Но его никто не остановил. Никто не озаботился спросить, почему товарищ начдив-15 не на фронте и почему на нём тужурка питерского рабочего-металлиста?
Обед в столовой был так себе. Настолько «так себе», что Жадов только и мог, что молча головой потрясти. Жидкий супчик, где плавали какие-то жалкие рыбьи косточки да чуть-чуть картошки — вода, а не суп. Кошки бродячие и то б, небось, побрезговали бы.
Но зато Жадов переоделся, и теперь на москвские улицы вышел уже не просто рабочий, но красный командир, при полном параде. Теперь можно было и выяснить, где его полк.
И Жадов, держа, как говорили на питерских рабочих окраинах, «морду кирпичом», двинулся в единственное место, где он мог подобные сведения получить — в штаб Московского военного округа.
Воистину, «смелость города берёт» — Жадовым овладела какая-то поистине небывалая лихость, когда сам чёрт не брат. В штаб он вошёл так, словно сам товарищ наркомвоенмор; часовому небрежно показал мандат и тот тоже лишь молча кивнул — проходите, мол, товарищ командир.
Суета здесь царила не в пример харьковской, ибо здесь, как понял Жадов, размещался сейчас штаб всего «южного направления», не одних лишь частей, оборонявших сейчас Мценск.
Мценск?!
Достаточно оказалось пройтись по коридорам, чтобы по одним лишь обрывкам разговоров понять, что дело совсем плохо и куда хуже, чем это представлялось из Питера.
Мценск давно уже под белыми. Ударные их части — корниловцы, дроздовцы, келлеровцы и александровцы — уже у Тулы. Хорошо, если «под», куда хуже, если «в». Южный фронт рассыпался и теперь его приходится собирать наново, уже почти у самой Москвы. А готовить саму первопрестольную к уличным боям никто и не начинал.
Рабочие дивизии, тем не менее, формировались. Правда, со скрипом, как понял Жадов: в основном пролетариат уже ушёл на фронты. А набранные «по мобилизации» части «не слишком надёжны», потому что «у царя-то торговлишка разрешена по-старому, да и землицу-то дали». И тем, кто за красных воевать пошёл, прощение вышло. То, мол, сатанинское прельщение было.
А что с землицей той делать — мужик уж сам решит. Красные, эвон, всё позапрещали; куда крестьянину податься?
Жадов молча ловил обрывки этих фраз и лишь скрипел зубами.
Дело было плохо, он чувствовал это всем своим существом.
Но за Революцию дерутся до конца.
…В тот день у него получалось буквально всё. Краском с петлицами начдива и соответствующими мандатами безо всякого труда разузнал всё, что ему требовалось. Яша Апфельберг, оказывается, отправил «наверх» обстоятельное донесение обо всём, что случилось в Харькове; полк, не понеся потерь, был отведён к Туле. Беляки, судя по всему, так и пёрли на бронепоездах к Москве.
Узнав всё, что ему было нужно, запасшись соответствующими мандатами, Михаил Жадов беспрепятственно покинул здание штаба.
Поезда на Юг давно не ходили. Теперь к Туле отправлялись только воинские эшелоны; ждали «сибирских дивизий», об этом говорила «вся Москва», во всяком случае, Жадов слышал это на каждом перекрёстке. А пока что из первопрестольной к фронту тянулась жидкая вереница наспех собранных резервов; всё, что могли, уже отправили.
Казалось бы, густонаселённые центральные губернии, малоземельное крестьянство, ненавидящее «бар» — однако призванные из деревень мужики как-то мялись, жались и вообще не слишком рвались защищать пролетарскую революцию. Несознательные, что с них возьмёшь.
…Был вечер седьмого июля, когда Жадову удалось присоединиться к очередному эшелону. Рабочий полк завода «Гном», выпускавшего авиамоторы, элита московских пролетариев; впрочем, как и сам Жадов, не таких уж и пролетариев: все имели кое-что помимо тех самых «цепей», что, согласно «Манифесту Коммунистической партии», составляют их, пролетариев, единственное имущество.
Мастера, подумал Жадов. Если уж их на фронт отправили — значит, выгребают уже последних.
Сами «гномовцы», однако, настроены были бодро. Мол, тюфяки всяческие беляков пропустили, но через нас, мол, они не пройдут.
Жадов слушал и мрачно молчал.
Он доберётся до своего полка. Они встанут насмерть. Белые через них не пройдут. А потом… потом он доберётся до Харькова. Он выяснит, что случилось с женщиной, которую он полюбил, да так, что действительно — один раз и до гроба. И, если её больше нет… — тут Жадов холодел на миг — если её нет, он найдёт каждого из её убийц, кем бы они ни оказались. Белые, красные, царская охранка или чекисты — неважно.
Найдёт и убьёт.
А если она жива…
То он увезёт её так далеко, как только возможно. Туда, где никакие троцкие и никакие ягоды их не достанут. Потому что они — не Революция, даже если так о себе думают.
Но это только если она жива…
Сто шестьдесят вёрст от Москвы до Тулы эшелон, хоть и воинский, тащился целую ночь, подолгу стоял у каждого столба, почему, отчего — неведомо. Утром восьмого июля, наконец, втянулись на Ряжский вокзал; и попали, что называется, с корабля на бал.
