Оказалось, что Буденный читал шекспировского «Гамлета» лишь потому, что кто-то из высокопоставленных вождей назвал его «гамлетизированным поросенком». Он хотел знать, не в обиду ли это было сказано. Откровенно говоря, более удачного определения Буденного подобрать трудно. Любил Буденный пожить во всю силу, совершенно не задумываясь над тем, что в море нищеты и обездоленности, затопившем страну, его широкая жизнь содержит в себе нечто поросячье. Но в то же время, подвыпив, Буденный впадал в мировую скорбь весьма определенного оттенка. Однажды в Кремле, на каком-то очередном банкете, он, размазывая по лицу пьяные слезы, сокрушался о судьбе мирового пролетариата. В другой раз его сочувствие вызвали жертвы землетрясения, и он кричал, что все должны отправляться на помощь японским трудящимся, под которыми «земля трясется».

«Гамлетизированный поросенок» – очень подходило для Буденного.

Московский дом печати, находящийся в особняке Саввы Морозова невдалеке от Арбатской площади, был многими облюбован для времяпрепровождения. Имелись в этом доме уютные комнаты для интимных встреч, прекрасный ресторан, услужливые лакеи. Частенько появлялся в нем и Буденный, любивший побывать в компании газетного люда. Насколько я могу припомнить, такие встречи с Буденным в доме печати всегда заканчивались хоровым пением. Где-нибудь в дальней комнате вдруг взвивался тенор Буденного и вслед за ним тянулся нескладный хор мужских голосов. Неизменно после пения Буденный говорил журналистам: «Ну, и погано же вы поете, товарищи, не то, что у нас в армии». И почти с той же неизменностью добавлял: «Я, например, с самим Шаляпиным пел». И дальше следовал рассказ о том, как Шаляпин, в голодные времена в Москве, был приглашен в вагон Буденного и как они втроем – Буденный, Ворошилов и сам Шаляпин – пели волжские песни. «А когда Федор Иванович уходил, мы ему окорок запеченный в тесте преподнесли». В то голодное время это была немалая награда и, кажется, Ф. И. Шаляпин не раз вспоминал о ней.

Особенно же любит Буденный распевать песни о самом себе. Из его дома часто неслась залихватская песня, исполняемая многими мужскими голосами:

Никто пути пройденного у нас не отберет,Мы конная Буденного, дивизия, вперед.

А когда эта песня в народном переложении отобразила перманентный полуголод в стране, то Буденный и новый ее вариант принял:

Товарищ Ворошилов, война ведь на носу,А конная Буденного пошла на колбасу.

Распевал Буденный эту песню и восторженно вскрикивал: «Буденновская-то армия на колбасу! Вот ведь гады!» Слово «гады» в его лексиконе звучало похвалой.

Буденный долго представлялся мне явлением комическим и никаких особых чувств во мне не вызывал – ни любви, ни ненависти. Для моего тогдашнего умонастроения была характерной внутренняя обособленность от того мира, в котором протекала моя работа. Это еще не было отрицанием этого мира, а лишь подсознательным ощущением его случайности и ненужности… Модно было бы сказать, что я уже тогда был антикоммунистом, но это было бы модной неправдой. Для меня это был период нарастания сомнений, и если быть правдивым, то надо сказать, что искал я тогда средств сомнения эти рассеять и обрести безмятежную веру в то, что всё идет хорошо и так, как и следует ему идти. В том, что сомнения эти я не убил в себе, а привели они меня позже к крайнему, безграничному отрицанию коммунизма – очень мало моей заслуги. Просто жизнь обнажила язвы коммунистического бытия и заставила прозреть даже тех, кто прозрения не искал.

В какой-то мере этому моему прозрению способствовал и Буденный. Пока я видел его шумную жизнь, я мог воспринимать его в комическом плане. Но после выстрела…

Впрочем, об этом стоит рассказать более подробно, так как эпизод, завершившийся выстрелом в беззащитную женщину, – чингисхановщина в самой откровенной форме.

Буденный был женат. Его жена, простая казачка, боготворила своего Семена. Она прошла вместе с ним через гражданскую войну, и много ран на телах бойцов и командиров было перевязано ею в госпитале. После гражданской войны Буденный проявил жадную потребность к иной, более привлекательной жизни. Кутежи и женщины стали его потребностью. Жена со многим мирилась, надеясь, что ее Семен «перебродит». Потихоньку бегала в церковь в Брюсовском переулке молиться о муже. Иногда смирение сменялось в ней буйным протестом, и тогда разыгрывались некрасивые скандалы.

Однажды сердце Буденного было пленено кассиршей с Курского вокзала в Москве. Эта женщина впоследствии стала его женой. Увлечение оказалось серьезнее и длительнее всех бывших раньше. Жена Буденного стоически переносила и это очередное горе, пока сам Буденный не вызвал ее на открытый бунт. В зимний вечер, когда собралась очередная компания для кутежа, Буденный воспылал желанием показать друзьям свою возлюбленную и приказал адъютанту привезти ее в дом. Жена Буденного не смогла снести такого унижения. С бранью и плачем выбежала она из комнаты, а вслед за нею вышел бледный от ярости Буденный. До гостей донесся выстрел.

Убийство Буденным жены обнажило передо мною подлинное лицо Буденного. А когда после недельного домашнего ареста он снова появился, прощенный Сталиным, я уже видел в нем не столько комическое, сколько трагическое явление в нашей жизни. Ведь, в действительности, страшно жить в стране, где все это может происходить и где в маршалах ходит Буденный, а в вождях Сталин и Маленков.

На этом можно и покончить наш рассказ о Буденном. Черные усы – это подделка. Они уже давно поседели и выкрашены парикмахером. Сурово нахмуренный взгляд – обман, так как за суровостью проглядывает жалкий страх лишиться на старости лет высокого места. Золотое шитье маршальского мундира, золото и бриллианты орденов, – всё исходящее от него сияние, не может скрыть жалкого облика маршала-раба, впряженного в колесницу коммунистической диктатуры и состарившегося в этой упряжи».

Критика жестокая и, похоже, не вполне справедливая. Начнем с того, что от коневодства Буденного Сталин отнюдь не отстранил. Напротив, в 1947 году он назначил маршала заместителем министра сельского хозяйства по коневодству и коннозаводству. Значит, по крайней мере в этой сфере, деятельность Буденного Сталина устраивала. Тем более что в период коллективизации кормить лошадей действительно было нечем. Да и в мировую скорбь Семен Михайлович, я думаю, впадал не только по поводу мирового пролетариата и жертв землетрясения в Японии, но и в связи с судьбой родного крестьянства. Другое дело, что дальше пьяных слез эта скорбь не шла.

Насчет убийства Буденным его первой жены Соловьев явно передает не рассказ самого Семена Михайловича (не стал бы он таким хвалиться, даже в пьяном виде), а слухи, ходившие в столичной журналистской тусовке. Как мы убедимся дальше, дело со смертью первой буденновской жены Надежды Ивановны (девичья ее фамилия не выяснена до сих пор) достаточно темное, но наиболее вероятная версия ее гибели – это все-таки самоубийство. Официальная версия, дабы не обидеть Буденного, свела все дело к несчастному случаю, а молва – к убийству лихим командармом опостылевшей жены, мешавшей слиться в экстазе с любовницей. Но, как кажется, Семен Михайлович был недостаточно горяч, чтобы пристрелить жену в присутствии целой кучи народу. Да и нужды в этом не было – тогда развестись с женой было проще простого. А вот то, что самоубийству Надежды Ивановны предшествовал крупный скандал с мужем, представляется вполне вероятным. Здесь рассказ Соловьева вполне может отражать истину. Но, как мы убедимся далее, вторая жена Буденного была певицей Большого театра, а вовсе не кассиршей с Курского вокзала, хотя и родилась действительно в Курской губернии.

В то же время многое Соловьев, как кажется, подметил в Буденном верно. Семен Михайлович был болезненно тщеславен, на редкость косноязычен, плохо умел организовывать канцелярскую и штабную работу. Обладал не слишком широкой эрудицией и кругозором. Любил посидеть с друзьями по Первой конной, выпить, попеть песни. Армейскими делами всерьез уже не занимался. В общем, во многом соответствовал уровню анекдотов о самом себе. Только вот трусом Буденный не был. Он просто был хитрым и в житейском плане очень расчетливым человеком. Понимал, что выступать против Сталина – все равно что плевать против ветра. И покорно подписывал расстрельные приговоры. А когда приговоры касались его личных врагов, то, возможно, принимал их даже с энтузиазмом.

Писатель-эмигрант Марк Алданов, взирая на Буденного на кадрах советской кинохроники начала 30-х годов, охарактеризовал его в очерке «Советские люди» с куда большей симпатией: «Знаменитый Буденный! Он замечателен, этот древний, почвенный, неизвестный Западу образ. Это нечто подлинное на маскараде: настоящий солдат среди рабочих в генеральских мундирах. Буденный удивительно не похож на интернационалиста и на „строителя будущего“. Художник, который пожелал бы дать иллюстрации к „Войне и миру“, мог бы с него писать доезжачего Данилу… Я дорого дал бы, чтобы поглядеть на Буденного во время заседания Третьего Интернационала или послушать его политическую беседу, например, с Карлом Радеком. Говорили, что, проезжая по Красной площади, Семен Михайлович тайком крестился на кремлевские храмы. Что не мешало ему, замечу, отнюдь не по-христиански давить „инородцев“ в Средней Азии. Правда, в коллективизацию его все-таки не стали бросать в карательные акции против русских или украинских крестьян. Может, все-таки опасались, что своих мужиков Семен Михайлович так просто давить не будет? Не думаю. Чего-чего, а кровь проливать Буденный никогда не боялся. Но использование его в качестве карателя могло серьезно разрушить буденновский миф. Одно дело – уничтожать басмачей и их пособников на окраине империи, в далекой Средней Азии, для жителей которых имя Буденного – все равно пустой звук. И совсем иное – заставлять его идти огнем и мечом по коренным российским, украинским или кубанским губерниям. Там такая память быстро уничтожит образ Буденного как „народного заступника“».

Вероятно, у интеллигента Алданова еще сохранялись какие-то иллюзии, что непохожий на «интернационалистов» и «строителей будущего» богобоязненный крестьянский сын Семен Буденный еще сможет, чем черт не шутит, сыграть роль этакого «красного Бонапарта». Недаром же в эмигрантской печати высказывались идеи, что если дать Буденному генеральский чин и орден Святой Анны 1-й степени, то он, пожалуй, сыграет роль нового генерала Монка и проложит дорогу к реставрации династии Романовых. Но у Михаила Соловьева, которому приходилось близко соприкасаться с легендарным командармом, никаких иллюзий на его счет не было.

Популярность Буденного использовалась для оправдания в глазах народа идеи коллективизации. Он выступал 19 февраля 1933 года на 1-м съезде колхозников-ударников в поддержку сталинского курса. А 26 апреля того же года «Правда» опубликовала сталинское поздравление Буденному в связи с юбилеем: «Боевому товарищу по гражданской войне, организатору и водителю славной Красной конницы, талантливейшему выдвиженцу революционных крестьян в руководители Красной Армии, товарищу Буденному, в день его пятидесятилетия – горячий большевистский привет! Крепко жму Вашу руку, дорогой Семен Михайлович».

Надо сказать, что даже после осуждения «культа личности» на XX съезде партии Буденный ни разу не выступил с публичной критикой Сталина. Нет ее и в мемуарах «Пройденный путь», первый том которых вышел в 1958 году, в разгар оттепели. И о репрессиях Семен Михайлович тоже не сказал ни слова – отчасти, наверное, потому, что и сам был к ним причастен.

В 1933 году в связи с коллективизацией появилась очередная песня про Буденного и буденновцев, скромно названная «Песня о героях», наверняка пополнившая среди прочих репертуар буденновских застолий. Ее сотворили все тот же А. Давиденко с Б. Шехтером (музыка) и поэт Н. Владимирский (слова):



Как в степи зеленой,Где шумел Буденный,Где за власть СоветовПесня с боем спета,Полегли, уснулиПод землей сырою,Скошенные пулей,Октября герои.ПРИПЕВ:Эх, недаром, эх, недаром,За серп и за молот борясь,В атаках буденновских армийИх кровь на поля пролилась.Над костями павшихНе расти бурьянам,Не развеять пепелВетрам, ураганам.Силою буденнойТракторов колонныВ коллективах нашихДружно землю пашут.Нет, не ослабелоБоевое дело,Будет колоситьсяРослая пшеница.Мы в степи зеленой,Где дрались герои,Тракторной колоннойУрожай утроим.Армией сплоченной,МногомиллионнойПродолжаем путь ихРеволюционный.Эй, дружней за дело!Чтоб вся степь гуделаОбороной грознойВ наш посев колхозный!



Авторы песни, разумеется, не уточняли, что в период коллективизации кровь тоже проливалась весьма обильно. Тысячи крестьян были расстреляны за сопротивление «перегибам», сотни тысяч погибли в ссылках и лагерях, миллионы сгинули от голода.

Думается, в той или иной степени Буденный о последствиях коллективизации знал. Но он прекрасно понимал, что выступать против коллективизации смертельно опасно. И вовсе не собирался разделять судьбу лидеров правой оппозиции, выступивших против ускоренных темпов и насильственных методов вовлечения крестьян в «социалистические формы хозяйствования». И Сталин оценил верность своего боевого соратника. На XVII съезде ВКП(б) в 1934 году Буденный был избран кандидатом в члены ЦК, а Ворошилов, в свою очередь, стал членом Политбюро.

Выступая на этом «съезде победителей», Семен Михайлович, в частности, заявил: «Наша партия победила и разгромила вдребезги всех наших врагов, которые мешали нам на пути осуществления генеральной линии, мешали миллионным массам во главе с партией бороться за построение социализма в нашей стране. Разумеется, оппозиционные платформы, которые выставлялись лидерами и правого и „левого“ оппортунизма, вели линию на реставрацию капитализма в нашей стране. Если бы им, паче чаяния, удалось повернуть нашу партию на ту линию, мы бы уже давным-давно были втянуты в войну. Короче говоря, для нас, большевиков, борющихся за осуществление генеральной линии нашей партии под гениальным руководством нашего великого вождя товарища Сталина, ясно, куда бы мы попали, если бы победила та или другая платформа оппортунизма.

