выше всех сил земных. Гильдебранд с жадностью слушал престарелого епископа, увлекался идеями прежнего республиканского времени, проникался стремлением к восстановлению упавшего значения пап, но ясный, практический ум предохранил его от страсти к рабскому подражанию отжившей древности. Терпимость Герберта и его ученика также не была чужда Гельдебранду: он не гнушался связей с евреями и впоследствии громко заявлял, что исповедует того же Бога, что и мусульмане, – мысль смелая для римского папы XI столетия. С другой стороны, он не обрушивался на греческую церковь с громами и проклятиями, не осуждал ее огульно, а признавал, что все различие сводится к вопросам внешним, обрядовым. Тот же свободный от вековой косности полет ума заставлял Гильде-бранда сочувственно относиться к учению Беренгара о причастии, довольно близкому к взглядам современных нам протестантов.

Но и на этот раз не удалось Володьке оттяпать задачек.

Что же касается Иоанна Грациана, то он пользовался очень большим уважением в среде римлян за свое благочестие, набожность, рвение к церковным преобразованиям и устранению вопиющих злоупотреблений. Но в то же время Иоанн усвоил себе известное правило: “цель оправдывает средства”, и в этом отношении Гильдебранд был его усерднейшим учеником и последователем. Он еще в молодые свои годы понял, что с одними воздыханиями, обличениями да воззваниями к исправлению далеко не уйдешь, что необходимы более осязаемые, а потому и более действенные средства, что для достижения успеха надо ловить удобное мгновение и не брезговать ничем: главными двигателями всегда были меч и золото.

С мокрой еще головой, с полотенцем на шее он присел к столу, отыскал листочек с заданием, торопливо перелистал учебник и - чуть не полетел со стула.

Но, щедро снабдив духовными дарами и опытными руководителями, судьба обделила Гильдебранда внешностью, и это, можно сказать, определило его дальнейшую участь: в то время человеку незнатному можно было выйти в люди либо путем военной известности, либо вступлением в духовное звание. Как выходец из народа, Гильдебранд не смел рассчитывать на блестящую удачу на мирском поприще, тем более что маленький рост, плохое телосложение, неприглядная осанка закрывали для него военную дорогу, а потому оставался один исход – стать в ряды духовенства. Не без тяжелой внутренней борьбы сделал Гильдебранд этот решительный шаг, приняв пострижение с большой неохотой, как говаривал неоднократно своим близким и открыто указывал перед лицом всего мира. Этот поступок, доказывая полную способность к самообузданию, еще теснее сблизил его с прежними наставниками. Оказалось, что кружок, среди которого вращался Гильдебранд, вынашивал в монастырской тиши широкие замыслы, и теперь молодого монаха посвятили в них. В осуществлении этих мечтаний не последнее место занимало приобретение денег и войска, могущество которых прекрасно понимали все. Теперь они имели и то, и другое: Иоанн Грациан, к которому прибегали обыкновенно богомольцы, руководимые общим уважением к его святой жизни, и которому щедро оплачивали совершаемые им молебны, доставил деньги, Гильдебранд – войско: он нанял воинов и стал во главе их, скрывая рясу под великолепным вооружением.

Обе страницы учебника, - именно те, где были напечатаны заданные на сегодня задачи, во многих местах были заляпаны жирными темно-лиловыми чернилами.

Только тут Володька сообразил, какие \"черти\" наставили ему на лбу крестиков и кружков. Это были те самые парашютики и самолетики, которые нынче ночью он рисовал на полях задачника и которые так неудачно промакнул своим чубатым лбом.

Вскоре обнаружилось, как обширны и основательны были замыслы кружка. В то время на папском престоле сидел вступивший на него десятилетним мальчиком Бенедикт IX (1033 – 1046). Уже в такие молодые годы он запятнал себя всевозможными пороками, гнуснейшими убийствами, отвратительным сладострастием. Опять латеранский дворец превратился в притон дикого разгула, беспутства и разврата. Не довольствуясь доходами наместника апостолов, Бенедикт для пополнения своего кошелька не гнушался открытым разбоем: с шайкой буйных сорванцов из римской молодежи он грабил на больших дорогах богомольцев, шедших со всех концов Европы на поклонение святыням вечного города. Правда, безумства и насилия вооружили против Бенедикта часть римлян, избравших было нового папу, но Бенедикт смирил соперника, выгнал его из Рима и продолжал вести прежнюю распутную жизнь. Считая, что ему все позволено, он задумал даже жениться на прелестной дочери одного римского барона, но встретил отпор со стороны отца своей возлюбленной, который потребовал предварительного отречения от сана римского первосвященника. Бешеная страсть не вполне ослепила Бенедикта: он не хотел, оставив тиару, оказаться с пустыми руками, а потому решился на неслыханную сделку – продать папский престол с молотка. Покупатели нашлись, и победа осталась за приятелем Гильдебранда, Грацианом, принявшим имя Григория VI. Новый папа назначил Гильдебранда своим капелланом и с его помощью попробовал приступить к преобразованиям. Клюнийцы торжествовали, видя человека своей партии во главе христианской церкви. Но торжество это было неполно и кратковременно: Бенедикт, получив 1500 фунтов серебра и удержав за собой доходы, получаемые папой с Англии, вскоре раскаялся в своем опрометчивом поступке и захотел вернуть все, так как его сватовство потерпело решительную неудачу: несмотря на все усилия и принесенные жертвы, прельстившая его сердце красавица досталась другому, более счастливому соискателю. Тогда отверженный жених снова провозгласил себя папой и без особенных усилий нашел себе приверженцев, поскольку принадлежал к влиятельному римскому дворянству. Таким образом, на престоле св. Петра одновременно восседали три наместника и, к величайшему соблазну верующих, обменивались громоносными посланиями, где смешивали с грязью соперников, возводя на них всевозможные обвинения. Чаша терпения даже римлян, столь привыкших к безобразиям пап, переполнилась, и многие из них готовы были на все, чтоб прекратить неслыханный дотоле скандал. Но собственными силами они не могли помочь горю; взоры их невольно обратились за Альпы, в Германию, где королевский престол занимал Генрих III (1039 – 1056), могущественный властелин, пред которым дрожали и преклонялись враги, воспитанник клюнийцев, уже давно мечтавший о совершении в церкви необходимых преобразований. Неудивительно, что римляне обратились к нему за помощью, а он изъявил полнейшую готовность положить конец позорному соблазну. С громадным войском вступил Генрих в Италию. Никто и не думал о сопротивлении: города с восторгом встречали своего государя; сторонники пап засели по крепким замкам и с тревогой взирали на грозное будущее. Но немецкий король оказался умеренным реформатором: он добился только низложения пап на Сутрийском соборе (1046) и принял предложенный признательными римлянами сан патриция, дававший ему наследственное право назначать Апостольских преемников. Новый папа, родом немец, Климент II (1046 – 1047) короновал Генриха императорской короной. Таким образом, раскол прекратился благодаря вмешательству светской власти. Однако никто не мог поручиться, что Рим останется спокойным после удаления императора; больше всего опасений вызывал низложенный Григорий VI и его кружок, имевший свою казну и войско. Генрих, как глубокий и тонкий знаток людей, разгадал в маленьком и невзрачном монахе Гильдебранде великую душу, проницательный ум, громадное властолюбие и железную волю. Эти качества делали опасным для императора дальнейшее пребывание Гильдебранда в вечном городе, и Генрих взял его с собой вместе с низложенным другом. Раз обратив на себя внимание императора и его супруги, Гильдебранд завоевал их расположение и всегда вспоминал о них с величайшей признательностью. Да и было за что: германский двор в ту пору являлся средоточием Европы; здесь решались все вопросы времени; отсюда веское слово императора вершило суд над государями, а мощная длань смиряла дерзких и непокорных. Одним словом, здесь жила и до некоторой степени воплощалась столь свойственная средним векам идея всесветной державы, осуществлению которой Генрих III посвятил себя и свои силы. Пребывание при таком дворе было великолепной школой, своего рода университетом для всякого государственного человека, тем более для гениального Гильдебранда: сложный государственный механизм открылся пытливому оку наблюдательного пленника; здесь он научился трудному искусству властвовать и повелевать людьми, выбирать лучших помощников, скорые пути и удобные средства для владычества над миром; здесь должно было окрепнуть в его душе стремление возродить мировое значение вечного города и папства, ибо своим зорким глазом он разглядел все темные и светлые стороны императорства, его силу, его слабые места, основы могущества, и пришел к убеждению, что величавое здание, над созиданием которого трудился Генрих, было построено на песке, так как при тогдашнем положении дел только мирообъемлющее господство церкви не вызвало бы противодействия, потому что более отвечало духу времени.

\"Что же мне делать?\" - подумал Володька, схватившись руками за голову.

Пополняя пробелы в знаниях, необходимых для общественного деятеля, Гильдебранд не пренебрегал и другими занятиями: он сам впоследствии писал, что в Кельне “был воспитан в строгой дисциплине”, то есть расширил свои познания в области светских и духовных наук. Справедливости ради нужно, однако, сознаться, что эти познания не отличались особенной глубиной и Григорий VII всегда был плохим ученым и богословом.

Разобрать что-нибудь в условиях задач было совершенно невозможно, лиловые пятна, как нарочно, стояли в самых нужных местах.

Пребывание при императорском дворе длилось недолго: Григорий VI вскоре умер (около 1048 года), а Гильдебранда охватила мучительная тоска по родине, скорбь по утраченному другу и сознание, что при жизни Генриха III нечего и думать о проведении в жизнь своих мечтаний. В тесной монастырской келье хотел он похоронить свои надежды и упования и загладить пред небом прегрешения, содеянные для их осуществления. С этой целью он выпросил у императора позволение отправиться в Клюни. Здесь благодаря беседам с благочестивыми старцами в душе Гильдебранда взошли семена отречения, презрения к миру и его соблазнам, сознания тщеты его радостей, созрело намеренье посвятить свои дни аскетическим упражнениям и созерцательной жизни. Так прошло сколько-то времени. Но внутренний голос шептал Гильдебранду, что он хоронит силы, предназначенные для великой цели, для борьбы и победы над царившим в мире злом. Что пользы, думал он в бессонные ночи, спастись одному, когда кругом все созидают себе своими заблуждениями вечную гибель. Лучше одному погибнуть, но спасти всех, всюду победить грехи и страсти и тем самым водворить на земле обетованное царство Божье. Учение о непротивлении злу претило всему душевному складу Гильдебранда, которого пожирала жажда деятельности на общую пользу. А тут еще – обусловленные нервной, не в меру впечатлительной природой и слабостью тела, изнуренного подвижническими упражнениями, – чудесные знамения указывали на него как на небесного избранника: по единогласному свидетельству друзей и врагов, искры сыпались по временам из его одежды, огненное сияние окружало голову, вещие сны сулили господство над миром; сам апостол Петр неоднократно являлся ему и предрекал необычайное торжество, неслыханный успех. Друзья и сторонники верили в святость и божественное происхождение этих предзнаменований и высоко ставили Гильдебранда как человека, на котором явно почиет благодать Божья. Зато враги объясняли все чудеса магией, знакомством с нечистыми духами, унаследованным от Герберта, – обвинение, тяготевшее над всеми лучшими и свободными умами средних веков.

А за окном тем временем совсем рассвело. Снег уже перестал падать. Показалось солнышко.

Володька посидел, подумал, оделся, уложил в сумку учебники и тетрадки, запер на ключ квартиру и побежал в школу.