По окраинам уже во всю разадавалась стрельба. Где-то совсем неподалёку ложились тяжёлые снаряды, и рядовые бойцы, заполнявшие вагон, где по-простому, прикорнув в углу, ехал и сам Михаил Жадов, суматошно задвигались, затолкались, спеша как можно скорее спрыгнуть на рельсы.
Потому что каждому, наверное, пришло в голову — «а если в вагон попадут…»
Сейчас казалось, что на улице, под огромным небом — безопаснее.
Командир рабочего полка ожидал, что их встретят, поставят задачу, но на вокзале никого из начальства не оказалось. Не оказалось ни стрелков железнодорожной охраны, ни военного коменданта, ни…
Словом, не было никого.
И комполка, ещё совсем недавно бывшего старшим мастером на заводе «Гном», не нашёл ничего лучше, как встать перед Жадовым.
— Что нам делать, товарищ начдив?
— Вам какая задача поставлена?
— Прибыть в Тулу. Поступить в распоряжение командарма-13 Геккера.
— Что, и всё?
Комполка кивнул.
— Даже где штаб искать, в случае чего, не указали?
«Гномовец» развёл руками. Ни он, ни Жадов не были профессиональными, кадровыми военными, не знали, «как надо» и «как положено» и потому, посовещавшись, решили отправить делегатов на поиски штаба, а самим с полком двигаться «на выстрелы», оказать помощь там, где дерутся.
Ничего лучшего в голову ему не пришло.
Где-то здесь, в городе, должен был быть и его полк…
С такими-то силами Тулу они удержат. Не могут не удержать. Харьков не повторится.
Строем рабочий полк ходить не умел. И в ногу шагать тоже. Поэтому тульскими улочками пробирались как придётся; необстрелянные новобранцы только пугливо пригибались да втягивали головы в плечи при недальных разрывах.
Гремело на западе, в районе Московского, главного городского вокзала. Гремело возле сахарного завода. Гремело на юге, где находились городской парк и большое кладбище. Гремело, наконец, и на востоке, куда убегали рельсы Сызрано-Вяземской железной дороги и Жадов мрачно подумал, что белые наверняка прорвались на бронепоездах в обход, через Волово и Узловую — Тула, таким образом, оказывалась в полукольце.
И шут его знает, где резервы, где сибирские дивизии, когда прибудут и в каком числе?
Тульские обыватели попрятались. И где же, думал Жадов, рабочие дружины с местного оружейного завода? Или все уже втянуты в бой?
— Стой, комполка. Беляки откуда, значит, сильнее всего напирали?
— Дык с Харькова, товарищ начдив. Как с него поперли вдоль чугунки, так и валили. Белгород, Курск, Орёл…
— То есть вдоль московского хода. Поворачивай своих, к вокзалу пойдём. Там они удар наносят.
Командир «гномовцев» не возражал. Тот вокзал или иной, главное — что ему старший воинский начальник распоряжение отдал.
От Ряжского вокзала до Московского, если не срезать углы — чуть более четырёх вёрст, час ходьбы. Но добрался отряд только до самого центра Тулы, до знаменитого на весь мир завода и древнего угрюмого кремля.
С юга, через Зареченский мост, бежали красноармейцы. Наверное, половина — без оружия. Стрельба как-то резко придвинулась, гремело теперь даже и за спиной, словно бронепоезда беляков прорвались ещё дальше на север, к железнодорожным развилкам, где пересекались московский ход с направлением на Узловую.
— А ну стой! — загремел Жадов, выхватывая маузер. — Стой, кому говорят! Стой, трусы такие-сякие!..
Рабочие «Гнома» разворачивались за его спиной, лязгали затворы, и перед растерявшимися и отступающими бойцами вдруг оказался сплошной строй, ощетинившийся множеством воронёных стволов.
…Жадов не знал, насколько ему повезло. Охвати людей настоящая паника, они смели бы его и затоптали. Но так — обошлось.
Выяснилось, что беляки и впрямь взяли Тулу в полуокружение. Ударили внезапно, на самом рассвете, с трёх сторон. С востока — кутеповцы, с юга — корниловцы, ну, а с запада навалились самые жуткие — дроздовцы с александровцами. Полк Жадова тоже был здесь, держал Московский вокзал, елико возможно, а теперь — отходил, но в порядке и последним.
Где командарм-13 Геккер, не знал никто.
Михаил Жадов не заканчивал Николаевских академий, однако сразу понял главное — красных оттеснили от железной дороги на Москву, и сейчас белые, оставив против Тулы небольшой заслон, повалят дальше.
И до самой первопрестольной задержать их будет уже некому.
Глава XIII.2
— Понятно, почему они пути не взорвали, — Две Мишени опустил бинокль. — Гонят из Москвы подкрепления. Этим надо воспользоваться. Михаил Гордеевич, что думаете?
— Что ж тут думать? — Дроздовский резко дёрнул плечом. Сидеть командир легендарного полка не мог, быстро ходил взад-вперёд по конторе начальника тульского вокзала. — Согласн с вами, Константин Сергеевич. Вперёд надо и только вперёд. А эти чинуши из штаба корпуса только нас за фалды хватают! — губы его скривились в презрительно-нервной усмешке. — Закрепляйте территорию, дескать. Всё уже с ними обговорено, всё утверждено, сам Государь начертал — «одобряю», а они всё туда же!
Аристов незаметно вздохнул. Нелюбовь Дроздовского к «штабным» тоже стала легендарной, как и подвиги его людей.