Теперь, товарищи, разрешите мне остановиться на том вопросе, который так резко и в упор поставил товарищ Сталин, – на вопросе о животноводстве. Животноводство у нас, нужно прямо сказать, не пользовалось на протяжении всей нашей работы – и в первую пятилетку и в первый год второй пятилетки – достаточным вниманием. Если сегодня проверить работников этой отрасли, мы там найдем самых, я бы сказал, отсталых людей как в отношении общеполитического развития, так и в отношении производственной квалификации. Я хорошо знаком с сельским хозяйством, так как я все время связан с ним…

Вопрос о животноводстве, поставленный здесь товарищами Сталиным и Ворошиловым, дает все основания, чтобы всем нам внимательно подумать над ним. Ведь лошадь ни в какой степени не может быть противопоставлена развитию нашего автотранспорта и других машин. Так нельзя рассуждать. Нужно как раз сочетать эти два дела. Машина берет на себя тяжелую работу, лошадь – легкую. Машина и лошадь, таким образом, друг друга дополняют, а не вытесняют. Вы учтите, товарищи, тот факт, что в 1929 году наша промышленность имела 400 тысяч лошадей, а сейчас она имеет не менее 1200 тысяч лошадей. Чем же это объяснить? Дело объясняется очень просто: объясняется подъемом промышленности и здоровым экономическим смыслом наших хозяйственников. Города наши берут лошадь для того, чтобы в сочетании с автомобилем поставить лучше работу. На близком расстоянии автомобиль является нерентабельным, он рентабелен только для дальних расстояний. Зато лошадь на близком расстоянии рентабельна. Возьмите фабрику. Надо завозить сырье из складов, которые тут же, близко, при фабрике. Что же, машину вы будете крутить? Чепуха, нельзя рассуждать так. А некоторые думают: пусть горит горючее, разве его жалко? А потом кричат, что у нас нет, не хватает его.

Кроме того, говоря о задачах развития животноводства, я считаю необходимым, чтобы в животноводческих хозяйствах был постоянный состав кадров, постоянный состав агрономов, постоянный состав ветеринарных врачей и зоотехников. Товарищ Сталин говорил о том, что у нас есть группа людей – честных болтунов. У нас есть еще другая группа людей – шатунов, которые шатаются целую пятилетку напролет, ничего не делают и только ездят по железным дорогам и получают подъемные.

(Сталин. Правильно.)

Буденный. Сидит в одном месте, наделает дела, а потом переезжает в другое место, и так ездит без конца. (Сталин. Правильно.)

Буденный. Есть такая группа. Я считаю, что, если человек провалился в одном месте, нужно об этом сказать, чтобы на новом месте о его ошибках знали. А если он повторяет свои ошибки, тогда вовсе не надо допускать его к ответственной работе».

Очень характерно, что в программной речи на партийном форуме (написал ее конечно же не он сам, а группа референтов) Семен Михайлович почти ничего не сказал о строительстве Красной армии, а освещал в основном вопросы животноводства и коневодства. Практически Буденный больше играл роль поставщика коней для Красной армии, чем одного из ее высших командиров. Когда прославленный герой Гражданской войны, без пяти минут маршал, рассказывал делегатам о выжеребовке и осеменении в случный период, им, наверное, довольно забавно было такое слушать. Партийные вожди тихо подсмеивались над рубакой Семеном, вынужденным теперь заниматься разведением лошадей. Но хорошо смеется тот, кто смеется последним. Буденный был одним из немногих партийцев, кто спокойно улыбался в свои роскошные, хотя и подкрашенные усы, и на следующем, XVIII партсъезде в 1939 году. А почти все, кто когда-то смеялся над ним, сгинули навеки в лубянских подвалах.

В 1936 году статью «Дружнее драться за подъем коневодства», написанную для газеты «Советская Киргизия», Буденный завершил такими словами: «Центральным лозунгом нашей работы в области коневодства должна быть борьба за ускоренное воспроизводство, за такое население республики конем, при котором все нужды колхозов, колхозников, единоличников и государства были бы удовлетворены целиком и полностью. Конь – наш верный помощник в боях за социализм, и забывать о нем, пренебрегать им никто не имеет права. Стахановцы, ворошиловские кавалеристы, вся огромная армия работников коневодства, все руководители партийных и советских организаций должны по-большевистски драться за подъем коневодства. Советская Киргизия по развитию коневодства должна быть одной из самых передовых республик в Стране Советов».

Ясное дело, статью писал не сам Семен Михайлович, у которого для подобной ерунды не было ни времени, ни литературных способностей, а его референты. Может быть, они специально хотели поиздеваться над свежеиспеченным маршалом, потому что у нормального читателя пассажи, подобные процитированным, могли вызвать только улыбку. А может быть, дело здесь просто в стиле 30-х годов, когда подобные штампы теми, кто их творил, воспринимались вполне серьезно.

Постепенно рос Буденный и в военной иерархии, но тут его обязанности в основном были бюрократического свойства. В 1934 году после упразднения Реввоенсовета и преобразования Народного комиссариата по военным и морским делам в Народный комиссариат обороны Буденный, оставаясь инспектором кавалерии, стал членом Военного совета при наркоме Ворошилове и председателем высшей аттестационной комиссии командного состава.

О том, как воспринимали Буденного в войсках, хорошее представление дают мемуары Г. К. Жукова. В 1935 году Буденный лично прибыл вручать орден Ленина 4-й кавалерийской дивизии, которой командовал Георгий Константинович. Семен Михайлович обратился к бойцам с дежурной речью: «Будьте достойны тех, кто в годы Гражданской войны прославил вашу дивизию. У нас есть еще немало врагов, и нам следует быть начеку. Орден Ленина – это награда за все ваши труды, но она и зовет вас, товарищи, к новым делам во имя интересов нашей трудовой республики…» В мемуарах Жуков не пожалел иронии: «С. М. Буденный умел разговаривать с бойцами и командирами. Конечно, занятий, учений или штабных игр с личным составом он сам не проводил. Но ему это в вину никто не ставил. Хотя, конечно, это было большим минусом в его деятельности. Видимо, считали, что Семен Михайлович теперь больше политическая фигура, чем военная».



Глава восьмая

ПРЕДВОЕННЫЕ ГОДЫ

20 ноября 1935 года Буденный стал одним из первых пяти маршалов Советского Союза вместе с Ворошиловым, Тухачевским, Егоровым и Блюхером. В статье о первых маршалах виднейший советский публицист Михаил Кольцов так отозвался о Буденном: «Чудесный самородок, народный герой, поднявшийся из крестьянских низов, овеянный легендой Семен Михайлович Буденный – разве его врожденное умение руководить огромными конными массами не вписало его имя навсегда в историю?»

На февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 года Буденный был членом комиссии, санкционировавшей исключение из партии и арест Н. И. Бухарина и А. И. Рыкова. Кстати, Якир, бывший членом этой же комиссии, голосовал не только за арест, но и за расстрел бывших вождей оппозиции. При обсуждении вопроса о Бухарине и Рыкове Буденный выступил «за исключение, предание суду и расстрел», а в мае 1937 года при опросе об исключении из партии M. Н. Тухачевского и Я. Э. Рудзутака написал: «Безусловно – за. Нужно этих мерзавцев казнить».

Как известно, прологом к делу Тухачевского послужила ссора во время банкета после парада 1 мая 1936 года. Тогда после изрядной дозы горячительных напитков Ворошилов, Буденный и Тухачевский заспорили о делах давних: кто же был виновником поражения под Варшавой, а затем очень скоро перешли на современность. Тухачевский обвинил бывших руководителей Конармии, что они на ответственные посты расставляют лично преданных им командиров-конармейцев, создают собственную группировку в Красной армии. Ворошилов раздраженно бросил: «А вокруг вас разве не группируются?»

О том, что было на банкете, а потом на Политбюро, Ворошилов рассказал 1 июня 1937 года на расширенном заседании Военного совета, целиком посвященном «контрреволюционному заговору» в РККА: «В прошлом году, в мае месяце, у меня на квартире Тухачевский бросил обвинение мне и Буденному, в присутствии т.т. Сталина, Молотова и многих других, в том, что я якобы группирую вокруг себя небольшую кучку людей, с ними веду, направляю всю политику и т. д. Потом, на второй день, Тухачевский отказался от всего сказанного… Тов. Сталин тогда же сказал, что надо перестать препираться частным образом, нужно устроить заседание П. Б. (Политбюро) и на этом заседании подробно разобрать, в чем тут дело. И вот на этом заседании мы разбирали все эти вопросы и опять-таки пришли к прежнему результату». Тут подал реплику Сталин: «Он отказался от своих обвинений». – «Да, – повторил Ворошилов, – отказался, хотя группа Якира и Уборевича на заседании вела себя в отношении меня довольно агрессивно. Уборевич еще молчал, а Гамарник и Якир вели себя в отношении меня очень скверно».

В связи с начавшейся чисткой в армии Сталин особенно нуждался в поддержке своих друзей из конармейской группировки. И выдвинул Буденного на один из ключевых постов. В мае 1937 года, когда вовсю шли аресты участников мнимого «военно-фашистского заговора», он предложил назначить Буденного командующим войсками Московского военного округа. К тому времени предложения Сталина уже стали приказами, и 6 июня, за несколько дней до суда над Тухачевским, маршал приступил к исполнению новых обязанностей с освобождением от прежней должности начальника инспекции кавалерии. Основная роль Буденного на новом посту, несомненно, сводилась к чистке округа от врагов народа. Начальником штаба МВО при Буденном состоял А. И. Антонов – будущий генерал армии и начальник Генерального штаба. Вероятно, он фактически и решал все оперативные вопросы руководства округом. Семен Михайлович же по большей части проверял на лояльность кадры.

11 июня 1937 года Буденный в составе Специального судебного присутствия осудил на смерть Тухачевского, Якира, Уборевича, Корка и их товарищей. В записке Сталину об этом процессе Семен Михайлович писал: «Тухачевский пытался популяризировать перед присутствующей аудиторией на суде как бы свои деловые соображения в том отношении, что он всё предвидел, пытался доказывать правительству, что создавшееся положение влечет страну к поражению и что его якобы никто не слушал. Но тов. Ульрих, по совету некоторых членов Специального присутствия, оборвал Тухачевского и задал вопрос: как же Тухачевский увязывает эту мотивировку с тем, что он показал на предварительном следствии, а именно, что он был связан с германским генеральным штабом и работал в качестве агента германской разведки еще с 1925 года. Тогда Тухачевский заявил, что его, конечно, могут считать и шпионом, но что он фактически никаких сведений германской разведке не давал…»

Буденный также отметил: «Тухачевский с самого начала процесса суда при чтении обвинительного заключения и при показании всех других подсудимых качал головой, подчеркивая тем самым, что, дескать, и суд, и следствие, и всё, что записано в обвинительном заключении, – всё это не совсем правда, не соответствует действительности. Иными словами, становился в позу непонятого и незаслуженно обиженного человека, хотя внешне производил впечатление человека очень растерянного и испуганного. Видимо, он не ожидал столь быстрого разоблачения организации, изъятия ее и такого быстрого следствия и суда…»

Буденный знал, что Тухачевский собирался добиться смещения его с Ворошиловым с высоких постов, и видел в нем своего врага. Вряд ли Семен Михайлович верил, что Тухачевский – заговорщик и шпион, вся биография Михаила Николаевича заставляла поставить этот тезис под сомнение. Правда, после реабилитации Тухачевского и других Буденный оправдывался: «Люди на следствии и на суде признавались в самых страшных преступлениях! Как я мог не поверить». Но на самом деле Буденный предрешил их участь уже до суда, когда одобрил арест Тухачевского. А на суде, как он однажды признался, просто выполнял волю Сталина.

Признание это последовало при следующих обстоятельствах. В начале 1960-х годов военному историку В. Д. Поликарпову довелось быть редактором второго тома буденновских мемуаров «Пройденный путь». Он так вспоминал о своей встрече с маршалом: «Адъютант, он же литературный работник Буденного, полковник Молодых, с нарочито серьезным взглядом, будто предупреждающим: „Вот сейчас он вам задаст“, провел нас в большую залу, уставленную посередине столами буквой „Т“. Навстречу, из-за большого письменного стола вышел декоративно-петушистый, с развесистыми усами невысокий мужичок, подал руку первому шедшему, начальнику Воениздата генералу Копытину, затем – поочередно его заместителю полковнику Маринову, главному редактору мемуарной редакции полковнику Зотову, наконец, мне, тогда подполковнику.

– Ну-с, с чем приехали? – спросил маршал. – Садитесь!

Вслед за нами вошел и тоже сел за длинный стол второй «литработник» – отставной полковник-кавалерист С. В. Чернов.

– Мы должны предварительно доложить вам, товарищ маршал, наше первое мнение, – начал Копытин, – и договориться о дальнейшей работе над рукописью…

– А какая там еще работа? Там все сделано. Ведь так? – обратился маршал к Чернову.

– Как будто старались… – ответил тот.

– Ну вот, пусть редактор доложит… – добавил Маринов.

Я взял написанное заключение (оно занимало чуть больше страницы машинописного текста) и стал внятно, с акцентом в нужных местах, читать.

Естественно, вначале речь шла вообще о пользе мемуаров, в особенности написанных такими крупными военачальниками, как маршал Буденный. Это принималось как должное и автором, и его литературными работниками. Спокойно воспринимали это и мои начальники. Но вот дело дошло до того, что в рукописи дана необъективная, более того – неверная характеристика таких полководцев и военных деятелей, как ставшие в 1937 году жертвами сталинского произвола M. Н. Тухачевский, И. Э. Якир, В. М. Примаков и другие. С этим автор примириться не мог.

– Да ведь они троцкисты! – воскликнул он.