Но, помимо развития в Гильдебранде мистицизма, пребывание в Клюни имело для него большое значение и в другом отношении. В то время монастыри с клюнийским уставом раскинулись сетью по всему Западу, и все признавали клюнийского аббата своим главой; самая строгая дисциплина царила в этих монастырях, и приказания верховного начальника исполнялись беспрекословно и точно. Тут Гильдебранд воочию должен был убедиться, что не одна грубая сила и деньги владычествуют над миром, что нравственные силы играют громадную роль в деле приобретения власти над людьми: тот, кто господствует над душой, сильнее властвующего над телом. Вот неизбежный вывод, к которому должен был прийти Гильдебранд, сравнивая мощь Генриха III, против которого нередко восставали непокорные вассалы, и менее заметную, но более прочную власть смиренного аббата, которому безусловно повиновались. Поэтому для господства над миром нужно нравственное право, основа которого – религиозное чувство. Гильдебранд осознал это, когда понял, что только вера давала в руки аббата такую беспредельную власть. Если же основой истинного и прочного могущества могла быть только религия и нравственное превосходство, то пока церковь не стала на недосягаемую нравственную высоту, она и не могла быть средоточием мира. Наиболее, как известно, роняли церковь в глазах ревнителей реформы брачные отношения духовенства и симония. Гильдебранд, однако, не с одной только узкомонашеской точки зрения смотрел на эти нестроения. Благодаря своему обширному кругозору, он отлично понимал, что проведение безбрачия сделает духовенство менее зависимым от мирян и обратит в покорное орудие святой церкви: цепь, приковывающая священнослужителя к миру, разорвется, так как у него не будет ни родных, ни детей, для которых столь часто вступают в сделки с совестью. Гильдебранд совершенно оправдывал собственным примером подобное воззрение: никогда, ни в одном из своих писем он не вспоминает об отце, матери и родных, как будто их совсем не существовало на белом свете; отцом он называет апостола Петра, матерью – святую римскую церковь. Таких же крайних взглядов придерживался Гильдебранд и относительно симонии. Завзятые клюнийцы подводили под понятие симонии всякое вмешательство светской власти в дела церковные и требовали устранения ее (светской власти) от какого бы то ни было участия в заведовании церковными владениями и санами. Гильдебранд стал на ту же точку зрения. Таковы были отвлеченные выводы, к которым привело Гильдебранда его пребывание в Клюни. Недоставало только живого примера, которым можно было бы проверить точность этих заключений, но и такой пример не заставил себя ждать. Дело в том, что порядок царил в Риме только во время пребывания там могущественного императора; как только он перешел Альпы, в вечном городе начались волнения, один за другим умирали папы, назначаемые Генрихом. Ходили слухи, что Бенедикт ядом устранял своих преемников. Наконец никто не хотел ехать на верную смерть, и немецкие епископы отклоняли от себя опасную честь, несмотря на усиленные просьбы, даже приказания императора. Только после долгих упрашиваний и продолжительных увещеваний его родственник, епископ Тульский Бруно, принял папский сан, но поставил два условия: во-первых, чтобы назначение Генриха было, сообразно канонам, одобрено римским клиром и народом, во-вторых, чтобы ему в спутники был дан Гильдебранд, с которым он не раз сталкивался при дворе и чьи блестящие способности успел оценить. Генрих III согласился исполнить желание Бруно, но Гильдебранд долго не хотел и слышать о возвращении в мир и только вследствие приказания аббата покинул Клюни и последовал за вновь назначенным папой. В одеждах кающихся, во власяницах, с босыми ногами и посыпанными пеплом головами совершали они свой путь и вступили в Рим под восторженные крики населения. Такой необычный наряд сильно польстил гордости римлян и глубоко поразил их сердца: они немедленно провозгласили Бруно папой под именем Льва IX (1048 – 1054).

* * *

С этой поры возрождение папства стало на твердую почву.

Да, на это у него хватило ума.

\"Ну что ж, - думал он, - не убьет ведь меня Елизавета Степановна?!\"

Новый первосвященник, сторонник клюнийских взглядов, со строгой последовательностью стал проводить в жизнь церковные преобразования: на целом ряде соборов издавались и повторялись постановления против симонии и браков духовенства. Но в то же время Лев старался поднять авторитет папства, выступая защитником притесненных; он постоянно разъезжал с этой целью по Европе, порвал всякие сношения с византийской церковью, полагая, что она без достаточного уважения относится к римской, и всячески отстаивал верховные права папства на юг Италии, где жители изнывали под железным игом норманнов, не щадивших даже церковных владений для удовлетворения своей алчности. Увещевания, пастырские послания, даже отлучения не помогали; оставалось силой меча прекратить грабежи и насилия; просьбы о помощи, обращенные к императору, оставались гласом вопиющего в пустыне: поглощенный германскими осложнениями Генрих дал было Льву довольно значительное войско, но затем, по совету епископа Гебгарда, отозвал его обратно. Тогда папа решился собственными средствами расправиться с норманнами. Раздался боевой клич римского первосвященника, и толпы итальянцев вместе с небольшим количеством немцев стали под его знамена. Произошла роковая битва при Чивителле, и сам папа попал в плен. Правда, на бранном поле норманны преклонили колена пред Львом и умоляли о прощении, но не уступили ни пяди из захваченных земель. Вскоре, глубоко потрясенный неудачей, Лев скончался. Его нравственное влияние на современников было чрезвычайно велико, тем не менее духовное оружие оказалось недостаточно мощным даже в руках такого мягкого и кроткого человека, каким был покойный папа: зло настолько проникло в жизнь, что могло с успехом выдержать борьбу, направленную на его искоренение; грубая сила преклонялась перед нравственной мощью, но не уступала своих позиций. Печальная участь Льва послужила для Гильдебранда поучительным примером: Гильдебранд понял, что для торжества папства нужно одновременно поднять его нравственно и усилить материально. Но средства обыкновенные медленны и недейственны там, где противник не стесняется в их выборе; его можно победить только тем же оружием. Теперь Гильдебранд смело и прямо пошел к намеченной цели: одной рукой он ниспровергал церковные нестроения, другой собирал отовсюду средства для успешного ведения своего дела. Недаром, отдавая должное изумительным его талантам, Лев не раз замечал: “Если ты, Боже избави, вступишь на апостольский престол, то приведешь в смятение целый мир”. Вообще, уже при Льве Гильдебранд занял выдающееся положение, будучи возвышен в сан иподьякона и получив в свое ведение хозяйственную часть и управление обширными церковными владениями. Здесь в полном блеске обнаружились способности Гильдебранда: он в короткое время значительно увеличил церковные доходы, но их все равно не хватало, так как, пользуясь смутами, многие захватили папские земли; Гильдебранд создал милицию святого Петра и вооруженной рукой отнял многое из утраченного. Но для содержания милиции нужны были деньги, и в их приобретении обнаружилась полная неразборчивость Гильдебранда: он сошелся с евреями и при их посредничестве стал давать в рост унаследованные от Григория VI деньги, продавал свое содействие в различных делах, причем далеко не всегда брал под свою защиту правое дело. Зато при исполнении ответственных поручений, возлагаемых на него папой, Гильдебранд был неуклонно беспощаден, до безжалостности справедлив, а ему не раз приходилось заменять Льва IX, когда тот покидал Рим для разъездов по Европе. Исполняя одно из таких поручений, он должен был исследовать учение Беренгара, отрицавшего “пресуществление” святых даров во время евхаристии. Учение это произвело сильное впечатление на Гильдебранда, и он хотел защитить смелого проповедника, советуя ему обратиться за решением самого папы в Рим, где обещал оказать поддержку. Но именно в это время пришла весть о смерти Льва. Гильдебранд поспешил в Рим, чтобы повлиять на назначение нового папы, и поспел вовремя: ни клир, ни народ римский не могли столковаться на ком-либо из кардиналов; некоторые подавали голос и за Гильдебранда. Последний заявил решительно о необходимости избрать пастыря из другой церкви, чем устранялись поводы к столкновениям, спорам и недоразумениям. Это предложение восторжествовало, и Гильдебранд отправлен был уполномоченным к германскому двору для избрания нового папы. Выбор Гильдебранда пал на виновника неудачи Льва IX, епископа Гебгарда. В этом по-видимому опрометчивом поступке скрывался, однако, необыкновенно тонкий и верный расчет: Гебгард был самым могущественным лицом в империи после Генриха и, сделавшись папой, мог увеличить средства апостольского престола. Кроме того, прекращалось противодействие усилению папства, так как оно теперь становилось близким ему делом. Немудрено, что Генрих отказывался исполнить желание Гильдебранда и сам епископ не хотел работать против плодов собственной деятельности. Тем не менее настойчивость Гильдебранда победила: Гебгард принял папскую тиару, заявив предварительно, что все, принадлежащее св. Петру, должно быть возвращено ему, разумея под этим церковные владения, права и льготы, дарованные клиру и папству. Император дал на это полное согласие, уступив пламенным убеждениям Гильдебранда и его непоколебимой уверенности в справедливости подобного требования. Но уступчивость Генриха была куплена довольно дорогой ценой: он не упускал из виду итальянских происшествий и хода церковных преобразований и видел, насколько оправдались его прозорливость и опасения по отношению к Гильдебранду; а потому, желая отстоять неприкосновенность прав светской власти, связал Гильдебранда торжественной клятвой о том, что ни он и никто другой с его помощью не сядет на апостольский престол без согласия императора или его сына и наследника. Такой поступок Генриха объясняется также подозрениями, вызванными в немецком духовенстве прибытием другого посольства от римского дворянства. Это посольство отрицало полномочия Гильдебранда и обвиняло его в честолюбивых замыслах.

И, конечно, она бы его не убила, если бы пришел он к звонку или с маленьким опозданием в класс, снял бы в дверях свою серую, в клеточку кепку, поклонился бы как полагается и сказал: \"Простите меня, пожалуйста, уважаемая Елизавета Степановна, я не послушался вас вчера, не сделал задачек, убежал из школы и дома проканителился, - вместо задачек костями занимался... Накажите меня, если я заслужил того, а я вам к завтрему вместо восьми двадцать восемь задач решу!..\"

Связанный вынужденной присягой, Гильдебранд вместе со своим избранником отправился в Рим, где новый папа получил имя Виктора II (1054 – 1057). Само собой понятно, что в правление Виктора II, поднявшего политическое значение папства возвращением множества земель, Гильдебранд не играл руководящей роли: папа не любил монахов, живших вне монастырей, и держал Гильдебранда вдали от своих планов и намерений, хотя не устранил его от заведования казной и возлагал на него порой обязанности легата для осуществления преобразовательных идей. Таково было посольство Гильдебранда во Францию, где он низложил многих епископов за симонию и отрешил многих священнослужителей за брачную жизнь: ни связи, ни деньги, ни раскаяние не помогали виновным, ничто не спасало их от осуждения. Эта неумолимая строгость вызвала даже порицания клюнийцев, но и они не умерили пыл Гильдебранда. Между прочим, здесь произошел случай, наглядно показавший все его духовное могущество. Один епископ, подкупив свидетелей и самих обвинителей, дерзко отрицал свою виновность. В бесплодных спорах и пререканиях прошел целый день; за недостатком улик приходилось отложить разбор дела, как вдруг Гильдебранд прибегнул к своеобразному средству: устремив на обвиняемого свои огненные глаза, он предложил ему произнести во всеуслышание: “Слава Отцу и Сыну и святому Духу”. Бодро начал епископ: “Слава Отцу и Сыну”, а затем, смущенный общим вниманием, испытующим взором Гильдебранда, сознанием виновности, запнулся и замолчал. Трижды начинал он славословие и всякий раз прерывался, наконец не выдержал: пал ниц и со слезами раскаяния поведал собору свою вину, прося справедливого возмездия.

Ну, что бы, в самом деле, учительница сделала с ним? Ну, обругала бы его, распекла бы его на все корки, в крайнем случае двойку по поведению влепила бы. А скорее всего простила бы ему - за то, что он правду сказал.

Сторонники преобразований повсюду рассказывали этот случай, усматривая в нем настоящее чудо; восторженно-мистическое настроение века способствовало закреплению такого толкования в обществе, и Гильдебранд приобрел славу человека богоугодного.

Но в том и беда, что Володька не любил и не умел говорить правду. Выходя на улицу, он уже обдумывал, как бы ему получше и поинтереснее соврать учительнице.

Тем временем умер Генрих III, а Виктор II недолго управлял империей, как опекун малютки Генриха IV, так как скончался вскоре после императора. Деятельность этих двух лиц, шедших рука об руку, придавала прочность и силу зачаткам преобразовательного движения, сдерживала его крайности, пугала противников, так что столкновение между церковью и государством при их жизни было немыслимо. Зато теперь встрепенулись все подавленные элементы: немецкое княжевластье, римские бароны, темные фанатики, своекорыстные духовные сановники. Среди этого разлада и беспорядка руководящее положение должен был занять человек энергичный, одаренный сильной волей, знавший, чего хочет, к чему стремится, изучивший средства свои и своих противников. Именно Гильдебранд подходил для такой роли. И он выступает теперь самостоятельно, во всеоружии своих необычайных способностей, обогащенный опытностью и близостью к стольким выдающимся людям; даже несколько зависимое положение, в котором он находился при Льве и Викторе, пошло ему на пользу: оно научило его выжидать, сдерживать жажду деятельности до удобной поры, когда возможно вполне проявить свою беспощадную и энергичную натуру.