— Вот, значит, закреплять и не будем, а дальше пойдём. Но тульский завод хотелось бы всё-таки заполучить. Что там с Москвой ещё выйдет, Господь ведает, а завод…
— Зачем вам завод? — резко и тоже нервно рассмеялся Дроздовский. — Пролетарии нас ненавидят. Прежде, чем работать начнут, половину перепороть придётся. Для вразумления.
— Будет вам, Михал Гордеевич, из себя Савонаролу с Торквемадой строить, — покачал головой Две Мишени. Елисаветниские заводы вполне себе работают и никого пороть не пришлось. Юзовские с луганскими тоже. Всего-то и требовалось — жалованье приличное дать, тред-юнион, как наши великобританские не-друзья говаривают, разрешить, да честных людей в городские управы с судами. Так и тут будет.
— Тогда штурмуйте город и дальше, господин полковник, — неприязненно бросил Дроздовский. Скрывать свои чувства Михаил Гордеевич никогда не умел, чем нажил множество врагов, причём, как правило, на совершенно пустом месте. — А я выдвигаюсь к Москве. Пока большевики и впрямь пути не взорвали. А что, Константин Сергеевич, телеграф тут как — работает?
Аристов кивнул.
— Телеграфисты сбежали, естественно, но аппарат цел, провода не обрезаны.
Дроздовский усмехнулся.
— Вижу, удивлены, господин полковник?
— Удивлён, господин полковник, — в тон ответил Две Мишени. — При вашей-то всему фронту известной нелюбви к сношениям со штабами и вдруг интересуетесь телеграфом!
— Мы от вас, александровцев, слегка отстали, в Мценске подзадержались; а по слухам, красные-таки собрали ударную группировку и пошли в наступление, нас намереваясь отрезать. В принципе, решение логичное и напрашивающееся. Мы рвёмся вперёд, тылы отстали; самое время ударить, окружить, примерно как мы их под Миллерово. Но то слухи были, а как на деле — штаб корпуса нас извещать не счёл нужным. Вот и хотел проверить.
— И вы, Михаил Гордеевич, молчали? — Две Мишени поднялся.
Дроздовский равнодушно пожал плечами. Людское мнение о себе он давным-давно игнорировал.
— К слову не пришлось, Константин Сергеевич. Да и не в этом разве весь замысел? — ни на что внимания не обращая, рваться вперёд, до самой Москвы? А красными пусть марковцы занимаются. Им задача была поставлена левый наш фланг прикрыть.
Две Мишени кивнул. Дроздовский — он такой. Его можно на дуэль вызвать, застрелить даже, только он всё равно не изменится. Храбрости невероятной, в бою — удачлив, полк его боготворит, однако и крови льёт…
— Тогда удачи вам, Михаил Гордеевич. Тулу оставлять так просто нельзя, гарнизон тут немалый. Найдётся решительный командир, приведёт их в порядок, да и ударит. Сейчас их ещё рассеять можно, а завтра уже нет.
— Тогда решено. — Дроздовский быстрым шагом направился к дверям. — Но телеграмму в штаб давайте всё-таки дадим.
…Они так и сделали. К полному изумлению Аристова, ответ пришёл считанные минуты спустя.
— Слава Богу, — ядовито прокомментировал Дроздовский, — наконец-то шишки наши сподобились дежурного у аппарата держать безотлучно. Ну, что там, Константин Сергеевич?..
Две Мишени склонился над лентой.
На рассвете 7 июля 1919 года Ударная группа Южного фронта красных, в составе четырёх стрелковых дивизий и двух стрелковых бригад, а также трёх кавалерийских дивизий вкупе с отдельными рабочими полками, сосредоточившись в районе восточнее Брянска, перешла в наступление в общем направлении Карачев-Богородицкое, имея задачу выйти к Орлу, перерезав там коммуникации наступавших на Москву белых частей, после чего, продолжая движение на северо-восток, овладеть Мценском. Отдельным частям приказано было занять слабозащищённые Кромы и Дмитровск. Одновременно при поддержке резервов переходили в наступление собранные у Павелеца и Ряжска части левого крыла Южфронта, 3-я, 42-ая стрелковые дивизии и 12-ая кавбригада, пополненные за счёт «партийного призыва». Встретиться намечено было у Ельца.
Городок Карачев красные заняли без боя, добровольческих частей там просто не было; это, само собой, не помешало тов. Якиру отправить победную реляцию по прямому проводу непосредственно в Смольный. Далее часть войск двинулась, подражая белым, на бронепоездах и в эшелонах по железнодорожной ветке прямо на Орёл, другая — по широкой шоссейной дороге Карачев-Нарышкино.
Конные части устремились южнее, нацеливаясь на Кромы.
К полудню красные, наконец, встретились с добровольцами.
Левый фланг 1-го армейского корпуса Добровольческой армии обеспечивали «марковцы» — 2-ая Офицерская генерала Маркова дивизия, развёрнутая из полка. Поневоле растянувшись кордонами на несколько десятков вёрст, дивизия не занимала сплошной линии обороны, укрепившись в узлах дорог, в районах переправ и так далее. На правом фланге дивизии, где стоял её «исходный», «материнский» полк, два батальона коего (из четырех) обращены были на формирование двух новых полков, марковцы заняли Нарышкино, где сходились железная и шоссейная дороги, что вели к Орлу.