– Троцкистами они были постольку, поскольку служили под начальством Троцкого, председателя Реввоенсовета республики, – не смолчал я. – В таком случае и вас кто-нибудь вправе отнести к троцкистам. Ведь служили же под его начальством? Выполняли его приказы? А если бы не выполняли, что бы с вами было?

– Ну да! Еще чего! Ведь они вместе с Троцким хотели красную конницу погубить! – не унимался Буденный.

– А как же Примаков? Он же кавалерист, да еще какой! Тоже конницу, что ли, хотел загубить?! – не мог промолчать я.

– Примаков – то другое дело, – продолжал Буденный. – Примакова я, ох, как любил. Это конник так конник. И я хотел его любым способом защитить. Но когда он сам, на суде, признался, что состоял в контрреволюционной организации и они намеревались заарестовать весь Кремль, то что тут оставалось и мне делать? Защищать? Это отпадало.

– Но разве вы не знаете, как выбивались из подсудимых самооговоры? – спросил я.

– Это теперь легко сказать, а тогда…

– Товарищ маршал! – перешел на более высокую ноту и я. – Вы не можете забыть, что вы были одним из членов суда над этими военачальниками, и это решение суда отменено за отсутствием состава преступлений, и эти лица посмертно реабилитированы, а те, кто их преследовал, заклеймены позором. Не пришлось бы и вам оправдываться, признавать свою вину? Так, может быть, это следовало бы начинать с этой рукописи, а не усугублять ею прошлое, связанное с Военной коллегией под председательством Ульриха?

Я видел, как Копытин и Маринов устремили на меня глаза, а Михаил Михайлович Зотов чуть не с улыбкой подбадривал меня: давай, мол, давай, Вася!

– А вот вы и не знаете, как все это было, – заговорил Буденный. – А было вот как: уже поздно вечером позвонил мне на дачу Сталин: так, мол, и так, завтра с утра в Военной коллегии будут судить троцкистов-террористов, и тебе, Семен, надо там быть – членом суда; да смотри – слабины не давай, их расстрелять надо будет. Что тут делать? Приказ Хозяина – это приказ.

– Ну, и вы исполняли его ретиво, – заметил я.

– Как положено, – подтвердил маршал. – Тут либо грудь в крестах, либо голова в кустах. Разве это не понятно?»

Думаю, что в этой беседе Семен Михайлович не лукавил. Показательно, что он ни словом не обмолвился ни о какой папке с секретными материалами о связях подсудимых с германской разведкой. А ведь сам Хрущев распространял слухи о такой папке, будто бы подброшенной Сталину немцами в провокационных целях. Буденному было бы очень выгодно сослаться в разговоре с явно не очень дружески расположенным к нему редактором на эту папку, чтобы хоть как-то оправдаться и убедить Поликарпова и остальных офицеров, что тогда, в 37-м, он действительно верил в виновность Тухачевского и остальных подсудимых. Однако ни о какой папке Буденный не говорил, что еще раз доказывает, что ее в природе не существовало (да и в материалах дела она никак не отражена). Зато Семен Михайлович честно признался, что и тогда в виновность Тухачевского не верил, а просто выполнял сталинский приказ, прекрасно понимая, что в случае отказа он сам окажется среди участников «военно-фашистского заговора». Опыт Гражданской войны, судьба Думенко и Миронова, расправа со всяческими оппозициями должны были научить его, как легко фальсифицируются расстрельные дела.

29 августа 1937 года, внося свой посильный вклад как в борьбу с врагами народа, так и в строительство Красной армии, Буденный написал Ворошилову о том, что в Инспекции кавалерии ему «приходилось бороться, разумеется, при поддержке Вашей и тов. Сталина, за существование конницы… так как враги народа в лице Тухачевского, Левичева, Меженинова и всякой другой сволочи, работавшей в центральном аппарате, а также при помощи Якира и Уборевича, до последнего момента всяческими способами стремились уничтожить в системе вооруженных сил нашей страны такой род войск, как конница». Бывший командарм Первой конной возражал «против какой бы то ни было реорганизации конницы и ее сокращения».

Климент Ефремович попытался урезонить Семена Михайловича: «Конницу обучали не враги народа, а мы с вами, и вы больше, чем я, так как непосредственно этим занимались». И предупредил, что «конницу нужно и будем сокращать», поскольку, дескать, таковы требования современной войны. Однако благодаря особой любви бывших руководителей Конармии к коннице накануне Великой Отечественной в составе Красной армии насчитывалось девять кавалерийских и четыре горно-кавалерийских дивизии, причем в годы войны их количество даже возросло. При этом они использовались непосредственно на фронте и несли большие потери при атаках на укрепленные позиции. В германской же армии к началу Второй мировой войны была всего одна кавалерийская дивизия. Правда, в дальнейшем численность кавалерии в вермахте возросла, однако главным образом за счет национальных частей – в том числе сформированных из тех же казаков. Причем использовались кавалерийские части в основном для борьбы с партизанами на оккупированных территориях.

В ходе начавшейся чистки критика высказывалась и в адрес Буденного, и в адрес Ворошилова. Многие фигуранты «военно-фашистского заговора» в своих показаниях называли их имена в качестве соучастников. 22 января 1938 года на совещании высшего комсостава РККА Сталин заявил: «Тут многие товарищи говорили уже о недовольстве Дыбенко, Егорова и Буденного… Мы не против того, чтобы товарищи были недовольны теми или иными фактами. Не в этом дело. Важно, чтобы они пришли и вовремя сказали Центральному комитету, что тем-то и тем-то недовольны… Недовольны тем, что якобы их мало выдвигают. Это неправильно. Нас можно упрекнуть в том, что мы слишком рано или слишком много выдвигаем и популяризируем таких людей, как Буденный, Егоров и др. Нас нельзя упрекнуть в том, что мы затираем талантливых людей». Показательно, однако, что среди названных поименно «зазнавшихся» военачальников Егоров и Дыбенко были в конце концов расстреляны, а Буденный даже выговора не получил.

Выступление же Сталина было просто прелюдией к уже предрешенному аресту Дыбенко и Егорова. 25 января 1938 года Сталин и Молотов подписали специальное постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР по факту «предательства» Дыбенко, командовавшего Ленинградским военным округом. Было справедливо отмечено, что Дыбенко «морально-бытово разложился… давал очень плохой пример подчиненным». Но главным обвинением против него стали «контакты с американскими представителями» – то есть обвинение в шпионаже. Следствию удалось установить, что Дыбенко просил американцев материально помочь родной сестре, которая проживала в США. После этих «шпионских» просьб сестра стала получать пособие.

В постановлении также отмечалось, что Дыбенко «вместо добросовестного выполнения своих обязанностей по руководству округом систематически пьянствовал, разложился в морально-бытовом отношении…». В письме Сталину Дыбенко пьянство отрицал, но в несколько своеобразной форме: «Записки служащих гостиницы „Националь“ содержат известную долю правды, которая заключается в том, что я иногда, когда приходили знакомые ко мне в гостиницу, позволял вместе с ними выпить. Но никаких пьянок не было». Выходит, если в «Национале» пьешь, то это как бы и не пьянка. А вот бытового разложения и сам Дыбенко не отрицал. 19 февраля его вызвали в Москву, где, уволив из армии, назначили заместителем наркома лесной промышленности. А уже 26 февраля арестовали как участника «военно-фашистского заговора», троцкиста и завербованного еще в 1915 году шпиона Германии и США. На следствии, которое проходило пять месяцев, он «признал» под пытками и заговор, и шпионаж, оговорив в числе прочих и «заговорщика» Буденного… 29 июля 1938 года он был казнен вместе с командующим военно-морскими силами СССР В. Орловым и пятью командармами.

Самым же удивительным и неожиданным оказалось падение одного из видных представителей конармейской группировки маршала А. И. Егорова, верного сталинского соратника со времен Царицына. Сгубили Александра Ильича тщеславие и невоздержанность на язык, особенно среди «своих». Но «свои»-то на поверку и оказались «чужими». Александра Ильича в октябре 37-го выдвинули кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР по Вяземскому избирательному округу. Решив, что теперь-то бояться нечего, Егоров поделился наболевшим с давними друзьями из Первой конной – заместителем наркома обороны по кадрам Е. А. Щаденко и начальником финансово-планового управления РККА А. В. Хрулевым. Эта откровенность оказалась для маршала роковой. Уже в декабре 37-го, вскоре после того как Егоров стал депутатом Верховного Совета и формально обрел депутатскую неприкосновенность, на стол Ворошилова легли доносы Ефима Афанасьевича и Андрея Васильевича. Два друга согласно утверждали, что Егоров во время товарищеского ужина (отмечали назначение Щаденко заместителем наркома обороны, последовавшее в конце ноября) высказал недовольство тем, что историю Гражданской войны освещают неправильно – его, Егорова, роль умаляют, а роль Сталина и Ворошилова «незаслуженно возвеличивают».

Видно, выпили в тот вечер военачальники лишнего, потерял Александр Ильич бдительность, расчувствовался, разоткровенничался перед верными, как казалось, друзьями и бесповоротно погубил себя. Может, Щаденко с Хрулевым решили, что маршал их таким образом проверяет, а может, подумали, что он подобными опасными мыслями и с другими военачальниками делится. Тогда совсем нехорошо получиться может. Кто-то другой донесет, а потом на следствии выяснится, что такой разговор Егоров вел еще с Щаденко и Хрулевым, а они не донесли. Так самим запросто во враги народа попасть можно.

Судьба же Егорова была решена. Не мог терпеть Сталин на посту первого заместителя наркома обороны да и вообще в армии и на свободе человека, который публично возносит ему здравицы, а на дружеской пирушке высказывает недовольство, что Сталина слишком уж хвалят, да еще и приписывают ему (несомненно, с его согласия) собственные егоровские заслуги в Гражданской войне. Меньше расстрела за это Александру Ильичу никак не выпадало.

Дальше все шло по стандартной схеме. Маршала сняли с поста первого заместителя наркома и отправили командовать Закавказским военным округом. Затем арестовали его жену Галину Цешковскую как «польскую шпионку» и известными способами получили от нее показания на мужа. 4 февраля 1938 года Егоров прибыл в Тбилиси к новому месту службы, 25 февраля его уволили из армии, 27 марта арестовали, а 23 февраля 1939 года расстреляли.

А вот Буденный даже в состоянии сильного подпития никаких сомнительных высказываний в адрес Сталина и Ворошилова не допускал, потому остался цел и невредим. Правда, на следствии Александр Ильич, поняв, что терять ему нечего и что вчерашние друзья его спасать не собираются, дал развернутые показания на Буденного. По признанию опального маршала, назначение Ворошилова на должность наркома и свою отставку с поста командующего вооруженными силами Украины и Крыма он воспринял весьма болезненно. «Накануне назначения Ворошилова, – показал Егоров, – я беседовал с Буденным, который, так же как и я, был резко враждебно настроен к Ворошилову, считая его назначение неправильным, а мое удаление из РККА – ударом и по нему лично».

«Было какое-то озлобление Буденного в отношении Ворошилова, – вспоминал далее Егоров о ситуации осенью

1925 года, после смерти М. В. Фрунзе. – Дело дошло до такого положения, когда Буденный прямо сказал, что не допустит, чтобы Ворошилов был наркомом, и что он готов скорее его убить, чем согласиться с этим назначением». Объясняя эти конфиденциальные разговоры, Егоров говорил: «С Буденным меня связывала старинная дружба еще с 1919 года по Царицыну. Вся наша последующая работа до конца Гражданской войны проходила под знаком полной гармонии в личных отношениях…»

Александр Ильич поведал также о том, что с 1926 года к их «группировке» присоединился П. Е. Дыбенко. «Дыбенко называл Буденного „генералом без армии“, „неудачным Мюратом“, что еще более настраивало Буденного против Ворошилова… Так, на протяжении 1925–1927 годов сложилась наша „тройка“», – писал Егоров в собственноручных показаниях. Признания Егорова покорно подтверждал и Дыбенко: «После смерти Фрунзе встал вопрос о новом наркоме, и вновь возникла борьба между различными группировками в армии за продвижение на этот пост своих кандидатов… К этому же времени (1925–1926 годам) относится мое сближение с Егоровым и Буденным… Моя поддержка Егорова и Буденного сблизила нас… нас даже называли в армии триумвиратом». Вспоминая свои отношения с названными военачальниками, Дыбенко утверждал: «Будучи в Москве, я посещал Егорова на его квартире либо встречался с ним у Буденного».

Дыбенко, по его словам, сближала с Буденным и Егоровым общность военно-политических взглядов: «В период 1926 года сложилась наша группа и мы начали подбирать своих сторонников в армии вначале под флагом групповой борьбы против Ворошилова…» В эту группировку будто бы вошли еще два военачальника – М. К. Левандовский, а затем Н. Д. Каширин. Разумеется, дружественные отношения Семена Михайловича с соратниками по Первой конной армии Дыбенко (или диктовавшие ему показания следователи) тоже постарался представить частью широкого заговора. «Летом 1925 года, – вспоминал один из кавалерийских начальников, – на квартире Горячева была выпивка по случаю возвращения Тимошенко из Венгрии. Присутствовали Буденный с его первой женой, Тимошенко, Горбачев, Сакен и я…»

Уже после начала Великой Отечественной войны, в июле 1941 года, заместитель начальника 3-го управления НКО капитан госбезопасности А. Н. Клыков направил Берии справку на Буденного, где утверждалось: «Показаниями ряда арестованных участников военно-фашистского заговора устанавливается, что Буденный является участником и членом руководства антисоветской организации правых в РККА, возглавляя как член руководства антисоветские формирования в коннице РККА и среди казачества.