\"Скажу, что болен был... будто у меня грипп или, скажем, скарлатина. Хотя - нет, с этим не выйдет... Опять небось пульс будет мерять. Лучше, пожалуй, сказать, что не я, а отец болен. Будто меня вчера экстренно вызвали из школы в совхоз, когда я задачки решал...\"

Глава II на пути к торжеству

А впрочем, Володька не очень-то задумывался о том, что с ним будет. Такой славный выдался денек, так весело, празднично белел и похрустывал под ногами молодой чистый снежок, так аппетитно, вкусно, по-зимнему пахло на улице дымом, что и думать не хотелось о школе, о занятиях, о скучном, по-осеннему темном классе, где пахнет чернилами и мелом, где жужжат под потолком последние мухи и где ждут Володьку одни неприятности.

Неурядицы в Риме. – Гильдебранд едет в Германию. – Два папы. – Кровавая борьба между ними. – Помощь норманнов и победа Гильдебранда. – Неправый суд. – Избирательный декрет Николая II. – Новые средства. – Патария. – Первое нападение и отпор. – Церковный раскол. – Государственный переворот. – Обширные связи. – Вынужденное покаяние. – Неудавшийся развод. – Борьба с симонией в Германии. – Нелепая клевета. – Усиление папства

И все-таки он бежал, торопился, хотя вокруг было очень много соблазнов: хотелось и снег попробовать, - вкусный ли он и лепятся ли из него снежки, и прокатиться по замерзшей за ночь лужице или хотя бы пробить каблуком молодой тонкий ледок, и поинтересоваться, чем торгуют нынче в ларьке, с окна которого толстая продавщица в коротеньком белом халате в это время как раз снимала ставень.

Зародыши неурядиц и волнений были всего более живучи в самом Риме, где дворянство не могло сжиться с мыслью о потере своего влияния, с лишением церковных владений, со строгим духом преобразований, вытравившим прежнюю раздольную жизнь; поэтому смерть Виктора II и отсутствие прочной власти в Германии, где мощную длань Генриха III заменила слабая рука его супруги, послужили прекрасным поводом к возникновению смут: римляне долго не могли выбрать преемника Виктору; началась борьба партий; в самый ее разгар некоторые кардиналы обратились к аббату монтекассинского монастыря, Фридриху, за советом; он порекомендовал четырех лиц, между прочим и Гильдебранда, но римляне объявили, что не считают их достойными такого сана, и решили избрать самого аббата; тщетно он отказывался, тщетно более благоразумные советовали подождать возвращения Гильдебранда, бывшего при усопшем папе во Флоренции, – римляне настояли на своем и провозгласили Фридриха наместником апостолов под именем Стефана IX (1057 – 1058). При нем дело преобразований шло своим чередом, только искоренению брачной жизни духовенства уделялось наибольшее внимание. Но клюнийская программа не удовлетворяла некоторых близких Стефану деятелей: кардинал Гумберт напал в своем сочинении “Против симонистов” на светскую инвеституру (то есть обычай, в силу которого передачей посоха и перстня светские владетели, даже женщины, утверждали епископов и аббатов в правах пользования церковным имуществом) и советовал для скорейшего проведения реформы запретить мирянам посещение богослужений, совершаемых симонистами и женатыми. Но пока о применении на деле этих советов не могло быть и речи: избранием Стефана IX были нарушены права молодого римского патриция, Генриха. Следовало ожидать германского вмешательства. Эту опасность устранил Гильдебранд; верный клятве и желая по возможности загладить происшедшее, он поспешил в Германию за запоздалым согласием и своим красноречием, знанием святого писания и настойчивостью победил недовольство: искомое согласие было дано.

Только на одну минутку остановился Володька на мосту у запруды посмотреть, хорошо ли застыла вода в речке.

И вот эта-то одна минута и погубила его.

Пока Гильдебранд хлопотал в Германии, в Риме произошли новые события: Стефан IX, не отличавшийся крепостью здоровья, скончался и перед смертью заклинал, во избежание беспорядков, подождать с избранием нового папы до прибытия Гильдебранда, которому безусловно доверял. Но враги реформ, римские бароны, сочли, что настал их час. Разграбив сокровищницу св. Петра, они раздавали на всех углах и перекрестках деньги для привлечения продажных римлян на свою сторону. “Золотые увещания” оказались очень действенными и, невзирая на проклятия кардинала Дамиани, бароны избрали епископа Веллетрийского в папы под именем Бенедикта X (1058 – 1059). Их противники вынуждены были покинуть вечный город и старались привлечь на свою сторону Гильдебранда, только что возвратившегося из Германии. Но Гильдебранда незачем было и упрашивать: он ни в коем случае не мог признать Бенедикта, будучи связан клятвой, данной Генриху III. Кроме того, признание Бенедикта было равносильно торжеству прежнего порядка, столь ненавистного сторонникам преобразований. Не желая губить свое дело, Гильдебранд решительно выступил против дворянского папы, разослал во все стороны письма, просил в них не признавать Бенедикта, собрал павших духом кардиналов и всех недовольных римскими событиями, в том числе брата покойного Стефана, герцога Готфрида. Образовалась мало-помалу грозная сила. Гильдебранд решил избрать своего папу, и выбор его пал на епископа флорентийского Гебгарда. Опять в Германию отправилось посольство за согласием. Конечно, произвол римлян оскорбил императорское правительство, и оно одобрило выбор Гильдебранда. Тогда и кардиналы, и бежавшая часть римского духовенства торжественно признали Гебгарда наместником апостолов, дав ему имя Николая II (1059 – 1061). Следовало ожидать теперь кровавого столкновения между партиями, так как бароны неспособны были уступить без борьбы. Гильдебранд и тут принял меры: прежде всего он обратился к духовному оружию и предал Бенедикта и его сторонников анафеме. Затем, зная отлично слабость римлян к золоту, отправил в Рим значительное количество денег и этим возбудил там междоусобие; довольно долго кровь лилась рекою и горели дома, пока наконец не стала одолевать сторона Гильдебранда. Тогда и он вместе со своим избранником подступил к Риму, мечом и золотом сломил сопротивление и завладел городом. Бенедикт заперся в крепком замке, откуда Гильдебранд не мог его выбить за недостатком войск. Необходимо было для окончательной победы добыть войска, и вот Гильдебранд отправляется в южную Италию, к норманнам, вместе с Николаем снимает тяготевшее над ними отлучение, дает инвеституру норманнским князьям: Ричарду – на княжество Капуанское, а Роберту Коварному – на герцогство Апулию, Калабрию и Сицилию, “земли св. Петра”. Как бы в уплату за это оба князя дали клятву в верности римской церкви, обязались платить ей ежегодную подать и немедленно оказали помощь в борьбе против приверженцев Бенедикта. Окруженный со всех сторон, Бенедикт принужден был сдаться. Немедленно Гильдебранд созвал в Риме собор, чтобы покончить с расколом и решить много других важных проблем. Во время заседания этого собора ставленника дворян, по приказанию Гильдебранда, ввели в храм Спасителя, где толпилось множество прибывших на собор духовных лиц и мирян; с него сняли священническое облачение, поставили его пред алтарем и вложили в руку длинный список всевозможных преступлений, будто бы совершенных им. Бенедикт долго отказывался читать это ужасное самообвинение, но под воздействием угроз вынужден был, заливаясь горькими слезами, принести покаяние в несодеянных грехах. Возле стояла его мать с распущенными волосами, в разорванной одежде, рыдала, жаловалась на вопиющую несправедливость, ударяла себя в грудь, царапала лицо. То же делали и родственники; всему Риму было известно, что несчастный Бенедикт вел примерную жизнь и был одним из лучших пастырей своего времени.

Не успел он кинуть с моста камень и убедиться, что вода застыла неважно, так как камень насквозь пробил лед, как откуда-то, как черт из бутылки, вынырнул маленький Митюха Кунин, сын директорского шофера.

Когда Бенедикт кончил печальное чтение, Гильдебранд прервал молчание словами: “Таковы деяния папы, избранного вами, римляне!” Затем несчастного облачили в папские ризы и совершили обряд низложения. Осужденный был лишен даже сана священника и еще несколько лет влачил жалкое существование, питаясь подаянием добрых людей... Впоследствии Гильдебранд горько каялся в поступке с Бенедиктом, сознаваясь, что последний пал искупительной жертвой в борьбе за отстранение дворянства от назначения пап, и похоронил его с почестями, подобающими истинному первосвященнику.

- Эй, Индиан! - закричал он. - Ты почему не в школе?

Таким образом, Гильдебранд показал всем, что не остановится ни перед чем для защиты апостольского престола от произвола римской знати, ибо это – первая ступень к владычеству папства над миром. Но низложение Бенедикта было одной стороной дела: устранен был ставленник дворянства, оставалось уничтожить саму возможность повторения чего-либо подобного в будущем. И вот тот же собор выработал правила, которыми впредь должно было руководствоваться при избрании пап: за римским клиром и народом оставалось право одобрения; патриций Генрих был лишен права назначения, но лично удержал право согласия. Теперь все зависело от решения коллегии кардиналов, которые и избирали преемника сошедшему со сцены папе. Избрание это могло происходить всюду, где собиралась “лучшая часть” кардиналов. Установлением этих руководящих правил не ограничилась деятельность собора: Гильдебранд видел, что союз со светской властью непрочен и дело преобразования медленно подвигается вперед, поэтому решился испробовать новое средство, указанное кардиналом Гумбертом, и обратился к совести прихожан. Соборным постановлением запрещено было посещать богослужения, совершаемые женатыми священнослужителями и симонистами. За исполнением этого запрещения во всей строгости должны были наблюдать бродячие монахи, не по разуму усердные, способные по одному подозрению возвести самое ужасное обвинение. Своими проповедями они волновали чернь и вооружали ее против духовенства. Волей-неволей для спасения своих жизней многие священнослужители отпустили жен, клялись изгнать симонию. Преобразования пошли несравненно быстрее. С этой поры Гильдебранд твердо уверовал в действенность средства кардинала Гумберта и пользовался своим неограниченным влиянием на папу для расширения его применения. Злые языки сравнивали отношения Николая к Гильдебранду с отношением осла к хозяину, и в этом сравнении заключалась доля правды, так как воля последнего была единственным законом для слабого папы. Немедленно для Гильдебранда был освобожден важный пост архидиакона, причем занимавшее ранее этот пост лицо получило изрядные деньги в уплату за свой вынужденный отказ. Архидиаконство до некоторой степени соответствовало министерству иностранных дел: все внешние дела перешли теперь в руки Гильдебранда, и он направил свои усилия на поднятие могущества пап в Европе, завязал дружественные отношения с французским королем, бургундскими владетелями, английскими епископами, а союзом с норманнами обезопасил южную окраину церковных владений. Оставалось сделать то же с северной; и тут и там папство подало руку нарождающимся силам: чем были норманны на Юге, тем стали патары на Севере.

Володьке бы надо сказать, что он опаздывает, и бежать дальше, а он оглянулся, прищурившись посмотрел на Митюху и, совсем не думая о том, что говорит, сказал:

- Я уже был.