Рельсы были разобраны. Дороги перекопаны рвами и траншеями.
Бронепоезд красных встретили артиллерийским огнём с закрытых позиций, по заранее пристреляным ориентирам. Получив несколько попаданий, с пожаром на артиллерийских площадках, бронепоезд начал отходить, однако тут уже на излёте трёхдюймовой гранатой был поражён паровоз и экипаж бронепоезда его оставил.
Подошедшие эшелоны Эстонской дивизии начали разгружаться прямо в поле, однако марковцы сделать им этого не дали. Без «ура», молча, цепи в чёрных мундирах встали из окопов, опрокинув не успевшие развернуться эстонские роты и пленив многих прямо в вагонах.
Впрочем, «пленив» — это неверно. Марковцы и дроздовцы отличались жесткостью и жестокостью на поле боя, попавших в их руки красных командиров и комиссаров расстреливали, если это были, как Станкевич, офицеры императорской армии, перешедшие на сторону красных — вешали; но рядовых, особенно из крестьян, обычно просто распускали по домам.
Не в этот раз.
Эстонская дивизия, сформированная из «эстонского пролетариата и трудового крестьянства», отличалась стойкостью и дисциплиной. Почти полностью укомплектованная эстонцами, в том числе и из пребывавших в Петербурге на заработках, она беспрекословно выполняла любые приказы, в том числе и подавляя «мятежи контрреволюционного кулачества», что стали вспыхивать то тут, то там зимой-весной 1915-го.
В этот раз ей не повезло.
Очень многих её бойцов марковцы расстреляли прямо в вагонах.
Первый натиск Ударной группы был отбит, однако красная конница, кавалерийские дивизии червоного казачества, сумели пройти через разрывы в оборонительных порядках марковцев, приблизившись к Кромам. На направление обозначившегося успеха командующий Ударной группой Егоров перебросил Московскую пролетарскую дивизию.
Восьмого и девятого июля шли упорные бои, марковцы медленно отходили к линии железной дороги, прочно удерживая, однако, Нарышкино.
…Десятого июля красные вышли на окраины Кром.
Восьмое июля 1915 года. Тула
— На тройки — разберись! — вполголоса скомандовал Федор Солонов. — Ворот, чего ухмыляешься?
— А ты, Слон, чего раскомандовался? Не маленькие, сами всё знаем! — Севка перезаряжал свой верный «гочкис». — Сейчас пойдём и всех поубиваем!
Простая душа Севка Воротников. Хотя, подумал Фёдор, может, оно и верно. Севку молодая жена ждёт, в медицинском отряде александровцев.
Их полкмедленно, но верно теснил защитников Тулы. Наступал спокойно, уже выучившись за месяцы и месяцы боёв. Спешить в таких делах нельзя, вмиг пулю словищь; «festina lente», как говорили мудрые римляне, «поспешай медленно». Правда, здешние красные части отбивались упрямо и умело, держали позиции до последнего, и это-то парадоксальным образом их и подводило. Александровцы охватывали очередной узел сопротивления с трёх сторон, оборонявшие его отстреливались до последнего, и в результате погибали, забросанные гранатами или расстрелянные с тыла.
Сейчас александровцы уже вышли к каменным кварталам в самом центре Тулы. Вот он, древний кремль, серые башни, над ними — кресты соборов. На острове посреди реки дымит тот самый тульский оружейный завод, каковой Две Мишени попросил (не приказал, а именно попросил) «буде представиться возможность, взять без особенных разрушений».
Красным бы отойти на северный берег Упы, взорвать мосты, разрушить рельсовые пути — однако они поистине стояли насмерть, на не слишком выгодных позициях, но зато — «ни шагу назад!».
— Готов, Слон? Не спи давай!
— Сева, Федор не спит. Забыл что ли, он всегда такой, перед тем как снайперить?
Верный друг Петя Ниткин с его вечной страстью всем и всё объяснять. А Федя Солонов и впрямь сидел, низко опустив голову, словно не слыша рассыпную дробь близких выстрелов, удары гранат, ставшие редкими артиллерийские разрывы; когда прикрываешь идущую вперёд тройку, нет смысла пытаться «увидеть всё» — вглядываясь, утонешь в деталях и самого важного всё равно не узришь. Ловить надо движение, а для этого — смотреть расфокусированным зрением, чтобы в единый миг, сделавшись единым целым с оружием, нажать на спуск.
— Пошли, Сева, Лев, — буднично сказал Петя.
Да, у них не «тройка». У них — «штурмовая четвёрка».
Лев Бобровский фартовски отбросил папироску. Встряхнулся.
— И впрямь, чего сидим…
Трое рванулись через дорогу, хитрым зигзагом, не все вместе и рядом, но как раз наоборот — каждый бросался в свою сторону, плёл собственное кружево, сбивая с толку вражеских стрелков, но все трое сходились всякий раз в одной точке, именно там, где нужно.
В разбитом окне хлебной лавки мелькнуло что-то — Федору не надо было знать, что именно, достаточно было, что мелькнуло именно так, как ему требовалось.
Мушка легла, как надо. Палец скользнул, нежно, но и быстро. Выстрела Федор словно и не услыхал — зато твёрдо знал, что не промахнулся и что нацеливавшаяся в друзей винтовка со стуком падает сейчас на пол.