Буденный еще в 1925 году, после назначения народным комиссаром Военно-морских сил СССР Ворошилова К. Е., сблизился с бывшим тогда командующим БВО Егоровым А. И., а в последующие годы с Дыбенко П. Е. (в тот период начальник снабжения РККА) и вместе с ними возглавил антисоветскую организацию правых. Правые взгляды Буденного складывались под влиянием Томского, с которым Буденный поддерживал связь все годы. В 1931 году… Буденный был у Рыкова и выражал ему свое сочувствие (после отставки с поста председателя Совнаркома. – Б. С.). Буденный много говорил Рыкову о недовольстве крестьян коллективизацией и в конце разговора заявил: «Прикажи А. И., и я тебя поддержу—на Дону и Кубани мои ребята только и ждут моего приказа садиться на лошадей. Я, знаешь, человек военный»».

На Буденного дали показания еще многие из числа осужденных и расстрелянных. Так, маршал Егоров утверждал: «Именно он, Буденный, осуществлял связь с Кашириным, Апанасенко, Жлобой, которые проводили активную антисоветскую работу среди казачества. Они использовали создание специальных казачьих частей для подготовки своих контрреволюционных формирований… Во главе этих частей ими были поставлены свои люди, завербованные участники военного заговора и антисоветской организации правых. Из числа участников антисоветского подполья в коннице Буденный мне назвал Косогова (комкор), Шеко (комдив), Горячева (комкор), Сердича (комкор) и Федоренко (пом. инструктора кавалерии)». Дыбенко же признал на допросе 15 марта 1938 года, что Буденный возглавлял антисоветское подполье в кавалерии. У следователя, допрашивавшего Н. Д. Каширина, фантазия оказалась еще богаче. Подследственный будто бы показал: «Вокруг маршала Егорова Александра Ильича сложилась группировка… Во время разговоров со мной в июле 1932 года Егоров назвал своим сообщником и главной опорой Буденного Семена Михайловича… По расчетам Егорова антисоветское вооруженное восстание должна будет поддержать большая часть всей конницы РККА во главе с самим Буденным…»

На основе этих показаний Клыков сделал вывод, что Буденный предназначался на роль «руководителя антисоветского подполья среди казачества… могущего возглавить антисоветское восстание, опирающееся на антисоветские казачьи кадры». Вывод, конечно, совершенно фантастический. А вот А. И. Седякин, похоже, не выдумывал, когда показал на допросе 10 февраля 1938 года, что Буденный в разговорах с ним ругал коллективизацию и заявлял при этом: «Я, Буденный, казаков белых, конечно, бил, но я против того, чтобы их разорять… Теперь сплошная коллективизация… Зря погубили казачью конницу». Замечу, что критика в этих словах звучит вполне умеренно и имеет достаточно прагматическую направленность: «Погубили хорошую конницу!» Сталин такую критику мог даже принять, как частично согласился он с письмами Шолохова о «перегибах» коллективизации на Дону.

Обширные показания против Буденного дала жена маршала Егорова Г. А. Цешковская, впоследствии расстрелянная: «В Москве 1932–1935 годов как бы сами собой организовались светские салоны, напоминающие то ли дворянское прошлое Руси, русской знати, блиставшие приемами по средам, пятницам с обязательным присутствием знаменитостей, певцов, художников, то ли салоны декабристов. Такие салоны устраивались у Бубновой, у Гринько, у нас. Предлогом для этого являлась читка новой пьесы или сценария или маленький концерт какого-нибудь квартета. Внутренняя сторона грязная, нехорошая, голоса фальшивили, шли вразрез общему тону жизни в стране. Почему-то всегда получалось, что завсегдатаями этих вечеров были люди с надтреснутой душой, с личными обидами на свое положение, обойденные вниманием, я бы сказала, озлобленные существующими порядками в стране. Так получалось – женщины готовили кухню, судили, обсуждали назначения, перемещения, потихоньку поругивали руководство, отражая мысли и чаяния своих мужей… Бубнова говорила, что Андрея Сергеевича Бубнова затирают, а ведь он был в пятерке с Лениным.

Тухачевский – аристократ голубой крови, всегда весел, всегда в кругу дам, он объединял военную группу, шел, не сгибаясь, прямо к цели, не скрывая своей неприязни к руководству. Вся эта публика непризнанных талантов тянулась кверху, не разбирая путей и средств, все было пущено в ход – и лесть, и двуличие, и ничем не прикрытое подхалимство, но их честолюбивые замашки кем-то были распознаны, их не пускали, сдерживали, отбрасывали назад, они негодовали, и вот эта озлобленность просачивалась здесь в салонах, в кругу своих. Все это было видно невооруженным глазом. Это преклонение перед всем заграничным, неверие в возможность сделать лучше у себя в стране, искали виновников и находили в руководстве…

Несколько другая публика была у Буденного. Здесь собирались соратники по Конной армии, ветераны походов со времен гражданской войны: Апанасенко, Косогов, Тюленев, Щаденко, Тимошенко, Городовиков, Кулик. Десятки раз я слышала пересказы каждого о личной доблести и геройстве в походной жизни. Тщеславие, наигранная поза, стремление быть на виду, ревность ко всему молодому, обгоняющему их, были характерными чертами этой компании. Возглавлял ее Семен Михайлович Буденный. Он, как в зеркале, отражал в себе все недостатки и достоинства каждого из них и оберегал каждого человека от всякого рода посягательств».

Тогда же Егорова показала: «Разновременно я рассказала Лукасевичу (польскому послу в Москве. – Б. С.) о существовавших групповщинах в рядах армии, враждебных отношениях среди отдельных лиц, рассказывала о недовольствах, проявляемых Тухачевским, Уборевичем, Якиром по отношению к Ворошилову, об их стремлении стать на место Ворошилова, на что, как каждый из них считал, он имеет основание: больше опыта, больше знаний. Рассказывала Лукасевичу, что существует вторая группировка Егорова – Буденного, которая стоит в оппозиции к Тухачевскому».

Вероятно, слухи о подобных показаниях проникали в общество. Отсюда рождались мифы, будто только чудо спасло Буденного от ареста. Существует, например, легенда, будто Ежов отдал приказ арестовать Буденного. Когда к нему на дачу явились чекисты, Семен Михайлович выкатил из тайника пулемет, водрузил его на чердак и стал звонить Сталину: «Иосиф Виссарионович, переодетые враги хотят меня захватить!.. Буду отстреливаться до последнего, но живым не сдамся!» – «Держись, Семен, высылаю подмогу!» А потом на приеме в Кремле Сталин отвел Буденного в сторону: «Семен, а пулемет ты все-таки сдай!»

Разумеется, эта история – чистой воды фантазия. Арестовать Буденного мог приказать только Сталин, и он от своего намерения никогда бы не отступился. И никто не стал бы арестовывать Буденного на даче. Его просто вызвали бы в Наркомат обороны и тихо и спокойно взяли бы в кабинете старого друга – Ворошилова. Но легенда хорошо передает характер Буденного. Можно не сомневаться, что командарм Первой конной не дался бы живым, если бы его попробовали арестовать.

Между прочим, сам Ежов после ареста, на одном из допросов в апреле 1939 года назвал Буденного, а также будущего маршала Б. М. Шапошникова среди известных ему «военных заговорщиков», будто бы готовивших вместе с ним убийство Сталина и государственный переворот. Однако никаких последствий для обоих это не имело, дел ни на Буденного, ни на Шапошникова и не думали заводить. Сталин прекрасно знал цену таким показаниям, равно как и то, что никакого заговора Ежов не организовывал. Но Николая Ивановича надо было тихо казнить, чтобы свалить на него в глазах общественности вину за «перегибы» великой чистки. А вот Семена Михайловича и Бориса Михайловича отправлять «в штаб Тухачевского» Сталин вовсе не собирался.

Сталин ценил Буденного не только за преданность, но и за умение хорошо играть на гармони. Его игра и песни скрашивали скучные кремлевские посиделки. Как вспоминала третья жена маршала Мария Васильевна, «иногда возле нашей дачи тормозила машина, вбегал взъерошенный шофер: „Марья Васильевна! Несите гармошку! Иосиф Виссарионович с Семеном Михайловичем петь собираются…“ Я никогда не слышала, как пел Сталин, но у мужа был прекрасный голос. В ЦК ему точно не было равных».

Однако, по утверждению дочери маршала Нины Семеновны Буденной, отношения отца со Сталиным были не столь уж близкими: «После смерти Сталина я, рыдая, подошла к папе и в слезах спрашиваю: „Папа, как же мы теперь будем жить?“ А он помолчал немного и ответил: „Думаю, что неплохо“». Подозреваю, что это тоже была легенда, рожденная в годы оттепели, когда быть слишком близким к Сталину стало немодно. На самом деле Буденный, по всей вероятности, искренне скорбел о кончине Сталина, который лично ему делал только добро, ни разу не наказал и не подверг опале. Во время похорон Буденный, вместе с другими маршалами, нес ордена генералиссимуса, но это, правда, была протокольная обязанность. Сам по себе этот факт ничего о чувствах и переживаниях Семена Михайловича сказать не может.

В декабре 1937 года Буденный был избран депутатом Верховного Совета СССР первого созыва, а на первой же сессии стал членом Президиума Верховного Совета. В марте 1938 года он сделался членом Главного Военного совета под председательством Ворошилова.

Культ Буденного в конце 30-х годов продолжал существовать, но уже уступал не только культу Сталина, но и культу Ворошилова. В 1938 году появилась песня о луганском слесаре Климе (музыка братьев Покрасс, слова Виктора Гусева):



За рекою, за луганскойШли бойцы за рядом ряд,Пробирался спозаранкуВорошиловский отряд.Тучи по небу летели,Вербы кланялись ветрам,Молча матери гляделиВслед ушедшим сыновьям!ПРИПЕВ:Слушай песню боевую,В ночь гляди сквозь мрак и дым.Береги страну родную,Как луганский слесарь Клим!Не забудет Дубовязка,Как по рощам, по низамУдирали немцы в каскахОт луганских партизан!Где могучею колоннойПод шрапнельный свист и звонВорошилов и БуденныйВели войско через Дон!От Архангельска до Крыма,Из Урала на АлтайБоевая слава КлимаПронеслась из края в край.Если грянет бой суровый,Враг коварный нападет, —Нас тогда к победам новымПервый маршал поведет.

Характерно, что здесь рядом с Ворошиловым по-прежнему упоминался Буденный. Это свидетельствовало, что ворошиловский культ вовсе не должен был заменить буденновский, а мирно уживаться с ним. Но, в отличие от песен про Семена Михайловича, песни про Климента Ефремовича никогда не шли из красноармейской массы, а создавались только по заказу сверху. Хотя про Буденного к концу 30-х годов песни тоже писали по заказу. В том же 1938 году родилась очередная песня о нем, названная просто «Маршал Буденный» (музыка Вано Мурадели, стихи Александра Гатова). Впрочем, «первый красный офицер» тоже здесь фигурировал:



В станице Батайской, в степной тишине,Где даль широка и орлы в вышине,Бесстрашным он рос для народа роднойНаш маршал и друг, легендарный герой.Буденный, как песня на всех языкахО наших победах, о славных полках.В разведку вместе с танками по берегу и вброд,Во славу Красной Армии, буденновцы, вперед!(2 раза)Повсюду Буденный громил беляков,Советскую власть защищал от волков.По коням, бойцы! И в пожарах войныДеникин разбит и разбиты паны.Буденного слава летит по стране,Враги под копытами, мы на коне.В разведку вместе с танками в пески и через лед,Во славу Красной Армии, буденновцы, вперед!(2 раза)Веди, Ворошилов, нарком дорогой,Буденный с тобой и победа с тобой,И в новых боях от горячих копытВраги задрожат и земля задрожит.Сквозь бури и грозы Буденный прошел,Он сталинский самый могучий орел,В разведку вместе с танками и в небе самолет,Во славу Красной Армии, буденновцы, вперед!(2 раза)



С точки зрения поэзии текст, может, и ничего. Хотя станица Батайская сюда вставлена, очевидно, только для того, чтобы стихотворный размер сохранить. Ведь родился и рос наш герой в окрестностях станицы Платовской. А вот с точки зрения тактики то, что поется в этой песне, – полная ерунда. Зачем, спрашивается, кавалерии идти в разведку вместе с танками? И зачем танки пускать через лед? Если местность проходима, тогда разумнее пустить с танками мотоциклистов. Если же может пройти только всадник, то о танках, естественно, и речи быть не может. Да и с точки зрения истории заметна явная лакировка. «Паны», как известно, Буденным разбиты не были, и в конце концов Конармия бесславно бежала от них под Замостьем.

Семен Михайлович рассказывает в мемуарах, как при обсуждении в Наркомате обороны вопроса, какой должна быть башня у нового танка Т-34, он честно признался: «Я в танках мало что смыслю. Тут слово за специалистами». С танками у него вообще были сложные отношения. В мемуарах, описывая маневры 40-го года, Буденный простодушно рассказал, как, увидев, что снаряды атакующих танков рвутся далеко от цели, сам сел в головной танк и лично возглавил атаку. Танк едва не свалился в овраг, но смог первым достичь позиций артиллерии «противника». Когда он подъехал к наблюдательному пункту на танке, Тимошенко сердито бросил: «Кто вам разрешил участвовать в атаке?» – «Убежал командующий, а мы тут его ищем», – усмехнулся Шапошников. На защиту Буденного встал Мерецков: «Танкисты, узнав, что в головной машине маршал, значительно усилили темп атаки». Все же при разборе учений Тимошенко мягко пожурил Буденного: «А вам, Семен Михайлович, советую не в танк садиться, а быть на КП и руководить войсками. Это в Гражданскую войну с шашкой наголо мы мчались за вами в атаку. Но те времена давно прошли, да и танк – не лошадь».

После бесславной советско-финляндской войны Ворошилов был смещен с поста наркома обороны, но остался членом Политбюро. Новым наркомом 7 мая 1940 года стал бывший начальник дивизии в Первой конной Семен Константинович Тимошенко. Но, в отличие от Ворошилова, к Тимошенко полного доверия у Сталина не было. Поэтому в августе 1940 года Иосиф Виссарионович повысил Буденного до первого заместителя наркома обороны. Как раз тогда начальником Генштаба был назначен бывший подчиненный и ставленник Тимошенко К. А. Мерецков. По формальной иерархии Семен Михайлович стал вторым лицом в наркомате после Тимошенко, отодвинув Мерецкова на третье место. Семену Константиновичу не очень-то удобно было командовать своим бывшим командармом. Фактически Буденный не зависел от Тимошенко и обо всем происходящем в военном ведомстве мог докладывать лично Сталину, минуя наркома.