В Ломбардии издавна епископы и высшие сословия притесняли низшие слои, опираясь на могущество германских императоров, и не хотели признавать над собой властной воли пап. Поэтому Рим нашел себе союзников в менее зажиточной, угнетенной части населения. Благодаря исконной поддержке пап их сторонники получили в Ломбардии действенные, чисто военные полномочия и ревностно старались проводить идеи реформы, убеждая дубьем, мечом, насмешками, грабежом и поджогами. Дикий разгул с самой кончины Виктора II воцарился на равнинах По. Тщетно епископы старались противодействовать злу убеждениями и презрением, дав сторонникам пап кличку “патары”, то есть “оборванцы”. Чернь не смутилась этим и бранное название приняла как почетное имя. Наконец мера терпения переполнилась, архиепископ миланский, избитый патарами, обратился к папе Стефану с просьбой сдержать безграничное усердие ревнителей. В Милан был отправлен легатом Гильдебранд. Торопясь, как известно, в Германию, он пробыл всего лишь несколько дней в столице Ломбардии и за это короткое время еще более укрепил связи патаров с Римом. После отъезда Гильдебранда смуты не улеглись. Знать напрягала все силы для усмирения патарии. Тогда патары обратились в Рим, к своим покровителям, с жалобой. Гильдебранд немедленно отправил в Милан Петра Дамиани, дав ему предписание не только искоренить симонию и брачную жизнь духовенства, но и подчинить Милан духовному главенству Рима. Несмотря на значительные волнения, угрожавшие даже жизни посла, Дамиани нанес смертельный удар независимости миланской митрополии, принудив самого архиепископа и все духовенство дать клятву, что они впредь тщательно будут избегать общения с женатыми священнослужителями и симонистами. Сверх того, архиепископ вместе со своими епископами должен был на римском соборе 1059 года – вопреки правам императорства – принять инвеституру из рук Николая II, чем признавал папу верховным сюзереном всех имперских ленов, принадлежавших ломбардскому духовенству. Уже этим невольным признанием самым существенным образом были задеты интересы молодого Генриха. Но Гильдебранд пошел еще дальше: на том же римском соборе он короновал Николая королевской короной, соединенной с папской тиарой, чем подчеркивал притязание пап быть VI светскими главами мира. Бросая этот вызов императорству, Гильдебранд рассчитывал на его слабость, вызванную малолетством Генриха IV и отсутствием прочного направления в политике его матери и опекунши, и хотел подготовить умы к дальнейшим своим требованиям. Но открытая борьба наступила скорее, чем можно было предполагать: постановления римского собора оскорбили императорство, немецких и ломбардских епископов, римское дворянство, и эти столь различные, даже враждебные порой силы соединились и своим влиянием побудили мать Генриха IV, Агнессу, на собор ответить собором, чтобы объявить все распоряжения папы Николая незаконными, а его самого низложенным и преданным анафеме.

- Как был?

Положение дел осложнилось до чрезвычайности, когда вскоре затем скончался Николай II и часть римлян отправила послов к наследственному своему патрицию для назначения преемника умершему. Но Гильдебранд не дремал: он поспешил предупредить неприятное избрание и произвел выборы под своим давлением; благодаря помощи норманнов и герцога Готфрида, Ансельм, епископ Луккский, был объявлен папой под именем Александра II (1061 – 1073). Противники Гильдебранда побудили Агнессу назначить своего папу в лице Кадала, епископа Пармского. Опять произошел церковный раскол, опять вечный город сделался поприщем уличных схваток и грабежей, опять потекла кровь, полилось золото, привлекая продажных римлян на сторону более щедрого; борьба шла с переменным счастьем; Гильдебранд, верхом на коне, лично водил своих ратников на врага, но Кадал стал уже брать верх, когда переворот, совершенный епископом Анноном, устранившим Агнессу от кормила правления, привел к торжеству Александра: на мантуанском соборе (1064) он торжественно был признан папой, а Кадал объявлен низложенным. Кадал не унялся, созвал свой собор, низложил и предал анафеме Александра. К тому же вскоре оказалось, что победа Аннона, из своекорыстных целей покровительствовавшего партии Гильдебранда, была непрочна: на молодого короля приобрел решительное влияние епископ Бременский, Адальберт, объявивший Генриха совершеннолетним (1065) и заменивший Аннона в управлении государством. Будучи верным слугой императорства, Адальберт стал готовиться к римскому походу и коронованию Генриха императорской короной. Противники папства приободрились; один из вождей патаров был убит самым зверским образом: ему отрезали уши, нос, правую руку, вырвали глаза, оскопили и полуживого бросили в болото; Кадал подступил к Риму. Ввиду грозной опасности Дамиани обратился к Генриху с мольбой помочь святой матери, Римской церкви, и прекратить раскол. Гильдебранд был вне себя от такого опрометчивого шага старого кардинала, своим неуместным обращением к светской власти уничтожившего плоды, добытые упорным и медленным трудом. Судьба спасла Дамиани от продолжительных нареканий. Деятельность Адальберта, направленная на усиление королевской власти, вызвала недовольство имперских князей; они настояли на возвращении Аннона (1066) и тем упрочили положение Александра. Но Гильдебранд не мог сжиться с такой позорной зависимостью от дворцовых переворотов в Германии и с удвоенным рвением предался осуществлению своей заветной мечты – поставить на незыблемую почву духовное и светское могущество римского первосвященника. Благодаря неутомимым стараниям дальновидного архидиакона многие бургундские и французские владетели дали клятву “в какое угодно время оказать вооруженное содействие для защиты имущества св. Петра”. Тесная связь с этими владетелями пригодилась и в другом отношении; в ту пору на Пиренейском полуострове шла борьба с мусульманами, и Гильдебранд, видя, что успех осеняет христианские знамена, задумал воспользоваться им для расширения папского влияния на Испанию: он отправлял туда бургундских и французских рыцарей с обязательством получить в лен от св. Петра земли, которые будут отняты у неверных. Умея всюду угадать зародыши будущего развития, Гильдебранд не остался равнодушным зрителем крупнейшего политического переворота своего времени: завоевание Англии норманнами произошло под знаменем св. Петра, присланным Вильгельму архидиаконом, деятельно помогавшим норманнскому герцогу “в надежде, – выражаясь словами самого Гильдебранда, – что столь многочисленные убийства поведут к возвышению того, кто из хорошего сына святой церкви, благодаря ее помощи, сделается лучшим”. Да и вообще, при проявлении самостоятельности какого угодно народа Гильдебранд оставался верен себе и своей цели. Датский король и богемский герцог тяготились духовной зависимостью от немецкой церкви и обратились в Рим с просьбой учредить в их владениях самостоятельные митрополии, подчиненные только папе. Желание это нашло в архидиаконе деятельного помощника и было осуществлено впоследствии, несмотря на все препятствия со стороны германского правительства, занятого, впрочем, личным обогащением, а вовсе не интересами императорства.

- А так, очень просто.

- Вы что - не занимаетесь?

Таким образом мало-помалу рос авторитет апостольского престола и папство становилось во главе западноевропейского мира. Гильдебранду оставалось только порвать до некоторой степени зависимые отношения римской курии с германским двором. Почву для осуществления намерения архидиакона подготовили своим соперничеством и личными счетами сами немецкие прелаты: самые могущественные из них писали униженные письма к Гильдебранду, прося его оказать содействие их своекорыстным намерениям и позволяя себе открыто заявлять, что венец королевский и диадема римской империи находятся в руках папы при посредстве св. Петра. Гильдебранд не замедлил дать понять самому Аннону, что и высшая духовная власть находится в руках папы. Аннон Кельнский и Зигфрид Майнцский приехали в Италию для сбора имперской дани и, желая показать свою независимость от Александра, обязанного им своим престолом, вступили в сношения с Кадалом и некоторыми из его вернейших сторонников. Александр, по совету Гильдебранда, потребовал всенародного покаяния за общение с отлученными, когда Аннон и Зигфрид прибыли в Рим. Здесь и пришлось первым сановникам империи, босиком и в одеждах кающихся грешников, молить папу об отпущении греха и своим смиренным покаянием засвидетельствовать перед миром, что папство может теперь громко изъявлять свою волю и заставить исполнять ее. Вскоре после этого урока Гильдебранду удалось показать всю силу папства уже на самом Генрихе. Оставшись крошечным малюткой после смерти отца, он не получил хорошего воспитания, и его малолетство имеет много общего с молодыми годами Ивана Грозного: тот же произвол князей, то же заискиванье перед ребенком, которого одни унижали, другие баловали, стараясь внушить высокое понятие дарованной ему небом власти. Под такими влияниями и выработался характер самовластный, вспыльчивый, неустойчивый, скрытный, недоверчивый, склонный к чувственным наслаждениям. Исполняя завет отца, Генриха женили на Берте Сузской, но король не любил ее и предпочитал одерживать легкие победы в кругу придворных дам. Наконец и такая свобода показалась ему тюрьмою, и он вздумал развестись с навязанной супругой. Примеры шурина, Рудольфа Швабского, женатого на трех живых женах, английского короля Вильгельма, заставившего своих епископов развести его с ненавистной женой, подавали надежду на успех. Генрих повел дело тонко: сначала расположил в свою пользу щедрыми обещаниями примаса Германии Зигфрида, затем остальных епископов. Все обещали свое содействие, и Генрих предвкушал прелести развода, как вдруг обстоятельства переменились: Рим взял сторону невинной и несчастной Берты. Недремлющее око Гильдебранда уже давно замечало распущенность, царившую при германском дворе, где господствовали симония, разврат, борьба честолюбий, заговоры и тайные убийства. К тому же двуличный Зигфрид поспешил снять с себя всякую ответственность по бракоразводному делу, тайком отписав в Рим о намерениях короля. Гильдебранд немедленно поспешил подчеркнуть роль папы как защитника угнетенной невинности: в Германию был отправлен Петр Дамиани. Престарелый аскет оказался вполне на высоте своей задачи: пламенными убеждениями он сумел пробудить лучшие черты Генриха – великодушие и религиозность. Не без тяжелой внутренней борьбы отказался молодой король от своей затеи и решил терпеливо нести свой крест. Эти покорность и смирение были вознаграждены с избытком: в Берте он нашел любящую и преданную подругу, а Дамиани дал о нем в Риме лестный отзыв и побудил смотреть на него другими глазами. Зато Дамиани отлично познакомился с безотрадным положением германского духовенства, вовсе не отвечавшего требованиям клюнийцев: все высшие сановники запятнали себя симонией, а низшие жили поголовно в браках, – преобразовательное движение не проложило еще торного пути в Германию. Гильдебранд взял на себя устроить ему широкое и привольное русло. Прежде всего он вызвал в Рим трех самых влиятельных прелатов немецкого государства: примаса Зигфрида, правителя Аннона и епископа бамбергского Германа, для объяснений по обвинению в симонии. Вызванные прелаты не посмели уклониться и покорно прибыли в вечный город, где их ждали строгие укоризны. Для искупления вины они клятвенно обязались всячески противодействовать симонии и способствовать реформе. Правда, Герман сумел золотом купить себе награду в Риме, но, подобно товарищам, вынес глубокое убеждение, что с Гильдебрандом шутки плохи, и поспешил сдержать клятву. Аннон, Зигфрид и Герман почувствовали т�- Ага, не занимаемся. У нас скарлатина.

�перь живейшую потребность в созерцательной жизни, выписывали монахов из Кпюни для пользования их спасительными советами, основывали монастыри для насаждения в своих епархиях клюнийских идей. Широко разлились теперь волны преобразований по Германии. Конечно, участь трех прелатов не могла устранить вполне симонию за Альпами – там по-прежнему шла торговля епископствами и аббатствами, – но теперь все знали, что виновных ждет в Риме суд и наказание. Жители городов и монахи аббатств, куда присылали запятнанных симонией пастырей, обращались теперь к папе “за помощью против волков, угнетателей овец Христовых”. Гильдебранд никогда не отказывал в содействии, и следствием его вмешательства неизбежно было низложение недостойных. В силу этого число сторонников папства все возрастало. Заручаясь союзниками в Германии, архидиакон не забывал и Италию. Здесь он нашел самых надежных и верных друзей в тосканской графине Беатрисе и ее дочери Матильде, ревностно истреблявших в своих владениях симонию и брачную жизнь духовенства. Особенно близка была Гильдебранду молодая Матильда, умнейшая и даровитейшая женщина своего времени. Современникам и потомству казались подозрительными ее отношения с вождем реформы. Враги безбрачия с жадностью ухватились за предлог, чтобы подорвать нравственное обаяние Гильдебранда, забросать его грязью и показать всему миру, что он первый не соблюдает постановления, исполнять которые заставляет других. Но эти нарекания лишены всякого основания: не как нежный обожатель, а как священнослужитель и духовник мог Гильдебранд приковать к себе такой характер, каким обладала Матильда; ее несколько мужская природа и по воспитанию совершенно чужда была чувству земной любви. Еще ребенком она почти постоянно видела мать в обществе священнослужителей, слышала их разговоры о суете и греховности всего земного, о прелестях самообуздания, созерцательной жизни и умерщвления плоти, о той великой награде, которая ждет за эти подвиги на небе. Это направление воспитания дано было по почину и усмотрению Гильдебранда, для которого в высшей степени важно было, чтоб такая могущественная владетельница и соседка являлась преданнейшей дочерью святой церкви. Отдавшись всецело, под влиянием впечатлений детства, делу реформы, Матильда, в силу своего природного ума, расширенного и обогащенного широким знакомством с духовной письменностью, увлеклась величием преследуемой Гильдебрандом цели – хотя бы насильственного спасения человечества и неуклонно стремилась к тем же идеалам, какие воспламеняли могучий гений ее друга. Эта-то общность воззрений поставила их в тесную связь, показавшуюся грязному воображению подозрительной и не совсем чистой.