И Левка Бобровский спокойно забрасывает внутрь гранату. Севка срезает очередь сразу двоих выскочивших, ещё одного укладывает Петя.
И снова вперёд, вперёд, не останавливаясь, не задерживаясь.
Точно так же сейчас по другим улицам Тулы к её кремлю пробиваются другие тройки и четвёрки александровцев. Занимают крыши и колокольни, берут под контроль перекрёстки, двигаясь всё дальше и дальше, всё глубже в город.
Михаил Жадов отыскал свой полк. Или, вернее сказать, полк отыскал Михаила Жадова.
Среди тех, кто бежал через мост, оказались и его бойцы.
— Товарищ Жадов!.. — выкрикнул кто-то, и этого оказалось достаточно.
Подобно тому, как случайно опустившаяся в ручей ветка тянет к себе, собирает воедино бессильно плывущие по ней листья, Михаил Жадов тянул к себе беспорядочно отступающих. Ветка в ручье — что может она? — однако минет совсем немного времени и поперёк течения воздвигнется настоящая запруда. К листьям присодиняться другие ветки и сучья, влекомые потоком, запруда станет шире и крепче…
Он повёл их через мост, мимо хмурого кремля, туда, в улицы Тулы, мимо желтоватых, голубоватых, кремовых домов в один и два этажа, мимо вывесок, мимо всего того, что было мирной жизнью.
— Где Апфельберг? Где… — и осёкся.
Потому что её здесь не было.
Увы, с Яшей Апфельбергом Жадов встретился куда скорее, чем полагал.
Бывшего комиссара 15-ой стрелковой дивизии несли на носилках четверо бойцов, рядом торопилась Даша Коршунова; как истинная казачка, она не голосила, не рыдала, а только держала Яшку за руку. В другой у неё Жадов заметил наган.
— Яшка! Ты чего это?!..
Жадова встретили радостными возгласами — «командир! Командир вернулся!»; Даша от полноты чувств аж повисла у него на шее, только один раз позволив себе всхлипнуть.
— Миша… ты прости, Миш… видишь, зацепила меня пуля-дура…
— Всё хорошо будет, вытащим тебя сейчас…
— В кремле лазарет устроили, — выпалила Даша.
— Да? Ну, туда и тащите; а я к полку. Вокзал отбить надо!
— Кха… какое отбить… — слабо прошептал Яша. — Отходить надо. Меня… с ранеными оставь. Полк спасай, Миша! Остальных спасай, теперь только у Москвы их и остановим…
— Не болтай, вредно тебе сейчас, — оборвал его Жадов. — Ну, чего встали? — рыкнул он на бойцов. — Товарища комиссара в лазарет, немедля!.. Даша! Не отходи от него! — как будто Даша Коршунова собралась куда-то!..
А полк действительно отступал. Огрызался, упирался, цеплялся за прочные каменные стены складов и лабазов, пытался достать врага сверху, с крыш и колоколен, но это лишь оборачивалось новыми потерями — стрелки у беляков были куда лучше.
И всё-таки Жадову удалось собрать вокруг себя отходивших. Отдельные роты полка сбивались вместе, и, когда набралось порядка двух сотен штыков, Жадов скомандовал атаку.
Перед ними лежали пустым, вымершие, пыльные улицы. Кто из городскиз обывателей не сбежал, те сидели по самым глубоким подвалам. Беляки были тут, прямо перед ними — ан слово и нет их, рассыпались, рассеялись, никого не видать.
И, стоило жадовским бойцам высунуться из-за укрытий, как им прямо в лица защёлкали меткие выстрелы. Белые палили словно отовсюду, и атака мгновенно захлебнулась.
Трое погибло. Ещё двое раненых стонали, не в силах подняться или ползти.
Белые не стреляли.
— Верёвку кидай! — зло распорядился Жадов. — Чего смотришь? Кидай давай!
Белые вновь не стали стрелять, дав красным вытащить к себе раненых.
Прав был Яшка-то, отрешённо подумал Жадов. Но ничего, мы ещё поглядим, кто кого!
…Однако их теснили и теснили. Белые наступали умело, без спешки, прикрывая друг друга, стреляя редко, да метко. Там, где бойцы Жадова закреплялись в прочном каменном доме, белые их обходили, охватывали, просачивались, проползали, иногда — прорывались перебежками.
И очень, очень метко стреляли.
…И мало-помалу, мало-помалу, но полк Жадова и все примкнувшие к нему бойцы, включая и рабочих-добровольцев с «Гнома», оттянулся к самому тульскому кремлю.
Артиллерии не было, в достатке имелись винтовочные патроны, и, следовательно, если они хотят и дальше удерживать Тулу, следует отступить в крепкое место, какое не сразу разобьют полевые трёхдюймовки белых. Имелись, конечно, тяжёлые морские орудия на бронепоезде, но тут уж ничего не поделаешь.
Защитники Тулы отступили в кремль.
— Ну что… убедился, кха, кха?.. — Яша Апфельберг был плох, но держался молодцом. — От…ходить надо. Пока не поздно.
Жадову очень хотелось сказать, мол, до каких пор отходить-то станем? — но, видя бледное Яшино лицо, закатившиеся глаза, он промолчал.
Потому что комиссар был прав. Кремль — крепкое место, но долгой осады в нём, конечно, не выдержать. Да и не станут беляки его штурмовать. Оставят заслоны с пулемётами, а сами двинут дальше на север, на Серпухов, за которым уже рукой подать до Москвы.