Как первый заместитель наркома обороны, Буденный отвечал прежде всего за тыловое обеспечение войск. В декабре 1940 года, выступая на совещании высшего состава, он отмечал, что у немецкой армии во время операций на Западе тыл действовал как хороший хронометр. Состояние же тыла советских войск не внушало ему оптимизма: «Насчет тыла мы много разговариваем, а сейчас нужно делать. В первую очередь нам нужны люди оперативно грамотные и прекрасно знающие оперативный тыл, чтобы они при академии Генштаба прошли курс по организации соответствующего тыла. А сейчас люди не знают, как организовать тыл. Мне пришлось в Белоруссии (во время советского вторжения в Польшу в сентябре 1939 года. – Б. С.) возить горючее для 5-го механизированного корпуса по воздуху. Хорошо, что там и драться не с кем было. На дорогах от Новогрудка до Волковыска 75 процентов танков стояло из-за горючего. Командующий говорил, что он может послать горючее только на самолетах, а кто организует? Организация тыла требует знающих людей». Кстати сказать, за организацию тыла отвечал в первую очередь сам Семен Михайлович, но никакого наказания за выявленные недостатки он, как водится, не понес.

В той примечательной речи Буденный подробно остановился на роли и взаимодействии отдельных родов войск. Он, в частности, сказал: «После Первой империалистической войны мы явились с вами живыми свидетелями того, что помимо железнодорожного транспорта произошло развитие шоссейных и грунтовых дорог. Армия резко разделилась в своей структуре на две части. Одна часть – малоподвижная и другая – подвижная. Наряду с железнодорожным транспортом появился транспорт автомобильный, который может перевозить дивизии, корпуса и даже армии. Появились авиадесанты и авиатранспорт… И вот когда я говорю, что армия разделилась резко на малоподвижные и подвижные рода войск, я имею в виду в числе последних мотопехоту, танки, авиацию и мотоциклетные части…

Какие же происходили дебаты с точки зрения применения подвижных родов войск как в тактике, так и в оперативном искусстве этих новых и уже массированных родов войск – танков, авиации и мотопехоты? Я помню, и вы это знаете прекрасно, у нас трактовали эти вопросы по-разному. Эта трактовка и рассуждение всегда упирались в однобокость. Рассуждали абстрактно. В частности, когда речь шла о коннице, то говорили, что, мол-де, конница теперь отжила свой век, и она больше не нужна в современной войне. Этот вопрос дебатировали один-два года и потом решили, что все-таки авиация не враг конницы, она может ее поддерживать и что они могут совместно действовать. Затем появились танкетки. Тут появляется мнение, что танкетки это враг конницы, они обязательно ее уничтожат. Теория Фуллера (английский военный теоретик, сторонник создания профессиональных механизированных армий, небольших по численности, но насыщенных танками и авиацией. – Б. С.) вклинилась в мозги некоторым людям нашей армии, а потом отказались и от этого.

Оперативная мысль о применении танков гнездилась в армии в свое время таким образом, что танки могут действовать в оперативном масштабе, без всякой поддержки конницы, мотопехоты и вообще пехоты. Потом пришли опять к другому заключению, что танки не могут действовать самостоятельно. Говорили, что они могут решать задачи только на поле боя, на переднем крае обороны противника. И вот последовал Хасан. Мы в танках там понесли лишние потери и поэтому некоторые сделали выводы, что танки сейчас отжили свой век. Танки, конечно, в горах действовать успешно не могут. На финском театре также, не зная условий театра, применяли танки неудачно. После этого опыта вновь раздаются голоса, что танки не оправдали надежд. Так огульно подходить к оценке родов войск и их использованию было бы неправильно…

Переходя к вопросам сегодняшнего дня, мне кажется, что мы должны сейчас не рассуждать, а делать. Конница у нас есть, мотопехота есть, танки есть, мехкорпуса есть, авиация также есть. Нужно сейчас учить людей работать во взаимодействии. Кроме того, если даже имеется единый начальник на земле, то нужно связываться и с воздухом. Следовательно, при едином начальнике должен быть авиационный начальник. Наконец, нужен штаб, объединяющий работу. Мы должны объединить все подвижные рода войск: авиацию, конницу, танки, мотомехчасти. Их нужно не бросать для того, чтобы затыкать дыры, как раньше затыкали подвижными родами войск.

Тов. Павлов (командующий Западным особым военным округом Д. Г. Павлов делал доклад об использовании механизированных войск в наступательной операции и о вводе в прорыв механизированного корпуса. – Б. С.) правильно ставит вопрос о подготовке к вводу в прорыв эшелона развития успеха. Пустить в прорыв – это не простой вопрос. Мне кажется, что командир кавалерийского корпуса, командир мехкорпуса, командир мотокорпуса или дивизии обязательно должны понимать друг друга. Это дается тренировкой. Тренировкой на картах, тренировкой в поле и тренировкой на учениях. Нужно добиться того, чтобы они понимали друг друга на расстоянии с одного слова».

Легко убедиться, что Буденный на примере того, как резко менялись взгляды на использование и значение танков, пытался отстоять тезис о важной роли в будущей большой войне кавалерии, которая будет тесно взаимодействовать с танками и авиацией. Фактически он озвучил идею создания конно-механизированных групп, реально созданных после назначения Буденного командующим кавалерией в 1943 году. В состав таких групп входили танковые, механизированные и кавалерийские корпуса. На самом деле кавалеристы в данном случае только тормозили движение механизированных частей в тех местностях, где имелись хорошие дороги и не было значительных войск противника, так что механизированные и танковые войска могли использовать свое преимущество в скорости. В тех же местностях, где не было дорог, например в горных, наоборот, танковые и механизированные части становились обузой для кавалеристов. В случае же, если приходилось атаковать противника, успевшего занять оборонительные позиции, кавалеристы были хорошей мишенью для неприятельской артиллерии и пулеметов, а при передвижении в колоннах по открытой местности – и для авиации, поскольку зенитных средств у конницы было совершенно недостаточно. Немцы, у которых танкисты обычно взаимодействовали с моторизованными частями, пехоту к линии атаки вообще предпочитали доставлять на бронетранспортерах и никогда не бросали кавалерию и танки в совместные атаки на укрепившегося противника. В Красной же армии бронетранспортеров вообще не было, и уровень потерь от вражеского огня при выдвижении пехотинцев к линии атаки считался вполне приемлемым.

Мысли Буденного о необходимости еще в мирное время организовывать взаимодействие командиров различных родов войск, учить их этому как на картах, так и в поле были абсолютно правильными. Правда, как и большинству участников совещания, доклад Буденному наверняка писали референты с академическим образованием (Жукову, например, его доклад о характере современной наступательной операции писали полковник И. X. Баграмян и подполковник Г. В. Иванов). Но, во всяком случае, Семен Михайлович их точку зрения одобрил. Что же касается приведенного им примера с низким темпом продвижения советских танковых соединений в Белоруссии из-за нехватки горючего, то это было вызвано плохой организацией управления танковыми частями, в том числе из-за нехватки радиосредств и из-за столь же плохой организации их снабжения. Эти пороки были свойственны советским бронетанковым войскам и на протяжении всей Великой Отечественной войны.

Вообще советские дивизии были значительно хуже немецких обеспечены автотранспортом и средствами связи, особенно в первые годы войны. Например, в 1941 году советская стрелковая дивизия имела по штату 558 автомобилей, 99 тракторов и вовсе не имела мотоциклов, тогда как у германской пехотной дивизии было 902 автомашины, 62 трактора и 527 мотоциклов. Радиостанций особенно не хватало в советских танковых частях, где их ставили только на танки командиров подразделений.

Не так уж неправы были Буденный и маршал Г. И. Кулик (бывший начальник артиллерии Первой конной), когда ратовали за сохранение значительной части артиллерии на конной тяге до тех пор, пока не появятся в нужном количестве подходящие автомобили и тягачи, не будут построены пригодные для них дороги. Окончательно проблема была решена только с появлением в России американских «студебекеров», которых до начала войны никто поставлять Советскому Союзу, естественно, не собирался. А немцы осенью 41-го, потеряв на российском бездорожье пятую часть своего автопарка, вынуждены были все чаще заменять автомобили лошадьми.

Буденный и Кулик ратовали также за более многочисленные дивизии Красной армии, по 18–20 тысяч человек, что помогло бы сократить дефицит радиостанций. Однако реально развитие Красной армии пошло по другому пути – по пути постоянного увеличения числа дивизий и корпусов при значительном сокращении численности их личного состава, что только уменьшало степень их управляемости. Правда, в 1943 году, когда увеличились поставки по ленд-лизу, дефицит средств связи в Красной армии также сократился.

Начатое по приказу Сталина накануне Великой Отечественной войны формирование 29 механизированных корпусов, в каждом из которых по штату должно было быть более тысячи танков – вдвое больше, чем в существовавших ранее танковых корпусах, – только ухудшило положение Красной армии. Ведь средств связи в новом корпусе не стало больше, следовательно, он был еще менее управляемым, чем прежний танковый.

К концу 30-х годов имя Буденного постепенно исчезало из новых песен, заменяясь именем Ворошилова, а потом и Тимошенко, который в 1940 году стал наркомом обороны. Например, в знаменитой предвоенной песне «Если завтра война» были такие строки:



Мы войны не хотим, но себя защитим, —Оборону крепим мы недаром, —И на вражьей земле мы врага разгромимМалой кровью, могучим ударом!В целом мире нигде нету силы такой,Чтобы нашу страну сокрушила, —С нами Сталин родной, и железной рукойНас к победе ведет Ворошилов!



А когда наркомом обороны назначили Тимошенко, стали петь:



С нами Сталин родной, Тимошенко герой,Нас к победе ведет Ворошилов!



Буденному в этой песне места уже не нашлось. Наверняка Семен Михайлович в душе тяжело переживал это умаление собственной славы, но виду не подавал.

А вот в песне 1940 года «Боевая конная» (композитор Д. Васильев-Буглай, поэт В. Лебедев-Кумач), специально посвященной Первой конной и появившейся в связи с аннексией восточных польских земель, место Буденному все-таки нашлось. Тут уж без командарма было никак нельзя:



Запоем, друзья, о Первой конной,Чтоб на славу песня удалась.Чтоб во все полки и эскадроныЛегкой птицей понеслась.ПРИПЕВ:Славься силой молодецкой,В битвах закаленная,Гордость Родины советскойБоевая конная!Знойным летом и зимой студенойПод жестоким вражеским свинцомСобирал ряды твои Буденный,Ворошилов был твоим отцом.Октябрил тебя товарищ Сталин.И бойцам по-сталински сказал:«Чтобы люди были крепче стали,Чтобы конь, как молния, летал!»И сбылося сталинское слово,Как оно сбывается всегда, —Разбивала конница любого,Не давала скрыться никуда.Сосчитай-ка битых, перебитыхВсех врагов за двадцать славных лет, —Сто имен баронов и бандитов,Сто вагонов пышных эполет!Нам напомнят стены СталинградаПро геройских Родины сынов;Нам расскажут Дубно и Отрада,Как рубили белых и панов.Слава павшим конникам-героям,Честь и слава доблестным живым!Имена их будут перед боемЗажигать нас пылом боевым.



Но по степени популярности, да и по эстетическим качествам, «Боевая конная» на порядок уступала песне «Если завтра война». Один глагол «октябрил» (в значении «крестил») чего стоит! Но все равно Семену Михайловичу было чем пополнять свой застольный репертуар.



Глава девятая

ВЕЛИКАЯ ОТЕЧЕСТВЕННАЯ

Начало войны застало Буденного в кабинете наркома обороны. В 3 часа 30 минут 22 июня 1941 года пришло сообщение о налете немецкой авиации на города Белоруссии. 23 июня была создана Ставка Главного Командования, в состав которой вошел в числе других маршал Буденный. 25 июня он возглавил группу армий резерва Ставки с задачей задержать продвижение противника на рубеже Сущево – река Днепр, а при малейшей возможности контратаковать. Но о такой возможности даже речи не было – фронт трещал по всем швам, и 1 июля в условиях резкого осложнения обстановки группу армий переподчинили маршалу Тимошенко. Его заместителями стали С. М. Буденный и А. И. Еременко.

Но в заместителях у своего бывшего подчиненного Семен Михайлович проходил недолго. Уже 10 июля его назначили главнокомандующим войсками Юго-Западного стратегического направления – входившие в его состав Юго-Западный и Южный фронты обороняли Украину. Накануне Буденный прибыл в Москву. Сталин ласково напутствовал Семена Михайловича, отправлявшегося в столицу Советской Украины: «Отвечаете головой за Киев, так что думайте, как сдержать врага. Резервов пока у меня нет, и как бы ни было тяжело, не просите, напрасная трата времени». В Киев Семен Михайлович прибыл вечером того же 10 июля.

Обстоятельства этого назначения проясняет несколько необычный, зато вполне надежный источник. 28 июня 1953 года Л. П. Берия из заточения писал Ворошилову: «В начале войны товарищ Сталин сильно обругал меня и назвал политическим трусом, когда я предложил назначить в тяжелые времена, переживаемые нашей Родиной, известных всей стране т-щей, Вас и Буденного, командующими фронтами. Обругать обругал, а чуть позже т-щ Сталин назначение провел».

Художественным воплощением этой идеи стала песня, появившаяся в первые дни войны, но затем быстро забытая, поскольку в бой Красную армию пришлось вести совсем другим маршалам. Эта песня называлась «Три маршала», и написали ее все те же братья Покрасс и Лебедев-Кумач:

Грозно движутся могучие колонны,И ведут их на геройские делаВорошилов, Тимошенко и Буденный —Три проверенных, прославленных орла.ПРИПЕВ:Призыв раздается:– К победе – вперед!В своих полководцахУверен народ.Веди, Ворошилов!Веди, Тимошенко!Веди нас, Буденный,В победный поход!Наши маршалы любимы всем народом,Все их помыслы – с народом заодно,И недаром их победам и походамСтолько песен боевых посвящено.По-геройски на врага они ходилиИ по-сталински умеют воевать,Нас в бои со славою водилиИ учили, как победу добывать.И сегодня мы идем за ними смело,Чтоб разбить врагов в решительном бою.За свободу, за святое наше дело,За отчизну ненаглядную свою!