Митюха с испугом посмотрел на Володьку и даже попятился от него.

Стало быть, деятельность Гильдебранда и теперь уже принесла блестящие плоды: за последние годы, без особенной растраты сил, без мировой борьбы папство упрочило и свое нравственное положение, и материальную мощь, заключавшуюся в значительном числе преданных делу папства владетелей. Оставалось идти далее, подняться еще выше, не только освободить церковь от влияния светской власти, но и утвердить “царство Бога на земле”, поставив папство во главе всех сил мира.

- Ой, ты тогда не подходи ко мне!

- Ничего, не бойся, - важно сказал Володька. - Я могу подходить. Мне укол сделали.

Глава III. Решительный шаг

Он подошел ближе к Митюхе, нагнул голову и приподнял козырек своей клетчатой кепки.

Разрыв с прежними друзьями. – Трудное положение. – Выход из него. – Смерть Александрии. – Удача замысла. – Новые осложнения. – Полное торжество и общее признание

- Видал?

Нетрудно предвидеть, что Гильдебранд, до сих пор имевший на своей стороне многих духовных и светских властителей, искусно использовавший дух времени и жгучую потребность в церковных преобразованиях, для достижения своей конечной цели должен был выдержать упорную и непримиримую борьбу. С этого времени уже в рядах сторонников реформы обнаруживается разделение. Одни, и притом большинство, полагали, что цель почти достигнута: окончательное искоренение симонии и брачной жизни духовенства – лишь вопрос времени; папство стало на подобающую нравственную высоту; права светской власти на замещение апостольского трона значительно урезаны и приведены в согласие с соборными постановлениями. Дальше идти было незачем, да и некуда: равновесие между папством и императорством являлось основным началом средневековой жизни, изменять которое не было ни малейшей необходимости, так как император был исконным защитником и покровителем церкви.

- Ой, господи! - ужаснулся Митюха. - Так прямо в лоб и кололи?

- Ага.

- Больно было?

Во главе этой партии стояли известный Петр Дамиани и Дезидерий, аббат монтекассинский, человек мягкий, кроткий и глубоко ученый. Другие, составлявшие меньшинство и имевшие вождем Гильдебранда, думали, как известно, поставить папство бесконечно выше императорства. Это коренное различие в руководящих взглядах обнаруживалось в борьбе за преобладающее влияние на слабого Александра II, в порицании одними действий других, причем Гильдебранд всегда был сторонником крутых мер. Так, один аббат приказал выколоть глаза трем приорам своего монастыря, а одному отрезать язык за попытку восстать против его власти. Дезидерий, которому был поручен папой разбор дела, низложил жестокого и самоуправного аббата. Гильдебранд же взял его под свое покровительство и назначил епископом. Дамиани выступил тогда с требованием соразмерности наказаний с виной и осуждением произвольного поступка Гильдебранда. Заодно Дамиани напал и на злоупотребление отлучением, к которому любил прибегать архидиакон, произнося его над целыми городами и странами, главным образом норманнами и ломбардами, на пристрастие к военному делу, столь несовместимому с монашескими обетами, на вооруженное отстаивание прав св. Петра, упрекал архидиакона в гордости и высокомерии. Еще более резкое столкновение произошло по делу Флорентийского епископа. Он был заподозрен в симонии монахами, которые и стали доказывать, что все таинства, им совершенные, недействительны, а общение с ним – величайший грех. Основываясь на таком умозаключении, монахи всячески мешали епископу в отправлении его обязанностей. Многие умирали, благодаря им, без покаяния; дети оставались некрещеными; простое сожительство заменило брачные узы. Дамиани, прибыв во Флоренцию, стал доказывать, что вследствие одного подозрения нельзя лишать верующих единения с Богом. Тогда монахи вооружили против обличителя своих приверженцев и принудили его оставить город. Дамиани обратился к перу и написал послание горожанам, где увещевал их избегать насилий. Средство подействовало: смута была прекращена решением спорящих подвергнуть дело разбирательству папы. Тут сторону монахов принял Гильдебранд и потребовал Божьего суда, который окончился неблагоприятно для епископа. Не довольствуясь этим успехом, архидиакон напал на учение Дамиани, утверждавшего, что таинства не зависят от достоинств лиц, их совершающих, и требовал беспощадной строгости для низложения женатых священников и симонистов. Толпы бродячих монахов спешили приложить к делу эти крайние взгляды, не брезгуя открытым грабежом и насилиями. Такое спасение не находило сочувствия в среде спасаемых. Некоторые священники занимали точку зрения Дамиани. Тогда монахи, с ведома и одобрения Гильдебранда, подкидывали в их жилища различные принадлежности женской одежды, затем врывались туда, обвиняли в незаконных связях, убивали, скопили и изгоняли из городов. Наиболее часто прибегали к таким уловкам патары. Под влиянием Гильдебранда Александр поощрял поведение патаров и в окружном к ним послании прямо приказывал “изрубленными трупами завалить дверь симоновой продажности и прелюбодейства клириков”. Когда же, после смерти престарелого миланского архиепископа, вождь патаров Эрлембальд, получивший знамя св. Петра для освящения совершаемых им насилий, обратился за советом в Рим, Гильдебранд щедрой раздачей денег побудил избрать некоего Атто; король же Генрих утвердил назначенного покойным архиепископом Готфрида. Сторонники обоих архиепископов превратили Милан и Ломбардию в арену кровавой борьбы, жгли, грабили имущество противников, избивали их, не щадя ни пола, ни возраста. Гильдебранд потворствовал этим волнениям и содействовал им всем своим влиянием. Он даже косвенно нападал и на Генриха, отлучив его советников за симонию, в сущности, за противодействие в миланских делах.

- Тебя бы так.

Александр II, подстрекаемый умеренными папистами, не раз оказывал противодействие намерениям Гильдебранда, когда исполнение их грозило вызвать гражданскую смуту или разрыв с императорством. Встречая такое противодействие, Гильдебранд разрывал связи с прежними друзьями и поступал еще круче: нередко он по одному подозрению бросал в тюрьмы людей невинных, легко прощал людей, запятнанных преступлениями, приближал их к себе и употреблял как орудие.

Митюха со страхом и уважением посмотрел на Володьку и сказал:

Несправедливо обвиненный в симонии, Дамиани умер от изнурения, вызванного подвижнической, высоконравственной жизнью и непомерными трудами для мирного и постепенного проведения преобразований. Александр ненамного пережил престарелого кардинала: 21 апреля 1073 года не стало и его. Злые языки праздных болтунов и людей злонамеренных толковали, будто он был отравлен Гильдебрандом, который хотел устранить даже тень своей зависимости от кого бы то ни было. Но обвинение это до такой степени нелепо, что наиболее трезвые из врагов Гильдебранда никогда не придавали ему значения, прямо называя подобные измышления наглой ложью. Тем не менее справедливость требует признать, что Гильдебранд предвидел смерть болезненного Александра и заранее принял меры для удержания за собой решающего голоса в ходе событий.

- Знаешь чего? Пойдем тогда смотреть, как саперы мины взрывают.

Побуждения его достаточно ясны, если войти в его безотрадное положение: человек, отдавший всю свою жизнь, все свои богатые способности служению великой идее, неуклонно стремившийся к намеченной с молодых лет цели, видел все-таки свои стремления далеко не вполне осуществленными; оставалось сделать еще очень много, а силы слабели, энергия истощалась; судя по собственным письмам Гильдебранда, по временам его душу охватывала тяжелая тоска, горькое уныние; порою закрадывалось в голову мучительное раздумье, хватит ли сил довести до конца начатое исполинское дело, тем более что даже в людях, обязанных ему своим возвышением, он зачастую встречал вместо помощи противодействие. К душевным терзаниям присоединялись и телесные недуги: Гильдебранд никогда не отличался крепким здоровьем, а труды, заботы и разочарования только подтачивали и расшатывали его; приближалась неумолимая старость; рядом с ней витал и грозный призрак смерти. Предстояло дать Богу отчет в выполнении возложенного призвания, столь ясно указанного знамениями свыше.

- Это где?

Теперь от нового папы зависело многое: ничтожная личность по своей слабости и посредственности легко могла сделаться игрушкой других и, в случае смерти Гильдебранда, посягнуть на его дело, которое пошло бы прахом. Зато сильный волей и богатый умом и опытом папа, пожалуй, захотел бы держать в тени архидиакона. Честолюбие и вера в себя не могли примириться с подобной участью. Раз Гильдебранд чувствовал, что может надеяться только на себя, то ему было необходимо возложить на свою голову тиару римского первосвященника и положить тем последний камень, завершающий величавое здание, плод долголетней и упорной работы. Но, связанный, как известно, клятвой, данной императору Генриху III, и своей подписью на декрете Николая II, Гильдебранд должен был, будучи избран кардиналами, получить согласие Генриха IV. В силу событий последних лет архидиакон не мог надеяться на кардиналов, равно и на согласие немецкого двора. Нужен был новый выход из этого затруднительного положения. Гильдебранд нашел его в каноническом постановлении об избирательных правах паствы, в оговорке декрета Николая II, предоставлявшей права всей коллегии кардиналов – лучшей ее части, в гордом самомнении германского короля и смутах, охвативших его государство. Как везде, так и тут Гильдебранд пользуется всяким случаем, ловит всякую удобную минуту, не разбирая ни путей, ни средств.

- Ну, где? Что ты - не знаешь? На Коневьем поле! Там же каждый день саперы работают.

Представителем лучшей части кардиналов для Гильдебранда послужил Гуго Белый. Это была личность, славящаяся “косыми глазами и кривыми делами”. Лотарингец родом и кардинал саном, он не раз менял свои убеждения и переходил от одного знамени к другому, сообразуясь с обстоятельствами. Не раз против него клюнийцы возбуждали обвинения в симонии, но он всегда умел выпутаться и даже занять видное положение. Так его послали легатом в Испанию. Здесь Гуго развернулся, вначале с неумолимой строгостью выступил против симонистов, но в конце концов с виновных брал деньги и оставлял безнаказанными. Клюнийцы проведали об этих подвигах и подняли шум, но опять безуспешно: Гуго нашел себе поддержку и могущественную защиту в лице Гильдебранда, который сумел заставить монахов замолчать. В благодарность за спасение Гуго обязался оказывать содействие притязаниям архидиакона на папский престол.

Митюхе, конечно, - тому было хорошо: он учился в поселковой семилетке, да еще во вторую смену. Ему в самый раз было ходить смотреть, как саперы мины взрывают. А Володьке... Впрочем, Володька ни о чем больше не думал.

Обеспечив таким образом за собой “лучшую часть кардиналов”, Гильдебранд постарался склонить на свою сторону римских баронов и итальянских сторонников императорства. С этою целью он устроил примирение с папой вождя римских баронов, Ценция, человека отважного, решительного и за деньги готового на все. Ценций поклялся в верности апостольскому престолу. Теперь нечего было опасаться, что дворяне изберут своего ставленника. Блюстителем же императорских интересов в Италии был канцлер, епископ Григорий Верчельский, симонист, отлученный еще Львом IX за преступную связь с вдовой одного из своих родственников. “Этот самый порочный человек из всех, кого только носила земля, пользовался любовью и вниманием архидиакона до такой степени, что его можно было счесть за пришедшего с небес”. Безнаказанный благодаря снисходительности Гильдебранда, епископ Верчельский обязался во всем повиноваться ему. Грозила еще опасность со стороны Виберта, клирика Пармского, возможного императорского кандидата на тиару в силу своего ума, знатного происхождения и влияния в среде ломбардского духовенства и при немецком дворе. Гильдебранд помог ему, несмотря на нежелание Александра II, добиться важного сана епископа равенского и за свою помощь связал Виберта обещанием оказать содействие, когда придет время.

- А что ж, - сказал он, напяливая на лоб кепку. - Давай пошли...

Все возможные препятствия теперь были устранены, так как для обуздания противодействия умеренных папистов и ревнителей реформы Гильдебранд располагал своим школьным товарищем Цинтием, бывшим тогда префектом Рима и начальником городских войск, затем собственными отрядами и, главное, громадным количеством золота, лучшим средством добиться расположения многочисленного продажного римского населения.