— Хорошо, Яша, — сказал он наконец. — Будем выводить людей…
Однако они опоздали. Беляки успели перейти Упу, скорее всего, по железнодорожным мостам, засели в кварталах, примыкавших к Ряжскому вокзалу; и только теперь Жадов, похолодев, понял, что они отрезаны окончательно, так что и впрямь остаётся лишь сидеть в осаде. Столько, сколько сумеют выдержать.
Глава XIII.3
— Нет, ну ты посмотри на них, — Две Мишени опустил бинокль. — Они, видите ли, смерть предпочтут позорному плену! Лучше гибель в бою чем… как они там выразились, Федор?
— Чем петля палача-золтопогонника, — мрачно ответил за Фёдора Петя Ниткин.
— Ну не глупцы ли? Храбрые, но глупые, Господи, прости меня, грешного! А ведь русские люди. Только с толку сбитые…
— Михайло Гордеевич бы не согласился… — негромко заметила из угла Ирина Ивановна.
— Дроздовский воевать умеет, только лютует уж очень. И вот вам результат — что нам с этими делать, которые в кремле заперлись?
Федя Солонов стоял молча. Они с Ниткиным, Воротниковым и Бобровским только что вернулись от наглухо запертых ворот.
В парламентёров не стреляли, просто обругали матерно и не только; но отчего же Ирина Ивановна сидит совсем бледная, точно неживая, и смотрит неотрывно в одну точку?
И это она такая весь день, как только появились первые пленные и александровцы узнали, что защищает Тулу от них, «золотопогонников» и «буржуев» ещё в Питере созданный особый пролетарский полк под командой некоего Михаила Жадова, ну, и другие рабочие части, не из старой армии.
Две Мишени, заметил Фёдор, тоже нет-нет, а и поглядывал на Ирину Ивановнц, поглядывал с явной тревогой.
— Да, место крепкое, — заметил полковник Яковлев. — Умели пращуры наши строить. Накрыть артиллерией с «Единой России», конечно, можно, но и этаки стенищи не вдруг проломишь. А сидеть в осаде у нас времени нет. Красные эвон, контрудар-таки нам во фланг организовали. Удержат марковцы Кромы с Орлом, не знаю…
— Удержат, — твёрдо сказал Две Мишени. — Деникинцы на подходе. А нам тут время терять и впрямь нельзя. Дроздовский, конечно, идёт, аки лев рыкающий, но в одиночку Москву ему не взять, само собой.
— Я… я пойду. — Все повернулись: Ирина Ивановна говорила поистине «загробным голосом». Совершенно мёртвым, неживым. — Я пойду и предложу им сдаться. Вы же согласны будете… выпустить их из крепости?
— Выпустить? Как это «выпустить», Ирина Ивановна? — полковники Чернявин с Яковлевым недоумевающе уставились на неё.
— Как Пётр Великий, случалось, выпускал. Гарнизон сдавал крепость с тяжёлой артиллерией, но сохранял оружие, знамена и честь. Пусть они уходят, нам сейчас не это важно. Эшелонов, чтобы броситься за нами к Москве, у них всё равно нет.
— Э, э, матушка Ирина Ивановна, как это так?! — возмутился Яковлев. — Их же тут тысячи две, если не три. Ударят нам по тылам, что тогда?!
— Я добьюсь, чтобы они… ушли бы на север. — Ирина Ивановна смотрела на Аристова и только на него.
— Как?! — вырвалось сразу у всех, без различия чина и возраста.
Ирина Ивановна не ответила.
Константин Сергеевич тоже стоял бледный, и тоже не отрывал взгляда от своей невесты.
— Я пойду, — тихонько сказала она наконец. Она не спрашивала, она сообщала. — А потом… мы поговорим с тобой.
Две Мишени закусил губу, а потом кивнул.
— Только помни, пожалуйста, что, если с тобой что-то случится…
— Да-да, я знаю. Ты сроешь этот кремль на три сажени вглубь.
— Срою!.. — вырвалось у Аристова.
— Ничего со мной не случится. Вот увидите!..
Никто Ирине Ивановне, само собой, не поверил. Но никто и не преградил ей путь. На Константина Сергеевича было страшно смотреть.
— Всё будет хорошо, — госпожа Шульц обмотала вокруг левой руки белое полотнище, с каким ходили к воротам Солонов и компания.
Остановилась напротив Аристова, взглянула в глаза. Закинула одну руку ему на шею, другая, с белым флагом, упала, словно не в силах поднять эту тяжесть.
Что-то зашептала ему на ухо.
— Не мсти за меня, слышишь? Что бы ни случилось, не мсти. Я сама виновата. Молчи! Вернусь, всё расскажу. А не вернусь, значит, по грехам моим Господь меня наказывает. Нет! Молчи и слушай.
Рука её лихорадочно-сильно стиснула ему пальцы и Аристов понял, что сейчас надо и впрямь молчать. И ещё понял, что остановить её силой, конечно, можно, но тогда она уйдёт. В тот же миг, в никуда.
А этого вынести он уже не мог.
— Иди, — только и шепнул он в ответ. — Только возвращайся. Пожалуйста. Что бы ни… что бы там ни было.
— Я вернусь. И всё тебе расскажу. И ты решишь.