А вот еще одна песня, появившаяся в первые недели войны, когда Тимошенко еще оставался наркомом обороны (19 июля его на этом посту сменил Сталин, ставший 8 августа еще и Верховным главнокомандующим). Ее создали композитор И. Дунаевский и поэт И. Добровольский:

Запевайте песню звонкую,Запевайте песню веселей.За свою родимую сторонку,О могучей силушке своей.Разгромим рукой суровою,Разгромим фашистов всех в бою.Мы по зову Сталина родногоВ бой идем за Родину свою.Ты веди несметной силою,Ты веди войска в победный бой,Наш народный сокол яснокрылый,Ворошилов – маршал боевой.Ты ударь могучей лавою,Ты ударь грозою над врагом,Ты покрой отчизну нашу славою,Тимошенко – сталинский нарком.Боевою закаленною,Боевой могучею стенойНа фашистов, маршал наш Буденный,Двинь полки в последний грозный бой!

А вот – еще одна, совсем уж фольклорная по форме, – «Встреча Буденного с казаками» (музыка В. Соловьева-Седого, слова А. Чуркина):

Ехал товарищ БуденныйСтороной родной.Встретил в долине зеленойКонный полк донской.«Гей, здорово, казаки,Удалые рубаки!» —«Здравствуй, товарищ Буденный,Наш орел степной!»«Как, казаки, поживаем,Как, друзья, живем?Весело ль песни спеваем,Как врагов мы бьем?»Отвечают казаки,Удалые рубаки:«Дюже с тобою мы, батько,Жару им даем!Чтобы очей не казалиВ наш родимый край,Чтобы в чем было нырялиВ Неман аль в Дунай.Отомстим за колхозы,За горючие слезы, —В наши казацкие рукиСаблю только дай!Только с войной мы покончим,Защитим наш край,В нашу станицу, Буденный,В гости приезжай.У донского народаВдоволь хлеба и меда,В хатах найдутся бандурыПесни, знай, спевай!»«Что же, спасибо, казаки,Весь донской народ,Грянем, как буря, в атакуВсе за мной, вперед!Храбро будем мы битьсяЗа родные станицы,Враг под конем да под пикойСмерть в бою найдет!»

На самом-то деле, к несчастью, не казаки с Буденным давали немцам жару, а совсем наоборот, немцы гнали разбитые советские армии до Ростова. А многие казаки вообще перешли на сторону врага, помня об обидах, нанесенных им Советами, и предпочитали служить в вермахте, а не в Красной армии. Например, некий Семен Ларин писал в ноябре 1942 года отцу в станицу Егорлыкскую: «…Имею право гордиться, что нахожусь в германской армии солдатом, числюсь как донской казак. По мобилизации не воевал, сразу пошел на сторону германской армии. Вообще у красных не воевал ни одной минуты, а пошел в германскую армию». И мстить за колхозы казаки собирались не немцам, а большевикам…

К тому моменту, когда Буденный прибыл в Полтаву, в штаб Юго-Западного направления, войска Юго-Западного и Южного фронтов уже проиграли приграничные сражения и лишились почти всех танков. Немцы шли на Киев, и Буденный имел приказ удержать столицу Советской Украины во что бы то ни стало.

Вот как описывает приезд Семена Михайловича в Киев, в штаб Юго-Западного фронта, Никита Сергеевич Хрущев, в то время – глава коммунистов Украины и член Военного совета фронта: «Буденный приехал к нам в ходе упорных боев за Киев. Я спросил: „Что делается на других фронтах? Я ничего не знаю, никакой информации мы не получаем. Вы, Семен Михайлович, из Москвы. Ведь вы знаете?“ – „Да, – говорит, – знаю и расскажу вам“. И он, один на один, рассказал мне, что Западный фронт буквально рухнул под первыми же выстрелами и расчленился. Там не сумели организовать должного отпора противнику. Противник воспользовался нашим ротозейством и уничтожил авиацию фронта на аэродромах, а также нанес сильный урон нашим наземным войскам уже 22 июня, при первом же ударе. Фронт развалился. Сталин послал туда Кулика, чтобы помочь комплектованию. Но от маршала Кулика нет пока никаких сведений. Что с ним, неизвестно. Я выразил сожаление: „Жалко, погиб Кулик“. Буденный же сказал: „А вы не жалейте его“. И это было сказано таким тоном, который давал понять, что Кулика считают в Москве изменником; что он, видимо, передался противнику. Я знал Кулика, считал его честным человеком и поэтому сказал, что мне его жалко. „Ну, вы не жалейте его, не жалейте“, – повторил Буденный. Я понял, что, видимо, он имел какой-то разговор об этом со Сталиным.

Зачем Буденный приехал, трудно сказать. Пробыл у нас недолго. А вечером спросил: «Где мы будем отдыхать? Давайте вместе ляжем спать». Я согласился. «А где? У вас? Где вы отдыхаете?» Говорю: «Вот тут я и отдыхаю». Вышли из дома. Снаружи была разбита палатка, и в ней набросано сено. «Вот здесь, в палатке, я и сплю». – «Да вы что?» Я объяснил ему: здесь, где наш штаб, – болото, нельзя рыть щели, появится вода. Поэтому я спасаюсь при авиабомбежке в палатке. Буденный: «Ну, ладно. Раз вы здесь, то я тоже с вами». И мы легли, поспали несколько часов, отдохнули. Рано утром нас разбудила немецкая авиация. Самолеты на бреющем полете летали над поселком и бомбили его. Наши зенитки вели огонь. Никакого попадания в самолеты в поле зрения не было видно. А наши самолеты не появлялись. Я рассердился и возмутился этим. Обращаюсь к Астахову: «Ну, что же это такое? Почему они безнаказанно летают и бомбят, а мы не можем ничего сделать?» Немцы уже отбомбились и улетели. Астахов докладывает: «Столько-то самолетов было сбито». Я спросил: «А где сбитые? Я не видел, чтобы они падали». – «А они упали за Днепром». – «Ну, если они упали за Днепром, то можно докладывать, что сбито их даже больше». Думаю, что Астаховым был взят грех на душу. Может быть, и сбили что-то, но меня очень обескуражило его заявление, и я сказал: «Бойцы видят, как безнаказанно летают немцы, а мы не наносим противнику урона».

Буденный вскоре уехал от нас. В войска он не ездил, вернулся в Москву. С какими заданиями приезжал (а иначе и быть не могло – это же не экскурсия), мне было неизвестно, он мне этого не сказал. Просто поговорили с ним, он заслушал обстановку, заслушал командующего войсками и начальника оперотдела штаба Баграмяна. Его беседа с Баграмяном произвела на меня тяжелое впечатление. Я ее хорошо запомнил и до сих пор не могу забыть. Дело было после обеда. Буденный слушал Баграмяна, который докладывал об обстановке. Баграмян – очень четкий человек, доложил все, как есть, о всех войсках, которые у нас тогда были: их расположение, обстановку. Тут Буденный насел на Баграмяна. Отчего, не знаю конкретно. Я особенно не придавал тогда значения этой беседе. На военном языке это означает: разбираться в обстановке. Начальник оперативного отдела штаба докладывал обстановку Маршалу Советского Союза, присланному из Москвы.

Помню только, что закончился разбор обстановки такими словами: «Что же у вас такое? Вы не знаете своих войск». – «Как не знаю, я же вам доложил, товарищ маршал», – отвечает Баграмян. «Вот я слушаю вас, смотрю на вас и считаю – расстрелять вас надо. Расстрелять за такое дело», – этаким писклявым голосом говорит Семен Михайлович. Баграмян: «Зачем же, Семен Михайлович, меня расстреливать? Если я не гожусь начальником оперативного отдела, вы дайте мне дивизию. Я полковник, могу командовать дивизией. А какая польза от того, что меня расстреляют?» Буденный же в грубой форме уговаривал Баграмяна, чтобы тот согласился на расстрел. Ну, конечно, Баграмян никак не мог согласиться. Я был даже удивлен, почему Семен Михайлович так упорно добивался «согласия» Баграмяна. Конечно, надо учитывать, что такой «любезный» разговор происходил между Маршалом Советского Союза и полковником после очень обильного обеда с коньяком. И все-таки, несмотря на это обстоятельство, форма разговора была недопустимой. Он велся представителем Ставки Верховного Главнокомандования и, конечно, никак не отвечал задачам, которые тогда стояли, и не мог помочь делу и нашим войскам. Это тоже свидетельствует о том, какое было состояние у людей. Семен Михайлович совершенно вышел тогда за рамки дозволенного. Но мы просто посмотрели тогда на этот разговор несерьезно. Хотя он и касался жизни человека, однако обошелся без последствий. Семен Михайлович уехал, а мы остались в прежнем тяжелом положении, которое после его приезда не улучшилось и не ухудшилось».

Думаю, что память немного подвела Хрущева. Раз Буденный приехал в разгар боев за Киев, значит, речь идет о его поездке 10 июля, уже в качестве главкома Юго-Западного направления. Вероятно, следующие воспоминания Никиты Сергеевича также относятся именно к этому времени, сразу после отъезда Буденного из Киева, хотя Хрущев из-за вполне простительной через три десятилетия аберрации памяти относит новую встречу с Буденным к концу июля.

Замечу, кстати, что в тот свой приезд в Киев Буденный выделил Юго-Западному фронту из резервов два стрелковых корпуса, один из которых только что прибыл с Северного Кавказа. Это помогло задержать продвижение врага.

Хрущев вспоминал: «Однажды, в конце июля или в начале августа 1941 года, мне позвонил из Москвы в Киев Сталин и сказал, что создан штаб Юго-Западного направления. Командующим войсками Юго-Западного направления назначили Буденного. Буденный будет сидеть под Полтавой со своим небольшим оперативным штабом по управлению и координации действий двух фронтов: Юго-Западного, войсками которого командовал Кирпонос, а я был там членом Военного совета, и Южного фронта, войсками которого командовал в то время, кажется, Тюленев…

Итак, Сталин сказал мне: «Буденный в Полтаве один, и мы считаем, что Вам надо было бы к нему поехать. Мы утвердим Вас членом Военного совета Главного командования Юго-Западного направления, и Вы с Буденным будете командовать двумя фронтами: Юго-Западным и Южным». Отвечаю: «Если мне нужно поехать на Юго-Западное направление, в штаб к Буденному, то вместо меня можно назначить товарища Бурмистенко – второго секретаря ЦК Коммунистической партии Украины. Очень хороший товарищ, умный человек, и он вполне справится с обязанностями. Он знает людей и они его знают. Отношение к нему очень хорошее. Командующим же оставить Кирпоноса». – «Хорошо, – говорит. – Вы тогда вызывайте Бурмистенко и скажите, что он утверждается членом Военного совета Юго-Западного фронта. А Вы немедленно снимайтесь и выезжайте к Буденному. Будете там командовать вместе с Буденным»…

Когда я подъехал к штабу Буденного, меня удивил стоявший у крыльца танк. Заметив мое недоумение, Буденный пояснил: «Сейчас не то, что в Гражданскую. У немцев техника, самолеты, вот я от них в танке и укрываюсь, езжу на нем вместо автомашины».

Я приступил к обязанностям члена Военного совета Юго-Западного направления. Что же это был за штаб, что за организация – штаб направления? Чем она конкретно занималась, я и сейчас сказать не могу. Командование направления никакими вопросами обеспечения, боеприпасами, материальным снабжением, боевым обеспечением не занималось. Этими вопросами занимались сами штабы фронтов, у них имелась непосредственная связь со Ставкой, и они решали все со Ставкой, минуя нас. Командование направления взаимодействовало с фронтами только в вопросах оперативного характера. Нам докладывали обстановку, перед нами отчитывались командующие, но отчитывались как бы на равных: мы могли давать им советы, те или другие. Командующие принимали от нас эти советы, указания и, если они им нравились, то выполняли. А если не нравились, то по своим каналам (а таких каналов у них было сколько угодно) апеллировали в Генеральный штаб.

С Буденным у меня сложились очень хорошие отношения. Характер у него, с одной стороны, положительный, а с другой – очень задиристый. Однажды мы с ним возвращались поздно вечером из Днепропетровска. Обстановка была тяжелая: наши войска оставляли Днепропетровск. Часовой, охранявший подъезды к нашему штабу, задержал нас. Буденный начал с ним говорить и оскорблять его. Солдат стал отвечать ему согласно уставу. Тут Буденный начал ему более настойчиво «разъяснять», и разъяснение это кончилось тем, что он ударил солдата по лицу. Я был просто поражен. Как так? Маршал Советского Союза ударил человека, совершенно невиновного, действовавшего согласно уставу, ударил в нарушение всех уставных норм. Мы там ехали, и он нас задержал, это была его обязанность, он ведь для этого и поставлен. Чистый произвол! Я объясняю этот случай вспыльчивостью маршала. Потому что, в принципе, Буденный не таков, но он сохранил, видимо, прежнюю привычку как старший унтер-офицер, которым он был в царской армии. Вот и проявилась такая несдержанность. Мы потом разговаривали с Семеном Михайловичем по этому поводу, и я чувствовал, что он сам переживал случившееся. К сожалению, Буденный не однажды позволял себе такие выходки…»

Вероятно, звонок Сталина последовал сразу же после отъезда Буденного из Киева. В результате Хрущеву, на его счастье, пришлось отправиться в Полтаву. А останься Никита Сергеевич в Киеве, и он вполне мог разделить печальную судьбу командования Юго-Западного фронта, погибшего в сентябре при выходе из окружения. Правда, думаю, что в этом случае за Хрущевым все-таки прислали бы в последний момент специальный самолет. Вот за его товарищем Михаилом Алексеевичем Бурмистенко, вторым секретарем компартии Украины и членом Военного совета Юго-Западного фронта, самолет так и не прилетел, и он погиб в бою.