Стало быть, смерть Александра II застала Гильдебранда во всеоружии, и он немедленно принялся за осуществление своего замысла. По приказанию архидиакона Цинтий тотчас же занял вооруженными людьми Латеран для сохранения спокойствия и порядка. Сам Гильдебранд занялся приготовлением к погребению, приказав совершать трехдневное заупокойное богослужение, раздавать милостыню и держать пост. Тем временем его доверенные щедрой раздачей денег настраивали граждан к избранию архидиакона. Целая ночь прошла в суете и волнении. Многие и без денег готовы были подать за него голоса, так как он избавил римлян от столь обычных прежде грабежей и насилий. Мало-помалу брожение охватывало умы; противоречий не было слышно: либо подкупленные, либо запуганные противники молчали. К утру все было готово: громадная толпа клириков, горожан, женщин и мужчин ворвалась в церковь Спасителя, где у тела Александра находился Гильдебранд. Дружные крики “Гильдебранд епископ!” наполнили храм. Услышав эти возгласы, архидиакон хотел было обратиться с успокоительной речью к присутствующим и по обычаю отказаться от предлагаемой чести. Но Гуго Белый предупредил его, поспешно взойдя на амвон. “Братья возлюбленнейшие, – произнес он от имени высшего духовенства, – вы отлично знаете, что Гильдебранд с самого времени Льва IX возвысил и освободил святую Римскую церковь от грозивших ей опасностей. Он известен своим разумом, и лучшего или даже такого же мужа, способного управлять церковью и защищать город, мы найти не можем, а потому мы, епископы и кардиналы, избираем его единодушно нашим и вашим пастырем и епископом душ наших”. Слова Гуго только подлили масла в огонь. Толпа бросилась к архидиакону, схватила его и, несмотря на его сопротивление, повлекла в церковь св. Петра в оковах, облекла в красную мантию и возвела на апостольский престол. Новый папа принял глубоко знаменательное имя Григория VII, чтя своим выбором память учителя, низложенного светской властью, папы Григория VI.

Вообще-то, конечно, это очень интересно - посмотреть, как настоящие мины взрываются.

Несмотря на такой удачный исход замыслов Гильдебранда, положение его было довольно шатко: кардиналы не согласились признать Гуго Белого своим представителем и не подписали постановление об избрании Григория. Ошеломленные быстротой хода событий, они не оказали раньше противодействия, а теперь заняли выжидательное положение. Это побудило папу постараться закрепить за собой признание христианского мира. Тотчас после вступления на апостольский престол он развил кипучую, разностороннюю деятельность: почти во все страны Европы полетели гонцы с письмами к различным лицам, которым Григорий считал необходимым сообщить о своем избрании. В каждом из этих писем он жалуется на затруднения и просит своих сторонников “молиться за него и доказать приязнь именно теперь, когда в ней ощущается наибольшая потребность”. Затем Григорий поспешил обеспечить спокойствие в Риме, удалив оттуда Гуго Белого: тот сослужил свою службу, и его дальнейшее пребывание могло только вызвать недовольство со стороны кардиналов и ревнителей реформы. Папа отправил Гуго легатом в Испанию, снабдив рекомендательными письмами, в которых называл его полномочным своим представителем. Но в то же время отдал Гуго под тайный надзор клюнийских монахов.

* * *

Трудно было провести белого кардинала; понимая, что легатство было почетною ссылкой, он отплатил Григорию, раскрывая по пути тайную подкладку его избрания. Рассказы эти не остались без последствий: Гуго Клюнийский видимо остался недоволен нарушением декрета Николая II и почти год отвечал упорным молчанием на укоры и упреки папы, не посылая ему даже обычного поздравительного письма. Точно такое же впечатление произвели разоблачения Гуго Белого и на кардинала остийского, бывшего легатом во Франции: он не явился в Рим, несмотря на неоднократные приглашения Григория, и не уведомлял даже долгое время о причинах своего неповиновения, хотя его присутствие, по обычаю, было необходимо для совершения обряда посвящения в сан папы. Само собой понятно, что Дезидерий монтекассинский прямо выражал свое недовольство: уже впоследствии принужденный явиться на поклон к новому первосвященнику, он и тут на упрек Григория: “Ты слишком промедлил”, резко ответил: “А ты слишком поспешил”.

Все утро они таскались с Митюхой за саперами, переползая по-пластунски из канавы в канаву и стараясь, чтобы их не заметили, потому что ходить по Коневьему полю было строго запрещено.

Стало быть, грозные тучи нависали над головой смелого монаха, так как и приверженцы старины ждали только одного слова Генриха, чтоб со всех сторон наброситься на Григория. Но слово это не было сказано. Уже вскоре после своего возвышения, словно желая хотя бы внешне соблюсти клятвенное обещание, данное Генриху III, Григорий отправил его сыну письмо, в котором просил короля не соглашаться с выбором римлян, грозя в противном случае не оставить безнаказанными его проступки. Нужно знать Генриха, чтоб понять чрезвычайно тонкий расчет Григория. Грозить Генриху карой, если он признает выбор римлян, было лучшим средством заставить его дать свое согласие или вызвать открытый разрыв, который отличил бы истинных друзей от тайных врагов. И в том, и в другом случае выигрывал папа, знавший непрочность самодержавия в Германии. Тем не менее Григорий готовил вооруженный отпор на случай вмешательства Генриха: если король, пишет папа доверенным лицам, воздаст нам ненавистью за любовь, всемогущему же Богу пренебрежением Его справедливых заповедей за сан королевский, то да минет нас, по милости Божьей, угроза, гласящая: “Проклят тот, кто удерживает меч Его от крови”. “Ибо несвойственно нам ставить закон Бога ниже личной приязни или уклоняться от стези истины из расположения к людям, так как апостол говорит: если б я угождал людям, то не был бы рабом Христовым. Если же король не пожелает кончить дело миром, то мы не должны отступать от своей матери святой римской церкви. Для нас, без сомнения, обязательнее противостоять королю до пролития крови, защищая истину ради его же блага, чем обречь и его, и себя на вечную гибель, соглашаясь с несправедливостью ради исполнения его желаний”.

Самое обидное, что ни одной мины в этот день саперы не нашли и никаких взрывов не было.

Ясное дело, Григорий не думал отказываться от сана папы в случае несогласия Генриха. Король, действительно, хотел было вступиться за свои права, как советовали немецкие епископы, но вмешательство Матильды и Агнессы смирило его порывы. Еще более существенное значение имели мятеж саксонцев и крамолы князей, надолго отвлекшие силы и внимание Генриха в другую сторону. Он предоставил итальянские события собственному их течению. Такое поведение римского патриция заставило всех недовольных возвышением Гильдебранда либо примириться с ним, либо затаить свои истинные чувства до более удобного времени. Григорий мог беспрепятственно готовиться к возвышению в сан римского первосвященника, последовательно проходя лестницу церковных ступеней от простого монаха до высоты престола вселенского епископа: 22 мая 1073 года он принял священство, а 30 июня получил посвящение в епископы и сделался духовным главой всего западноевропейского мира.

К двум часам Митюха побежал в школу, а Володька, побродив по лесу, постоял еще на мосту у мельницы, кинул в воду еще два или три камня, замерз и поплелся домой.

Часа полтора он оттирал кирпичом и отмывал мылом лоб, но так и не отмыл, - маленькие пятнышки все-таки на лбу остались. Потом попробовал стереть чернильные пятна в учебнике: извел весь ластик - и тоже ничего не вышло, только протер в двух местах бумагу. Расстроившись, он лег с ногами на кровать и минут двадцать лежал, разглядывая потолок и думая о том, какой он несчастный и незадачливый человек.

\"Почему это у меня так получается?\" - думал он.

Весть об этом быстро разнеслась всюду, и из разных уголков Европы Григорий получил поздравительные послания и от могущественных светских владетелей, и от епископов, и от монахов – честь, которой уже давно не удостаивались папы. В этих посланиях выражались надежды, возлагаемые на него восторженными поклонниками: “Мощно восстань, – гласит одно из них, – на амалекитян и мадианитян, вторгнувшихся в стогны израильские, и обуздай этих чудовищ. Опояшься мечом, который не следует, по словам пророка, удерживать от пролития крови, так как, по обещанию, он низложит сынов плоти. Ни страх, ни угрозы да не отклонят тебя от святой борьбы. Ты стоишь на высоком посту; глаза всех обращены на тебя; каждый ожидает от тебя великого. Но нелепо подстрекать тебя: ты с чудным рвением замышляешь большее, чем может предвидеть наша близорукость, и подобно орлу вперяешь свой взор в солнце”.

\"Язык не тем местом привешен\", - вспомнил он слова учительницы.

Действительно, Григорий лучше всякого другого знал, что ему делать теперь, и не его надо было побуждать к деятельности и борьбе, для успешного продолжения которых он не остановился перед таким решительным шагом, как нарушение канонических и соборных постановлений.

Не поленившись, он встал, прошел к зеркалу и долго стоял с разинутым ртом и вертел во все стороны голову, стараясь рассмотреть, как это у него не так привешен язык. Оказалось, что язык висит правильно, как и у других людей.

Глава IV. Цели и средства Григория VII

Взгляд Григория на состояние церкви, обязанности папы и свой долг. – Душевный разлад. – Происхождение светской власти; преимущества и права пап. – Конечная цель. – Безбрачие духовенства как средство. – Борьба и победа. – Инвеститура. – Папа – владыка мира. – Средства Григория

Проголодавшись, он съел кусок хлеба, несколько картошек и помидорину. Потом вспомнил, что скоро придет отец, схватил ведро и побежал за водой.

Вся деятельность Григория VII вытекала из его взгляда на состояние современной ему церкви, которое представлялось ему в самых мрачных красках.

На улице, против их дома, работали монтеры, вешали на столбах электрические провода. Не добежав до колодца, Володька остановился и стал смотреть, как ловко лазают по столбам рабочие, у которых к ногам были привязаны особые железные когти.

“Безграничная скорбь и глубочайшая печаль угнетают меня, – пишет он Гуго Клюнийскому. – Восточная церковь по наущению диавола отпала от правой веры, и исконный враг там и сям умерщвляет христиан. Когда же посмотрю на страны запада, или полудня, или севера, то с трудом нахожу епископов, достойных, по вступлению и жизни, своего сана, таких, которые управляли бы христианскими народами из любви ко Христу, но не из-за мирских побуждений. Да и между светскими владетелями я не знаю таких, кто не предпочитал бы свою честь – божьей, выгоду – справедливости. Те же, среди которых я живу – римляне, ломбарды и норманны, в моих глазах хуже евреев и еретиков”.

\"Эх, мне бы этакие!\" - подумал Володька и уже хотел подойти и спросить, где и почем продаются такие когти, как вдруг увидел отца.

“Правители и князья мира сего, – гласит другое письмо, – все ищут своего, а не того, что угодно Иисусу Христу: презрев всякий стыд, они угнетают церковь, как ничтожную служанку, и ни капли не боятся производить в ней неурядицы, лишь бы иметь возможность удовлетворить свои страсти. В свою очередь священнослужители, вместе с получившими в свои руки кормило церковное, почти совершенно не исполняют заповедей Божиих, оставляют в пренебрежении свои обязанности по отношению к Богу и вверенным им овцам, стремятся, занимая церковные должности, к мирской славе и чрезмерными расходами на себя недостойно растрачивают для удовлетворения своей гордости то, что при тщательном распределении должно было бы принести пользу многим. Между ними народ, не только не направляемый на стезю справедливости ни руководством высших, ни узами повелений, а даже примером власть имущих наученный вредному и противному христовой вере, питает склонность и ревностно рвется почти ко всему беззаконному и носит имя христиан, не скажу без исполнения своего долга, но почти без уважения к вере”.

Отец, как всегда с работы, шел веселый, посвистывая и размахивая своим бренчащим ящичком.

Такое безотрадное состояние веры и церкви, по мнению Григория, возлагало на папу некоторые обязанности:

\"Ничего, ругаться, наверное, не будет\", - подумал Володька и, подхватив ведра, со всех ног кинулся навстречу отцу.

- За водой бегу, - еще издали крикнул он, хотя и без того было видно, что бежит он не за пряниками и не за колесной мазью.