Они шептались, никого вокруг не видя и не замечая; а потом Ирина Ивановна вдруг резко отстранилась от жениха и пошла прямо к выходу — прямая, строгая, такая же, как и входила когда-то в класс.
— Солонов! — резко бросил Две Мишени. — Всех твоих стрелков — на позиции! И постарайтесь забраться повыше.
Команду исполнили мгновенно, так быстро, как, наверное, не смогли бы и на высочайшем смотру.
…В сильной оптике Фёдор видел невысокую, по-прежнему очень-очень прямую фигурку, что шла прямо через площадь к стенам тульского кремля, в высоко поднятой левой руке — белый флаг.
Со стен не стреляли.
Волосяное перекрестие скользило по верху древней стены, задерживалось на бойницах, отсюда, с колокольни Казанской церкви, отлично просматривался (и простреливался) почти весь кремль. Красным надлежало бы цепляться за эту церковь до последней крайности, однако они словно даже и не подумали об этом.
Ирина Ивановна оставила за спиной старые гостиные ряды; перед стенами кремля тянулся неширокий сад, где могли скрыться секреты красных; вряд ли, конечно, но кто их знает.
Ирина Ивановна медленно подошла к самым воротам. Тяжеленные створки вообще-то никогда не закрывались, вросли в землю, но красные — ребята резкие, закрыли. И ещё наверняка завалили изнутри всем, что попалось под руку.
Однако калитка в них тоже имелась, и вот её-то красные, оказывается, не завалили.
Ирина Ивановна шагнула внутрь и Фёдор потерял её из вида.
Ещё минуту назад Михаил Жадов был настоящим командиром. Отдавал приказы, следил за исполнением. Взобравшись на колокольню Успенского собора, мрачно следил в бинокль за аккуратно, короткими перебежками приближающейся к кремлю пехоте белых.
Выучены, да. Дисциплинированы. Его отряд не уступает в храбрости, но вот умения не хватает, увы. И далеко не всё можно усвоить на фронте в считанные дни.
Сейчас же, запершись в кремле, Жадов понимал, что, с одной стороны, его отряд оказался в мышеловке; а с другой — что белым придётся попотеть, прежде чем его удастся отсюда выкурить. Время для врага сейчас — главная ценность, золотопогонники рвутся к Москве, и застревать в Туле им совершенно не с руки. А слабым заслоном тут не отделаешься, бляками не дурак командует.
Так что, можно сказать, они с добровольцами сейчас вдвоём в одном капкане.
— Товарищ Жадов, тут эта… баба какая-то к воротам идёт. С флагом белым… — прервал его размышления один из рабочих с «Гнома».
— Опять будут предлагать сдаться, — недовольно проворчал комиссар. — Вот жеж упрямая публика!.. Крикните ей — пусть уходит. Мы с женщинами не воюем. Чай, не бешановцы.
— Тащ командир, — запыхавшись, подбежал другой боец, ещё из самого первого, питерского, состава, с которым брали Таврический, — тащ Жадов, там… там… там товарищ Шульц перед воротами!.. Живая!..
Земля ушла у Жадова из под ног, в глазах потемнело.
— Господи, слава Тебе! — вырвалось у него с такой страстью, что оба его бойца разом, не сговариваясь, широко и истово перекрестились.
Он кинулся к воротам, бежал, задыхаясь, в голове словно били колокола.
Она!.. У ворот!.. Жива!..
А почему с белым флагом, как её пропустили осаждающие — он в этот момент не думал.
…Она шагнула в приоткрывшуюся калитку, осунувшаяся, похудевшая, в простом тёмном платье. Левая рука судорожно сжата, пальцы мнут белую ткань флага.
И остановилась перед ним, молча и скорбно.
Но ничего этого Михаил Жадов в тот миг не заметил. Или заметил, но значения это не имело. Сгрёб её в охапки, прижал к себе, оторвал от земли, закружил. Наплевать ему сейчас было, что подумают его бойцы, наплевать вообще на всё, на красных, на белых, потому что значение имела только она одна.
А сама Ирина Ивановна повисла в его руках, словно тряпичная кукла, не обняла, нет, не пыталась отстраниться — молча позволила ему делать что угодно.
И молчала. Молчала, пока Жадов не поставил её на землю и чуть отодвинулся, чтобы взглянуть ей в глаза.
— Господи, Господи, слава Тебе, слава!.. Жива, жива!.. Господи!..
— Миша…
— Ничего, ничего, всё хорошо теперь будет!.. Ты жива, ты вернулась!..
— Миша… — голос был совершенно замогильный, сдавленный, она слово едва-едва проталкивала слова сквозь бледные губы. — Послушай меня, послушай меня, Миша, ну, пожалуйста…
— Ну, слушаю, слушаю, — он улыбался до ушей, словно мальчишка, он весь светился.
— Ты помнишь Таврический?..
— Что?! — опешил Жадов. — Таврический?.. Ах, да, Таврическеий. Помню, конечно, только причём он тут?
— Помнишь, как я выводила юнкеров?
Она смотрела ему в глаза, бледная, и взгляд её подозрительно блестел.
— Н-ну… помню, да, — у комиссара разливался внутри леденящий холод. Что-то ужасное должно было вот-вот случиться, вот-вот…
— Я их тогда вывела. Мальчишек, до конца верных дурной присяге. Мальчишек, которых иначе бы просто перебили.