По поводу рукоприкладства советских военачальников Хрущев написал довольно подробно: «Конечно, Сталин глубокого доверия никогда и никому не оказывал. Всегда у него было заложено внутренне какое-то подозрение к любому человеку. Он мне как-то сказал в пылу откровения: „Пропащий я человек, никому не верю. Я сам себе не верю“. Это он сказал мне в 1952 году, в Сухуми, в присутствии Микояна. Вот характерная черта Сталина. Не знаю, что тогда на него нашло, если он набрался вдруг духу и откровенно сам дал себе характеристику. А в 1942 году я сказал ему: „Товарищ Сталин, я могу назвать кандидатов только из числа тех людей, которые командовали войсками на нашем направлении. Других я не знаю. Поэтому командующего на Сталинградский фронт должны назвать вы. Вы больше людей знаете, у вас шире горизонт“. – „Да что вы? Что вы? Я уже сказал вам про Еременко. Очень хорошим был бы там командующим Власов, но Власова я сейчас не могу дать, он с войсками в окружении. Если бы можно было его оттуда отозвать, я бы утвердил Власова. Но Власова нет. Называйте вы сами, кого хотите!“ Крепился я, крепился, но был поставлен в такие условия, что не мог выйти из помещения, пока не назову командующего войсками Сталинградского фронта. Говорю: „Из людей нашего фронта я назвал бы Гордова, даже при всех его недостатках (недостаток его заключался в грубости. Он дрался с людьми). Сам, – продолжаю, – очень щупленький человечек, но бьет своих офицеров. Однако военное дело он понимает. Поэтому я бы назвал его“.

В то время он командовал 21-й армией и был в нашем распоряжении. Я уже знал его поближе по участку фронта, который он занимал на Донце. Членом Военного совета у него был Сердюк. Я от Сердюка имел характеристику на Гордова – и хорошую, и плохую. Хорошую – в смысле знания дела, его энергии и храбрости; плохую – насчет его грубости вплоть до избиения людей. Это, правда, в то время считалось в какой-то степени положительной чертой командира. Сам Сталин, когда ему докладывал о чем-либо какой-нибудь командир, часто приговаривал: «А вы ему морду набили? Морду ему набить, морду!» Одним словом, набить морду подчиненному тогда считалось геройством. И били! Потом уже я узнал, что однажды Еременко ударил даже члена Военного совета. Я ему потом говорил: «Андрей Иванович, ну как же вы позволили себе ударить? Вы ведь генерал, командующий. И вы ударили члена Военного совета?!» – «Знаете ли, – отвечает, – такая обстановка была». – «Какая бы ни была обстановка, есть и другие средства объясняться с членом Военного совета, нежели вести кулачные бои». Он опять объяснил, что сложилась тяжелая обстановка. Надо было срочно прислать снаряды, он приехал по этому вопросу, а член Военного совета сидит и играет в шахматы. Я говорю ему: «Ну, не знаю. Если он играл в шахматы в такое трудное время, это, конечно, нехорошо, но ударить его – не украшение для командующего, да и вообще для человека». Потом этот член Военного совета стал секретарем Астраханского обкома партии, уже после смерти Сталина. Порядочный был человек, заслуживающий уважения.

Давал в морду и Буденный. Я уже рассказывал, как он ударил солдата. Бил подчиненных и Георгий Захаров. Потом он стал заместителем командующего войсками Сталинградского фронта. Я его ценил и уважал как человека, понимающего военное дело. Он преданный Советскому государству и Коммунистической партии воин, но очень не сдержан на руку. На Сталинградском фронте я, правда, уже никогда не видел, чтобы Еременко позволил себе рукоприкладство. Я только знал о таких фактах его жизни в прошлом.

А пока что, одним словом, я назвал Сталину Гордова. Сталин говорит: «Хорошо, утвердим Гордова». Тут же, как обычно, сидел Молотов. Сталин и говорит ему: «Бери блокнот, карандаш и пиши приказ о назначении Гордова». Вскоре Гордов приступил к исполнению обязанностей командующего войсками фронта».

Здесь стоит подчеркнуть, что Буденный был единственным из советских маршалов, кто бил в морду рядовых красноармейцев. Жуков, Еременко, Конев (по свидетельству маршала А. Е. Голованова, из-за слабого здоровья больше полагавшийся не на кулак, а на палку) и прочие до красноармейцев не опускались. Капитанов и майоров они просто расстреливали, а меньше чем полковнику физиономию не чистили. Тут проявилась своеобразная народность Семена Михайловича, а также память о тех временах, когда он еще служил в царской армии простым унтером. Генералам же и старшим офицерам он, по свидетельству Хрущева, грозил расстрелом. Однако до сих пор не обнародовано никаких данных, что в годы Великой Отечественной кто-нибудь был действительно расстрелян по приказу Буденного – все-таки он был отходчив…

Буденного сняли с Юго-Западного направления потому, что он, видя угрозу окружения, вместе с Кирпоносом в августе – сентябре 1941 года настаивал на немедленном отходе из Киева и днепровской дуги на рубеж реки Псёл. Это было правильное предложение. В тот момент у Юго-Западного фронта не было боеспособных танковых частей, чтобы парировать наступление танковой группы Клейста с Кременчугского плацдарма. Семен Михайлович также с недовольством сообщал в Ставку, что Брянский фронт А. И. Еременко, который должен был разбить танковую группу Гудериана, угрожавшую замкнуть с севера кольцо окружения вокруг Киева, явно не справляется со своей задачей. Но Сталин отход запретил. На Иосифа Виссарионовича сильнейшим образом повлияла позиция начальника Генштаба маршала Б. М. Шапошникова, надеявшегося удержать Киев. В результате произошла катастрофа. Главные силы Юго-Западного фронта попали в окружение и были уничтожены.

Хрущев вспоминает, как это произошло: «Мы с Буденным выехали к Малиновскому. Вместо погибшей в окружении прежней 6-й армии была создана новая, и ей был присвоен тот же номер. Командующим этой-то армией и был назначен Малиновский. Прежде Малиновский мне был неизвестен. Раньше он командовал корпусом. Штаб армии располагался, по-моему, в школе города Новомосковска. Приехали мы. Была очень тяжелая обстановка, противник все время держал дорогу под бомбежкой, чтобы нам нельзя было подбрасывать подкрепления. Но у нас нечего было и подбрасывать. Вошли мы с Буденным в школу и увидели такую картину: кругом все гудит, гремит; докладывает обстановку командующий 6-й армией Малиновский, и в это же время принесли на носилках командующего войсками Южного фронта Тюленева. Рана у него была несерьезная, но ходить он не мог, так как был ранен в ногу (повреждена мякоть). Тюленев для вдохновения бойцов сам пошел в их рядах, повел их в атаку на противника и при разрыве мины был ранен. С ним же пришел секретарь обкома партии Задионченко.

После ранения Тюленева командующим войсками Южного фронта был назначен казак, который до того командовал танковым корпусом, по фамилии Рябышев. Было сделано все, что в наших силах, чтобы отбросить противника и не позволить ему создать опорный плацдарм на левом берегу Днепра. Но наши усилия не увенчались успехом. Реальных сил, реальных возможностей у нас не имелось. В это же время мы обнаружили, что противник, концентрируя войска, пытается форсировать Днепр севернее Днепропетровска, в районе Кременчуга. Опять было предпринято все, что в наших силах: направили туда авиацию, бомбили на подходах к реке танковые войска и пехоту противника, чтобы не позволить ему форсировать Днепр. Но противник все-таки форсировал реку и создал плацдарм, помимо района Днепропетровска, еще и в районе Кременчуга и занял левобережную часть этого города.

Когда мы стали разгадывать, какие же дальнейшие намерения имеет противник, то вырисовалась достаточно ясная картина. Его замысел нам представлялся таким: ударом с юга, с плацдарма у Кременчуга, и ударом с севера, где противник вышел почти что к Курску, прорваться по нашим тылам (войск там у нас не было) и замкнуть окружение наших войск, расположенных по Днепру у Черкасс и за Днепром в Киеве. Мы обсудили сложившуюся обстановку. Дополнительных сил в нашем распоряжении не было. Даже разгадав вражеский замысел, мы не могли парализовать его осуществление. У нас созрело такое решение: взять некоторое количество войск, артиллерии и прикрыться на фланге в направлении от Киева к Кременчугу, с тем чтобы здесь, в украинских степях, было чем преградить немцам путь на север и не дать им возможность сомкнуть кольцо. Что мы могли взять? Было видно, что войска, которые имелись в Киеве, пока не используются. Там создалась тихая обстановка, и противник никаких усилий против Киева не предпринимал.

Мы с Буденным подготовили соответствующий приказ и послали текст в Москву, чтобы получить согласие. Сами же осуществить такую перегруппировку не имели права. Москва отреагировала очень быстро, но своеобразно. Никакого ответа нам не дали, а вместо того вдруг прилетел маршал Тимошенко с предписанием Буденному сдать главное командование Юго-Западным направлением. В обязанности главнокомандующего войсками Юго-Западного направления вступил Тимошенко. Мы с Буденным распрощались. Буденный сказал мне: «Вот каков результат нашей инициативы», – и уехал. Переменили главнокомандующего, но обстановка не изменилась, так как новый главнокомандующий приехал с голыми руками…

Мы с Буденным предложили тогда произвести перегруппировку: взять артиллерию с Киевского направления и использовать для предупреждения главной опасности на левом фланге, на Кременчугском направлении. Северное направление, откуда противник двинулся на окружение наших войск, лежало на территории вне нашего влияния, влияния Юго-Западного направления. Там командовал войсками генерал Еременко. Противник прорвался от Гомеля на юго-восток. А мы не получили разрешения на перегруппировку. Приехал Тимошенко удерживать те позиции, на которых были расположены наши войска. Не прошло и недели, как противник отрезал их. Наши предположения, как показала история, были правильными. Я не могу сейчас сказать, что если бы мы провели эту перегруппировку, то катастрофы не случилось бы. Нет, наверное, она тоже произошла бы. Но, во всяком случае, может быть, не столь сильная, потому что мы кое-что вытащили бы из киевской артиллерии и усилили свой левый фланг в направлении Кременчуга. Там завязались бы тяжелые для противника бои и, может быть, у него не хватило бы войск для завершения операции. Даже когда он уже окружил наши войска, их группы довольно свободно проникали через линию фронта туда и сюда. Это свидетельствует о том, что линия наступления противника была очень жиденькой».

11 сентября Буденный был освобожден от должности главкома Юго-Западного направления. Его сразу же вызвал к себе Сталин, который заявил: «Мне кажется, вы не все сделали, что требовалось. Да, согласен, что Еременко не смог остановить танковую группу Гудериана. Но ведь и у вас было немало войск». – «У нас почти не было танков, товарищ Сталин, – возразил Семен Михайлович. – Я уверен, что ваше решение вместо меня назначить главкомом Юго-Западного направления Тимошенко ничего не изменит. В самый критический момент, и вдруг смена главкома. Нет, я этого не понимаю. Конечно, ваш приказ для меня закон, но что это даст? Судьба Киева решена, его вот-вот возьмут гитлеровцы. Я же докладывал в Ставку и лично Вам, товарищ Сталин, свои соображения, просил разрешить отвод войск, но…» – и Буденный только с досадой махнул рукой.

Сталин, помолчав, неожиданно стал оправдываться: «Ставка была уверена, что Брянский фронт нанесет чувствительный удар по группе Гудериана. Еременко уверял меня, что он это сделает».

12 сентября 1941 года Буденный был назначен командующим войсками Резервного фронта вместо Жукова, направленного в Ленинград. В течение двух суток Семен Михайлович объезжал войска. Большинство составляли необстрелянные бойцы, особенно в ополченских дивизиях. Резервный фронт в основном был укомплектован дивизиями московского ополчения и бывшими запасными частями. У многих ополченцев не было даже винтовок.

Через несколько дней войска Юго-Западного фронта были почти полностью уничтожены. Но Сталин не стал возлагать на Буденного ответственность за происшедшую катастрофу, очевидно, молчаливо признав свою и маршала Шапошникова вину. А через три недели после того как Буденный вступил в командование Резервным фронтом, на Западном направлении разразилась еще более серьезная катастрофа, чем под Киевом. Директива о переходе к обороне на Западном направлении была отдана Ставкой ВГК с большим опозданием, только 27 сентября 1941 года, а уже через три дня 2-я танковая группа немцев начала наступление против Брянского фронта, который до этого безуспешно пытался ее разбить. За три дня подготовить оборону не было никакой возможности. Не лучше было положение Западного и Резервного фронтов, которые до этого также вели наступление в течение полутора-двух месяцев и не успели подготовить долговременной обороны.

Еще 21 сентября 1941 года фон Бок записал в дневнике: «С востока на 2-ю танковую группу Гудериана продолжают наседать русские. 29-й моторизованной дивизии (Фремерей) на участке у Новгород-Северского противостоят части восьми-девяти русских дивизий». Бои на этом участке фронта продолжались и на следующий день. Гальдер 23 сентября на фронте группы армий «Центр» отмечал «незначительные атаки противника». По мнению же российских историков М. Ходаренка и Б. Невзорова, «соединения 16, 19, 22, 24, 29 и 43-й армий наступали даже в последней декаде сентября, группа генерала Ермакова – всю вторую половину его, а 13-я армия, по существу, весь месяц. Это отвлекало войска от организации глубоко эшелонированной обороны, не позволяло создать оборонительные группировки и в конечном итоге – приводило к большим потерям личного состава. Так, группа Ермакова только лишь 27 сентября потеряла 4913 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести». Бывший заместитель начальника штаба Брянского фронта генерал Л. М. Сандалов в мемуарах признавал: «То, что группа Ермакова вела во второй половине сентября главным образом наступательные бои и мало внимания оказывала вопросам обороны, ослабило левофланговые войска фронта, а противнику принесло огромные выгоды». Бывший командующий Брянским фронтом маршал А. И. Еременко, напротив, в мемуарах утверждал: «Подводя краткий итог боевой деятельности войск Брянского фронта за период с 14 августа по 30 сентября 1941 г., следует сказать, что в результате контрударов и контратак войск фронта, особенно контрудара в районе Трубчевска, гитлеровцам были нанесены значительные потери, ослабившие мощь их ударных группировок». Но он же отмечает, что войска группы Ермакова и 13-й армии получили приказ о переходе к обороне только 28 сентября.