“Мы против воли взошли на корабль, – пишет он, – несомый силой ветров, напором вихрей и волн, вздымающихся до небес, по бурному морю в неведомую даль. Однако он, хотя и с опасностью, идет вперед и исследует скрытые скалы и утесы, далеко поднимающиеся в высоту. Святую римскую церковь, во главе которой против желания находимся мы, недостойные, ежедневно и беспрерывно потрясают различные напасти и весьма многочисленные преследования лицемеров, коварство и хитрые наветы еретиков, тогда как светские власти и тайно, и явно разрывают ее на части. Идти навстречу всем этим напастям, тщательно охранять церковь от них, – после Бога, составляет нашу обязанность, и забота о ней днем и ночью сжигает и беспрерывно терзает нас. Помимо сознания своих обязанностей, меня побуждают к борьбе со злоупотреблениями и нестроениями в церкви признательность и страх: признательность, потому что св. Петр ласково вскормил меня с малолетства в своем доме и милость Господа Бога нашего выбрала меня наместником такого пастыря для управления святой матерью нашей, как бы считая меня на что-либо годным; страх, так как грозно звучит божественный глас, глаголя: проклят человек, удерживающий меч Его от пролития крови, то есть слово проповеди от порицания сынов плоти.

- А поздно ты, брат, - сказал, останавливаясь, отец.

Да и поставлены мы на апостольский престол для того, чтобы, желаем или не желаем, возвещать истину и справедливость всем народам, главным образом христианам, так как Господь сказал: Взывай громко, не удерживайся, возвысь голос свой подобно трубе и укажи народу моему на прегрешения его, и в другом месте: Если не возвестишь нечестивому о нечестии его, взыщу душу его из рук твоих”.

- Да, \"поздно\"! - обиделся Володька. - Только что пришел. Дна урока лишних сегодня было.

Под давлением этой тяжелой ответственности и страшного бремени Григорию не раз приходилось переживать мучительную внутреннюю борьбу. О его душевном состоянии в такие тяжелые минуты дает наилучшее представление откровенное письмо к клюнийскому аббату, которому Григорий обыкновенно открывал свое наболевшее сердце:

Когда, расплескав половину воды, он вернулся домой, отец возился на кухне, разжигал примус.

“Если бы это было исполнимым, я желал бы, чтобы ты вполне знал, какие напасти меня угнетают, какой труд, ежедневно возрастающий, утомляет и сильно смущает меня своим ростом: ведь тогда братское сострадание привлекло бы тебя ко мне; чрез страдания, испытываемые моим сердцем, и ты проливал бы слезы; сердце твое излилось бы пред Господом, чтоб бедный Иисус, благодаря которому все существует и который всем управляет, простер бы руки и с обычной благостью освободил бы несчастного. Ведь и я часто молю Господа, чтоб Он, по своему усмотрению, либо меня призвал из этой жизни, либо чрез меня помог бы общей матери. Однако Он и до сих пор не вырвал меня из великих напастей, да и жизнь моя не принесла упомянутой матери столько пользы, сколько я надеялся: когда оглянусь на самого себя, то нахожу, что для меня нет надежды на спасение, кроме разве милосердия Христова, ибо если бы я не надеялся, что пришел для лучшей жизни, я не оставался бы в Риме, где нахожусь в силу принуждения, Бог свидетель, уже с двадцати лет. Я живу в скорби, которая во мне ежедневно возобновляется, и в надежде, осуществление которой, увы! о горькое разочарование, – чрезвычайно затягивается. Как бы умирая, я жду Того, Кто связал меня своими узами, привел против воли в Рим и окружил здесь тысячью страданий. Я говорю Ему: поспеши, не медли. Ускорь, не мешкай и освободи меня из любви к св. Марии и блаженному Петру. Но так как похвала не имеет цены в устах грешника и святая молитва не скоро достигает божьего престола, потому что ее произносит человек, жизнь которого не совсем похвальна и дело мирское, – я заклинаю и усиленно прошу людей благочестивых молиться за меня ради любви, которой должно любить общую мать, святую церковь”.

- Ну, как дела, четвероклассник? - спросил он.

Стало быть, общество, по собственному признанию Григория, было целиком поглощено мирскими заботами и стремлениями. В обязанности папы входило пересоздать его, заставив искать вечного блаженства, не упиваться прелестями земной жизни. Обратить народ на путь истины Григорий считал своим долгом и призванием. Вера в свою миссию наполняла все его существо, и ее не убивали вполне минуты уныния, приводя только к сомнению в возможности личного спасения, ценой которого он думал купить благо человечества, избавив его от духовной смерти. Для общего блага и спасения он готов был погубить свою душу греховной жизнью и мирскими стремлениями. Коренной причиной церковных и общественных нестроений Григорий считал самый строй современной ему жизни, где руководящее положение было занято светской властью, которая и по природе своей, и по происхождению не имела на него никаких действительных оснований:

Володька поставил ведра, вздохнул, потупился и скромно ответил:

“Кто не знает, – пишет Григорий, – что власть королей и князей ведет свое начало от незнающих Бога, гордостью, хищничеством, коварством, убийствами, короче, преступлениями всякого рода приобретших ее от дьявола, чтоб со слепой страстью и невыносимой гордостью и неправдой господствовать над себе подобными? Вот оттого-то все христианские короли перед смертью со слезами молят о помощи священника, чтоб избежать адского мрака, достигнуть небесного света и явиться на суд Божий свободными от уз греховных. Но какой мирянин в смертный час взывал о помощи земного короля для спасения своей души? Какой король или император может своей властью исторгнуть христианина из-под власти дьявола посредством крещения, укрепить духовные силы таинством миропомазания? Кто из них может совершить своим словом важнейшее из христианских таинств – пресуществление хлеба и вина в тело и кровь Господа? Кому из них дана власть вязать и разрешать на небе и на земле? – Принимая во внимание все это, всякий, кто только обладает хоть каплей здравого смысла и самыми ничтожными сведениями, может быть уверен в превосходстве священнического сана над королевским. Если же короли отвечают за свои грехи перед священниками, то кто имеет больше права судить их, как не римский папа? Короче сказать, каждый добрый христианин имеет гораздо больше прав на сан королевский, чем дурные князья, потому что христианин ищет славы божьей, а они преследуют собственную выгоду, являясь жестокими притеснителями своих ближних. Тот – член тела Христова, истинного царя, а они слуги дьявола, несмотря на всю свою власть идущие на мученье с князем тьмы, царем над всеми сынами противления. Потому-то королям и императорам особенно полезно, чтобы их сердце, всегда готовое кичиться великими делами и услаждаться собственной славой, знало дорогу к смирению и понимало, что именно того-то и должно им всего более страшиться, что доставляет наслаждение. Тогда они могли бы уразуметь, как опасно и ответственно королевское достоинство и что очень немногие из них обрели спасение и получили по милосердию Божью благодать. От начала мира и до наших дней мы не найдем в достоверных сочинениях даже и семи королей, жизнь которых была бы отмечена такой силой чудес, как жизнь многих, отказавшихся от мирских благ. Я не буду сравнивать их с апостолами или мучениками, но спрошу, какой король сотворил такие чудеса, как св. Мартин, Антоний или Бенедикт; кто из них воскрешал мертвых, очищал прокаженных, возвращал зрение слепым? Между тем около ста одних только римских епископов отнесены к числу величайших святых. Св. Петр, по словам блаженного папы Симмаха, вместе с непогрешимостью передал своим преемникам и свои заслуги, так что всякий, кто носит этот сан, должен быть святым и, за недостатком собственных заслуг, ему вменяются подвиги его предшественников”.

- Да так. Ничего. Пятерочку по письменному русскому получил.

Если преступления породили светскую власть и она вела к торжеству зла, то неудивительно, что люди забыли божественное откровение и цель своего земного существования.

* * *

“Юдоли земные – временная наша стоянка; истинное наше жилище в будущей жизни, которую мы должны искать в Боге. Разве вы не видите всякий день, – пишет папа князьям и вельможам Испании, – как непрочна жизнь смертных, как обманчивы и тщетны людские надежды. Подумайте, что, оставив этот мир, вы обратитесь в прах и тлен, что вам придется дать строгий отчет в своих делах. “Только загробное блаженство бесконечно, только небесная слава непреходяща”. Поэтому, раз народы и цари уклонились от пути истинного вследствие слепоты путеводителей, папа должен направлять всех людей на стезю Господню, исправлять все заслуживающее порицания и законными наказаниями призывать к вечному блаженству всех королей, князей и их подданных, ведь больше земель повинуется повелениям римских первосвященников, чем императоров: “по всей земле прошло слово их” и “над кем властвует Август, над тем властвует и Христос”. Сам Царь славы поставил св. апостола Петра, а стало быть, и его наместника, главою царств мира. Папа так превосходит императора, как солнце превосходит луну, а потому власть апостольского трона много выше могущества королевского престола. Папа – наместник Божий, судом которого разбираются и светские, и духовные дела. Он связывает и разрешает, где хочет и кого хочет, так как даст Богу отчет за все прегрешения людские. Власть его почиет на заслугах св. Петра, на котором основал свою церковь Христос, поэтому неповинующийся апостольскому престолу впадает в смертный грех идолопоклонства. Церковь всюду, где есть верующие во Христа, и все отдельные церкви входят как члены в состав общей матери, церкви римской: ей подчинены короли, князья и все светские владыки, равно как архиепископы, епископы и аббаты. Как глава римской церкви папа может низлагать и духовных, и светских сановников, недостойных, по его мнению, занимаемых ими санов”.

На другой день Володька опять не пошел в школу.

Часто касаясь в своих письмах и окружных посланиях обязанностей пап, Григорий останавливался отчасти и на их правах. Но во избежание недоразумений и отговорок он издал краткий свод прав и преимуществ римского первосвященника, как нельзя лучше отражающий взгляд его на значение папской власти и ее место в христианском мире. Помимо уже известных из приведенных выше отрывков, вот важнейшие из этих прав и преимуществ:

Все утро проторчали они с Митюхой Куниным на Коневьем поле, вымазались, проголодались, промочили ноги. Кончилось тем, что солдаты заметили их и прогнали, да еще пригрозили отправить куда следует.

День опять выдался непогожий, за ночь наволокло туч, снег растаял, от вчерашней зимы ничего не осталось.

“Римская церковь основана самим Богом. Один только римский первосвященник имеет право называться вселенским. Он один может низлагать и восстанавливать епископов. Его легаты председательствуют на соборах, произносят приговоры, даже лишают виновных санов. С отлученными папой нельзя оставаться даже в одном доме. Он один может употреблять императорские регалии. Он имеет право освобождать подданных от присяги лицам, запятнавшим себя несправедливостью. Все князья целуют ноги папы. Имя его одного провозглашается в церкви. Сан его единственный в мире. Ему можно низлагать императоров. Ни одно постановление, ни одна книга без его верховного распоряжения не могут считаться каноническими. Никто не смеет порицать его приговоров. Он неподсуден никому, кроме Бога. Важнейшие дела каждой церкви необходимо предоставлять его разбирательству. Римская церковь никогда не ошибалась и, по свидетельству писания, вечно не будет впадать в ошибки. Римский папа по заслугам св. Петра становится святым. Нельзя считать православным того, кто не согласен с римской церковью”.

Месить на улице грязь было неинтересно. До обеда ребята сидели у Куниных, играли в шашки, причем Володька все время проигрывал, сердился и кричал на Митюху, что тот портач и не умеет играть.

До времени Григория VII ни один папа с такой поразительной откровенностью не высказывал и не развивал пред глазами изумленного человечества таких поистине чудовищных и непомерных притязаний: нет ни светской, ни епископской самостоятельной власти; над всем миром стоит святой и непогрешимый папа. Нельзя, однако, отрицать своеобразной логичности и последовательности умозаключений Григория о неизмеримом превосходстве власти духовной над светской: с известной точки зрения, они вытекали из христианского учения о преобладании духа над плотью. Но сам Иисус сказал: “Царство мое не от мира сего”. Григорий же хотел водворить на земле царство Божие под главенством папы, воплотить идею торжества и победы духа над плотью, так как привык, чтоб за святым словом шло и осуществление его на деле. Проникнувшись этим желанием, веря в свое призвание, он смело бросал вызов злу, внедрившемуся в мир. Переворот, замышляемый Григорием, был необычайно труден, так как стремился к коренному изменению существовавших отношений: предстояла борьба с целым миром. Однако Григория не страшили препятствия, не пугало сопротивление: за ним было сознание правоты своего дела, высоты и ответственности своего сана. Земные невзгоды казались ему ничтожными в сравнении с загробным блаженством и муками. И он бесстрашно начал свою кипучую, разностороннюю деятельность для достижения того, что считал общим благом – для водворения правды и справедливости на земле.