— И… что?.. — он не хотел впускать в сознание смысл её слов. Хотя смысл этот уже во-всю стучался в двери.
— А теперь я так же выведу вас.
— Вас?
— Твой полк, Миша, и всех, укрывшихся в кремле.
Комиссар только хлопал глазами.
— Пообещай мне, что будешь отходить на Серпухов пешим порядком. Оставишь пулемёты, и только; и винтовки, и патроны сохранишь. Вас выпустят. Слово чести русских офицеров.
— Чьё-чьё слово?
— Русских офицеров, — терпеливо повторила Ирина Ивановна. — Здесь сражается Александровский полк. Полк, где костяк — кадеты и воспитатели того самого корпуса, где я преподавала. Я знаю их всех. Я смогла это устроить.
— Ты? Ты смогла? Как? Погоди, Ира, ты что же…
— Александровцы спасли меня от расстрела. Вытащили из подвала харьковской чрезвычайки. Из лап товарища Бешанова, коего так ценил товарищ накомвоенмор.
— Господи… — медленно проговорил Жадов, кладя ей руки на плечи. — Вот уж воистину, неисповедимы пути Твои…
— Для моих спасителей я была просто Ирина Ивановна Шульц. Для кадет, хоть и бывших — хотя бывших кадет не бывает — их учительница. Они ничего не знали… где я была и чем занималась последние месяцы.
— Вот и беляки на что-то сгодились… — бледно улыбнулся Жадов.
— Неважно, — настойчиво сказала Ирина Ивановна. — Сейчас вообще всё неважно, кроме того, что вам надо отсюда выйти. Иначе вы тут просто погибнете… нет, нет, Миша, дай мне сказать! Ты-то с радостью за мировую революцию жизнь отдашь, Миша, но отдавать-то надо со смыслом! А смысла вам тут сидеть нет. Добровольческая армия идёт на Москву; вас просто расстреляют с дальних дистанций, а кто попытается вырваться положат пулемётами. Послушай меня, Миша, умоляю тебя, послушай! Забирай свой отряд и отходи. К Серпухову.
— Эк они тебя… — медленно проговорил Жадов. Лёд стягивал его внутренности, тугой комок сжался в животе.
— Что «они меня»? «Они» меня спасли. От расстрельной стенки оттащили. Да, и Бешанова к ней поставили. Как говорится, по мощам и елей. Что ты хочешь от меня, Миша? В чём винишь? Что я вас хочу спасти? В этом? Или надеешься тут отсидеться, в расчёте, что белые штурмовать вас не будут? Будут, Миша, непременно будут. На бронепоезде морские орудия стоят, закидают вас снарядами, вот и всё. И не только в тебе дело, Миша, но и во всех твоих бойцах. Спроси их, хотят ли они все тут головы сложить, причём безо всякого смысла?
— Не то ты говоришь… — Жадову было страшно. Но не потому, что ему на голову вот-вот могли посыпаться двухпудовые стотридцатимиллиметровые гостинцы, нет; а потому, что глаза у Ирины Ивановны были совершенно неживыми, и читались в них только боль да вина.
— Не то, — она не опускала взгляда. — Не то ты хотел от меня услыхать, знаю. Виновата перед тобою кругом. Меня возненавидеть можешь, если хочешь — но людей спаси!
— Кого возненавидеть? С чего? — терялся Жадов. — Ириша, милая моя… что ты несёшь? Ты вернулась, слава Богу, живодёр Бешанов не добрался, и, видит Бог, тому офицеру белому, что спас тебя, я б и руку пожал и братом его бы назвал — но теперь-то всё хорошо! Ты вернулась, ты жива, выберемся теперь и отсюда! Все вместе выберемся! Ты ж к нам пришла, верно? Вот и уйдём отсюда все вместе!.. Серпухов, говоришь? Верно, там Ока, там задержать их можно. Полк наш тут, пополнение, правда, я не привёл, задержалось оно в столице и вообще… не начдив я больше… но то другая история!
— Как не начдив?! — вдруг уцепилась за это Ирина Ивановна. — Что случилось, Миша?
— Потом расскажу, — мотнул он обросшей головой. — Вельми рассерчал на нас товарищ нарком по военным и морским делам, но то дело десятое. Значит, отсюда нас выпустят, при оружии и боеприпасах?
— И при знамёнах, — кивнула Ирина Ивановна. — Бойцам скажем правду — что на этих позициях, в полном окружении, можно только героически умереть, а разве этого требует их революция?
— Скажем правду, — кивнул Михаил Жадов, даже не заметив оборота «их революции». Их, а не нашей. — Ничего ещё не кончилось; а наступать мы ещё будем!.. Господи, какое же счастье, ты вернулась!.. И уж теперь-то я никуда тебя от себя не отпущу.
Ирина Ивановна молчала.
— Что такое?.. — отступивший было холод вновь разливался по жилам. — Ты же… ты же пришла…
— Я пришла спасти от верной и, главное, бессмысленной смерти хороших и смелых людей… — она едва шептала. — Но я… но ты… но мы…
— Мы… нет? Мы — всё? — у Жадова вдруг закружилась голова. Творилось что-то поистине ужасное и язык отказывался ему повиноваться.
Ирина Ивановна не опускала головы и не отводила взгляда.
— Я… страшно виновата перед тобой, Миша… я позволила себе… непозволительное. Согрешила.
— Ты меня никогда не…