Потом Митюха пообедал, оделся и ушел в школу. Надо было уходить и Володьке, но идти ему не хотелось, - на дворе хлестал дождь, а ботинки у него и без того были насквозь мокрые.

Установление царства Божьего на теократических основах, естественно, должно было начаться с преобразования духовенства. Только нравственно и политически свободный клир соответствовал замыслу и мог помочь осуществлению великой идеи, поэтому Григорий начертал на своем знамени: “свобода церкви”, другими словами – уничтожение браков духовенства, симонии и светской инвеституры. Но Григорий не ринулся очертя голову на борьбу за свой идеал: он соблюдал постепенность в его раскрытии, сообразуясь с ходом и направлением событий. Первые свои удары он направил на симонию и брачную жизнь духовенства, требуя их искоренения во всей церкви. Такой мирообъемлющий характер Григорий придал своим мероприятиям путем привлечения на ежегодно созываемые соборы в Риме не только всех соседних епископов, но и высшего духовенства всего католического Запада. “Все воины князей земных, – писал папа в своих призывах, – становятся под знамена для борьбы с врагом. Так должно поступать и духовное воинство Царя небесного”.

10 марта 1074 года Григорий открыл заседания первого созванного им собора и уже тогда, торжественно возобновив постановления против симонии и брачной жизни духовенства, придал им еще большую суровость и беспощадность; все виновные в этих преступлениях пастыри лишались мест и санов. Миряне не смели под страхом вечных мук посещать богослужения, совершаемые непокорными, “чтоб не желающие исправиться из любви к Богу и уважения к святости своего сана – исправились в силу народных порицаний и стыда перед прихожанами”.

Болтая зазябшими ногами, он сидел на табуретке у плиты в тесной кунинской кухне, смотрел, как Митюхина мать стирает в железном корыте белье, и рассказывал ей, что у них в школе - скарлатина, что две девочки уже померли, а один мальчик по фамилии Спичкин вот-вот умрет, если за ним не успеют прислать санитарный самолет, который уже вызвали по радио из Рязани.

Строгие постановления против симонии вызывали сочувствие, и никто не дерзал отстаивать эту гнусную язву, разъедавшую церковь. Не то было с безбрачием: здесь начинания Григория повсеместно встретили стойкое сопротивление. Во Франции, на парижском соборе, епископы, аббаты и клирики решили не повиноваться приказаниям папы относительно женатых священников – ввиду их непригодности и невыполнимости. Один только монах попробовал сказать несколько слов в защиту папских предписаний. Но духовенство вытащило его из собора, избило, оплевало, подвергло всевозможным оскорблениям, и только вмешательство мирян спасло смельчака от окончательной гибели. На руанском соборе клирики каменьями выгнали епископа, осмелившегося заявить о необходимости, под угрозой анафемы, безбрачия для священнослужителей. В Пуатье собор был разогнан графом, не желавшим терпеть вмешательства Рима в брачные отношения.

Митюхина мать ни одному Володькиному слову не верила, но все-таки из вежливости прислушивалась, вздыхала и, тиская в корыте белье, жалостливо приговаривала:

В Англии, на винчестерском соборе, постановления Григория были приняты с существенными ограничениями: никого не принуждали к разлуке с женами.

- О господи, страсти какие!..

Володька видел, конечно, что мешает и надоел ей, помнил, что скоро вернется отец и что нужно еще успеть сходить за водой и за хлебом, и все-таки не уходил, сидел, пересаживался с табурета на табурет и продолжал городить всякую небывальщину.

В Германии, где духовенство искони имело жен, сопротивление нашло свое высшее выражение. В Пассау клирики заявили, что не могут и не желают отступать от старинного обычая. Епископ вздумал настаивать на исполнении предписаний, и его избили до полусмерти. Собор в Эрфурте, созванный для введения безбрачия, закончился полнейшей неудачей. Здесь Григория громогласно называли еретиком, последователем безумного учения, забывшим слова Евангелия: “Не все могут вместить слово сие: могущий вместить, да вместит”, и изречение апостола: “Кто не может воздержаться, пусть женится; лучше жениться, чем разжигаться”. Другие вопили, что Григорий силой хочет заставить людей жить наподобие ангелов и, отрицая коренные потребности природы человеческой, отворяет дверь распутству и разврату. Третьи заявляли, что предпочитают отказаться от санов священнических, чем от уз супружеских, – достанет ли только папа, которому омерзительны люди, ангелов для управления церковью? Все возражения и ссылки на необходимость повиновения воле духовного главы еще более раздражали клир. Собор закончился дикой вспышкой страстей, так что примас Германии едва спасся от ярости своих подчиненных. Григорий, получив от него известие о таком печальном обороте дела, отдал новое предписание примасу провести безбрачие в Германии во что бы то ни стало. Созван был собор в Майнце. Здесь опять с трудом удалось спасти жизнь сторонников Рима. Зигфрид поспешил заявить папе, что не может исполнить его требование и предоставляет ему расправляться как угодно. Тогда Григорий выдвинул то средство, которое уже почти совершенно искоренило дух неповиновения в Италии. Он обратился к совести мирян. Легаты апостольского трона и множество бродячих монахов наводнили Германию для проведения безбрачия. Им папа настрого приказал всюду проповедовать, что благословение женатых священников равносильно проклятию, а совершаемые ими таинства ведут к вечной гибели. Также он запрещал мирянам в окружных посланиях, под страхом адских мучений, сохранять даже клятвенную верность всем противникам римских предписаний: властью св. Петра Григорий освобождал от подчинения непокорным, обещал своим сторонникам прощение грехов и загробное блаженство. Средство и тут подействовало: “стыд перед мирянами и народные порицания” побудили немногих, впрочем, клириков искренне отречься от брачных уз; другие последовали их примеру, желая прослыть святыми подвижниками; большинство или заменило семейный кров беззаконными связями, или тайком поддерживало сношения с прежней семьей. Зато страсти мирян, не сдерживаемые должным уважением к священническому сану, разыгрывались все сильнее: многих священнослужителей насильно разлучали с женами и детьми, лишали всяких средств к жизни, увечили самым варварским образом. Правый и виноватый подчас несли одинаковую кару. Разгул не знал пределов, даже устои веры были поколеблены. Миряне спорили о таинствах, оскверняли их: крестили младенцев, употребляя серу из ушей вместо елея при помазании; попирали ногами святые дары и прочее. В довершение несчастий в некоторых местностях духовенство, сильное связями со знатью, стало отвечать насилиями на насилия: одного не в меру усердного ревнителя сожгли живым. Пожары и убийства стали явлениями заурядными. Проклятия разоренных семей, отцов, разлученных с детьми, стоны умирающих, угрозы мстителей сыпались на главу Григория, а он оставался непоколебимым и за малейшее неповиновение карал отрешением от сана, громил отлучениями. Мало-помалу Рим одолевал, так как папа действовал сообразно религиозному настроению времени и миряне сочувствовали его начинаниям, а страх перед загробными и вечными мучениями устранял всякое колебание. Попытки противников путем летучих сочинений поколебать в основании требование безбрачия ссылками на святое писание и потребности человеческой природы возымели было некоторый успех, но ненадолго.

Наконец Митюхина мать не выдержала и спросила, не пора ли ему идти обедать. От голода у Володьки давно уже сводило челюсти, но он храбро помотал головой и ответил:

Паписты выпустили свой анализ данных за и против распоряжений Рима и с не меньшим остроумием и знанием дела опровергли делаемые возражения. Григорий вмешивался в эту борьбу окружными посланиями, где доказывал сообразность своих предписаний с духом Евангелия, и соборными постановлениями о предании пламени всех сочинений противной стороны. Таким образом, папа посягал уже на свободу мысли, убивал зарождающееся умственное брожение, устраняя одно из звеньев цепи, приковывающей церковь к миру.

- Да нет, не хочется что-то... Я ведь, вы знаете, тетя Нюша, только что перед вами целых пол-арбуза съел!..

И он завел было длинный рассказ про необыкновенный двухпудовый арбуз, который отец его получил в премию от самого директора, но посмотрел на Митюхину мать, вздохнул и взялся за шапку.

Но запрещение браков духовенства и симонии не завершало преобразовательных стремлений Григория: до полной свободы церкви было еще далеко, так как замещение духовных должностей и санов находилось в зависимости от влияния мирян. Эта зависимость коренилась в самой глубине средневековой жизни. Дело в том, что в западной Европе издавна установился обычай так называемой инвеституры духовных сановников мирянами. Инвеститура состояла, как известно, в символической передаче церковных имений и связанных с ними привилегий епископам, аббатам и другим прелатам и в утверждении их во владетельных правах. Этой мерой светская власть оставляла за собой верховные права на различное земельное имущество, подаренное в разное время церкви и обнимавшее в общей сложности громадную площадь, равную целой трети земель Запада. За пользование этими землями духовенство несло известные повинности и даже как бы отбывало военную службу, выступая, в случае войны, в поход во главе отрядов, собранных с церковных владений. При господствовавшем тогда феодальном строе право инвеституры служило для королей оплотом и основой их могущества, давая им необходимую военную силу для укрощения буйных и непокорных светских вассалов. Поэтому на высшие духовные должности получали инвеституру только лица надежные и близкие королям. С другой стороны, инвеститура содействовала симонии, так как иногда короли давали кольцо и посох за деньги и зачастую награждали епископствами и аббатствами за оказанные им услуги. Само собой понятно, что Григорий VII не мог мириться с подобными порядками: простая последовательность требовала устранения светской инвеституры, так как она, по выражению Григория, была “дверью симонии и подчиняла церковь государству, связывая ее с миром”. Кроме того, сама передача посоха, символа пастырской власти над душами, и кольца, символа обручения пастыря с церковью, ему вверенной, по толкованию известного кардинала Гумберта, давала в руки мирян власть ставить пастырей, что было делом исключительно духовным: само посвящение не значило ничего, если мирянин не давал инвеституры. Против такого вмешательства мирян в права церкви и восстал Григорий: “Мы желаем, – пишет он, – возобновить то, что находится в пренебрежении в силу нечестивого обычая; мы хотим, чтоб при назначении епископов прежде всего соблюдались требования св. Евангелия и канонов, по которым церкви должны быть освобождены из рук мирян и подчинены епископской власти. Таково наше желание, таков наш идеал, таково, пока буду жив, мое неустанное стремление”. Первый открытый шаг против инвеституры Григорий сделал на римском соборе 1075 года, издав запрещение принимать ее (инвеституру) от светских владетелей под угрозой отлучения, приказав прихожанам не почитать назначенных мирянами пастырей, не посещать совершаемых ими богослужений, не оказывать им ни малейшего повиновения: право на замещение духовных мест и власть над церковным имуществом находятся в руках папы. Для доказательства своих верховных полномочий Григорий выдвинул на первый план полное отрицание за светскими князьями прав собственности на земли, которые так или иначе, с большими или меньшими натяжками, можно было объявить собственностью св. Петра: “Что раз, по божьей воле и закону справедливости, – пишет папа, – поступило во владение церкви, пока будет существовать, не может быть отторгнуто от нее”, и ее права должно восстановить, несмотря ни на какие препятствия. Развивая последовательно это положение, Григорий стремился к господству над всем миром: он объявил Испанию собственностью св. Петра, “так как она обращена в христианство посланными Петром и Павлом диаконами, а потому верные сыны церкви, непрестанно помышляющие о вечном блаженстве, должны отнять ее у неверных и править ею, как ленники св. Петра”.

Минут пять он стоял на кунинском крыльце, слушал, как стучит дождь о железную крышу, и думал о том, какой он несчастный человек: даже погреться как следует не дадут, гонят, как собаку бездомную...

“Сардинцы должны стать, – пишет им Григорий, – в прежние отношения к матери всех церквей, так как их предки подчинялись Риму и только по небрежности наших предшественников эта связь ослабела”.

И как раз, когда он подумал об этом, в кунинский сад забежала с улицы маленькая, похожая на лисенка собака. Володька даже испугался, когда увидел перед собой это жалкое рыжее существо.