Только 25 сентября, как отметил в своем дневнике Гальдер, было зафиксировано строительство противником укреплений на фронте группы армий «Центр». При этом командующий Западным фронтом генерал И. С. Конев считал, что немцы будут наступать по кратчайшему пути – вдоль Смоленской дороги. Там и возводились основные укрепления. Немцы же нанесли удары севернее и южнее дороги. Возможно, на решение Конева повлияло сообщение пленного немецкого летчика. Командующий Западным фронтом 26 сентября докладывал Сталину и Шапошникову, что по материалам опроса пленного летчика «противник готовится к наступлению в направлении Москвы, с главной группировкой вдоль автомагистрали Вязьма – Москва».

Вопреки распространенному мнению, советские войска не сильно уступали противнику в людях и технике. Численность личного состава группы армий «Центр» в начале октября составляла 1 929 406 человек, из которых около 1,8 млн участвовали в операции «Тайфун». У немцев здесь имелось 1387 самолетов и около 1700 танков. Им противостояли войска трех советских фронтов, имевшие, по оценке К. Рейнхардта, 1 252 591 человек личного состава, 849 танков, 5637 орудий и 4961 миномет, 62 651 автомашину и трактор, 936 самолетов, в том числе 545 истребителей на линии фронта около 730 километров.

Войска 22, 29, 30, 19, 16 и 20-й армий Западного фронта занимали оборону на главном, Московском направлении в полосе шириной 340 километров от озера Селигер до Ельни. Войска 24-й и 43-й армий Резервного фронта обороняли рубеж от Ельни до железной дороги Рославль – Киров в полосе шириной до 100 километров, а 31, 49, 32 и 33-я армии Резервного фронта занимали позиции в тылу Западного фронта в полосе шириной 300 километров по линии Осташков – Селижарово – восточнее Дорогобужа. Войска Брянского фронта (50, 3, 13-я армии, оперативная группа генерал-майора Ермакова; командующий генерал-полковник Еременко) прикрывали Брянско-Калужское и Севско-Орловско-Тульское направления; передний край их обороны в полосе шириной 290 километров проходил по линии Снопоть—Почеп—Погар, Глухов. Вероятно, ошибкой была дислокация четырех армий на тыловом оборонительном рубеже. После прорыва обороны они не смогли ни нанести контрудар, ни задержать продвижение противника и были легко разбиты немецкими подвижными соединениями. Лучше было бы использовать их для удержания главной полосы обороны.

К. Рейнхардт основывался на советских данных, которые явно занижены, по крайней мере, по части танков, так как немцы захватили их в Вяземском и Брянских котлах 1242, а некоторому числу танков к тому же удалось выйти из окружения. Возможно, 849 танков – это число машин, боеготовых к началу октября. Также и данные о том, что в полосе обороны Западного фронта в частях РККА было 486 танков, у немцев – 591, а орудий и минометов – соответственно 4028 и 5651, доказывают, что советских танков было не менее 1242. Иначе получается, что Западный фронт имел более 57 % всех танков, имевшихся у трех фронтов Западного направления.

В целом сложившееся соотношение сил позволяло Красной армии успешно обороняться при условии координации действий всех обороняющихся на Московском направлении сил и их правильной группировки. На один километр фронта обороны приходилось в среднем около 1650 бойцов, 14,2 орудия и минометов (в том числе восемь орудий), 1,65 танка, 1,3 самолета. С учетом же того, что значительную часть полосы обороны занимали труднопроходимые лесные массивы и болота, можно было значительно увеличить плотность войск, сконцентрировав войска на наиболее опасных направлениях – там, где могли пройти немецкие танки. Однако поскольку войска трех фронтов вели наступательные операции вплоть до последней декады сентября, времени для перегруппировки практически не осталось. Для сравнения: у немцев в Нормандии в июне 1944 года плотность артиллерии составляла менее трех орудий и менее одного танка на километр фронта, тем не менее им почти два месяца удавалось удерживать фронт против высадившихся союзников.

Однако как раз координации действий трех фронтов на Московском направлении и не было, что пагубно сказалось на судьбе советской обороны. Теоретически действия фронтов должны были координировать Ставка и Генштаб, однако у них хватало забот и помимо этого, в том числе с войсками других направлений. Правильнее было бы объединить в один хотя бы два фронта, Западный и Резервный, армии которых все равно оборонялись чересполосно. Однако подчинять Буденного Коневу, в ту пору всего лишь генерал-полковнику, было не совсем удобно. В то же время поручать Буденному командование всеми войсками на Западном направлении Сталин явно не хотел, поскольку не был уверен, что Семен Михайлович справится со столь сложной задачей. Однако и отзывать его с командования Сталин тоже не собирался, чтобы не обидеть – тем более что насчет необходимости скорейшего отвода войск из-под Киева, как оказалось, маршал был абсолютно прав. В результате объединять фронты и менять их командующих пришлось уже после начала немецкого наступления, когда окружение основной массы советских войск стало фактом.

24 сентября 1941 года начальник германского Генштаба генерал Франц Гальдер, находясь в штабе группы армий «Центр» в Смоленске вместе с главкомом сухопутных войск фельдмаршалом Вальтером фон Браухичем, записал в дневнике: «Фон Бок сообщил, что хочет перейти в наступление на фронте Гудериана 30.9, а на остальных участках – 2.10. Во всяком случае, между этими двумя фазами наступления должен быть перерыв не менее 48 часов». Сам фельдмаршал Федор фон Бок, командующий группой армий «Центр», отметил в дневнике в тот же день: «На состоявшемся в его (Браухича. – Б. С.) присутствии совещании командующих армиями и танковыми группами ничего нового не прозвучало, за исключением того, что Гудериану позволили наступать уже 30 сентября. По мне лучше, если у него будет немножко форы, потому что он все еще довольно далеко от правого фланга, на котором будет нанесен главный удар, и отдачи от действий танков можно ожидать лишь 4–5 дней спустя после начала операции. Другие командующие будут готовы ко 2 октября, лишь Гот (3-я танковая группа) предлагает 3 октября». Фактически такое разнесение на двое суток времени начала наступления на разных направлениях позволяло надеяться, что советские резервы будут в первую очередь переброшены для отражения удара Гудериана, что позволит легче повести наступление на главном направлении. Тут сказалась и плохая координация действий трех советских фронтов. На практике такую координацию, как мы уже говорили, должна была осуществлять Ставка, которой, однако, приходилось уделять внимание всем стратегическим направлениям, и поэтому с принятием решений по отражению «Тайфуна» она катастрофически запаздывала.

Гальдер 2 октября с удовлетворением записал в дневнике: «Главные силы группы армий перешли в наступление („Тайфун“) и успешно продвигаются. Гудериан считает, что его соединения прорвали оборону противника на всю глубину. Соединения группы Гудериана, действующие в центре, стремительно наступают на Орел. 2-я армия вела упорные бои при форсировании Десны. Ей удалось форсировать реку и отбросить противника примерно на 5 км. 4-я танковая группа рассеяла сопротивлявшиеся группы противника и продвинулась на 15 км в глубину. Войска 4-й армии успешно наступают на всем фронте и продвинулись в среднем на 6—12 км». 4 октября он записывает: «Операция „Тайфун“ развивается почти классически. Танковая группа Гудериана, наступая через Орел, достигла Мценска, не встречая никакого сопротивления. Танковая группа Гёппнера стремительно прорвалась сквозь оборону противника и вышла к Можайску. Танковая группа Гота достигла Холма, подойдя, таким образом, к верхнему течению Днепра, а на севере продвинулась до Белого. Противник продолжает всюду удерживать неатакованные участки фронта, в результате чего в перспективе намечается глубокое окружение этих групп противника».

Причиной окружения большого числа советских дивизий была неудачная группировка в обороне, когда в результате многие участки были слабо прикрыты. Именно по ним и ударили немецкие танковые группы. И сильно запоздал приказ на отход. Он был получен лишь 5 октября, но уже 7 октября танковые группы Гудериана и Гота замкнули кольцо вокруг Вязьмы. И лишь 12 октября все войска, действовавшие на Западном направлении, были реально объединены под командованием новоназначенного командующего Западным фронтом Г. К. Жукова.

Как отмечают М. Ходаренок и Б. Невзоров, «на центральном участке советско-германского фронта было окружено семь полевых управлений армий (из 15), 64 дивизии (из 95), 11 танковых бригад (из 13) и 50 артиллерийских полков РГК (из 64). Эти соединения и части входили в состав 13 армий и одной оперативной группы». В сводке германского командования по итогам Вяземского сражения говорилось о 663 тысячах пленных, 1242 захваченных советских танках и 5412 орудиях. Немецкая группа армий «Центр» потеряла 145 тысяч убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Из Вяземского котла удалось выйти 85 тысячам человек, а из Брянского – около 23 тысячам. Приплюсуем к ним 98 тысяч военнослужащих из 29-й и 33-й армий, избежавших окружения, группы Ермакова и из 22-й армии, в которой была окружена только одна дивизия.

Разгром войск Западного, Резервного и Брянского фронтов в октября 1941 года создал предпосылки для наступления германской группы армий «Центр» непосредственно на советскую столицу. Только неблагоприятные погодные условия осенней распутицы не позволили немцам сразу же развить успех и выйти непосредственно к Москве, в тот момент еще очень слабо защищенной. В дальнейшем мужество защитников Москвы, подход резервов из глубины страны, а также трудности снабжения германских войск в зимний период, недостаточная подготовка вермахта к зимней кампании сорвали план «Тайфун» и не позволили германским войскам овладеть столицей. Бывший командующий 3-й танковой группой Генрих Гот не без оснований утверждал: «Не русская зима, а осенние дожди положили конец немецкому наступлению. Дождь лил днем и ночью, дождь шел непрерывно, вперемежку со снегом. Дороги размокли, и движение приостановилось. Недостаток боеприпасов, горюче-смазочных материалов и продовольствия определял тактическую и оперативную обстановку последующих трех недель».

Но нельзя все сводить к погоде, а конкретно – к осенней распутице, как это делают германские генералы. Да ведь и то, что погода помешала маршу на Москву, было, в сущности, одним из просчетов немцев. Никакой военной тайны не было в том, что во второй половине октября в Центральной России начинается распутица и что российские дороги в своем большинстве – отнюдь не европейские шоссе.

В целом можно констатировать, что причины быстрого поражения советских войск под Брянском и Вязьмой в октябре 1941 года были следующими: плохая подготовка оборонительных рубежей из-за того, что переход к обороне Западного, Брянского и Резервного фронтов был осуществлен с опозданием; плохая координация действий трех советских фронтов на Западном направлении, фактически не имевших единого руководства; неправильное определение направлений главного удара немецких войск; запоздалое разрешение на отход; быстрая потеря управления войсками советскими командирами после прорыва фронта. Вина во всем этом лежит как на Ставке, так и на командовании фронтов.

Войска Западного и Резервного фронтов, как уже говорилось, располагались чересполосно, причем большинство армий Резервного фронта, являясь вторым эшелоном Западного, командующему этим последним не подчинялись, что затруднило ведение оборонительных боев. Из-за недостатка средств радиосвязи и боевого опыта командующие армиями и фронтами больше полагались на проводную связь да на посылаемых в войска делегатов. Но в боевых условиях проводная связь часто рвалась, а делегаты не могли разыскать штабы, часто менявшие место дислокации из-за того, что противник прорвал фронт и приходилось быстро отступать.

Организация командования войсками, прикрывавшими Московское направление, также оставляла желать лучшего. В составе трех фронтов имелось 16 армий, в подчинении которых, в свою очередь, находились 95 дивизий и 13 танковых бригад. На один армейский штаб в среднем приходилось семь с небольшим дивизий и около одной танковой бригады. Это было в полтора-два раза больше, чем в одном немецком армейском корпусе, насчитывавшем от трех до пяти дивизий. После катастрофических поражений первых месяцев войны корпусное звено было ликвидировано – якобы из-за недостатка опытных штабных кадров. Однако на самом деле функции корпусных штабов у нас стали выполнять штабы армий. Не случайно количество немецких корпусных штабов было примерно равно количеству армейских штабов противостоявших им советских войск. Но на каждый советский штаб приходилось значительно большее число соединений, чем на каждый немецкий, а средств связи было меньше, что только увеличивало хаос.

Зато армий в Красной армии было в несколько раз больше, чем в вермахте. На Москву в октябре 1941 года наступали три полевые армии и три подчиненные им танковые группы. Все они были объединены в одну группу армий «Центр». Соответственно, для противостоявших им советских войск оптимальной была бы следующая структура: 1 фронт, 3–4 армии, 16 корпусных штабов. А вот число дивизий легко можно было уменьшить, чтобы не перегружать корпусные штабы. Ведь средств связи у нас было меньше, чем у немцев. Поэтому дивизий стоило бы иметь меньше, но относительно большей численности, чтобы уменьшить общее их число и повысить за счет этого обеспеченность их штабов радиостанциями. Но, к сожалению, советская Ставка действовала прямо противоположным образом. После тяжелых потерь первых недель войны штаты стрелковых дивизий были уменьшены с довоенных 14 483 человек до 10 858 на 29 июля 1941 года. И это при том, что численность немецкой пехотной дивизии достигала по штату 16 859 человек.

Если бы по штатной численности советские стрелковые дивизии были бы примерно равны немецким пехотным, если бы советские танковые бригады были бы развернуты, как у немцев в дивизии, то есть подкреплены мотопехотой (по числу танков две советские танковые бригады того времени были примерно равны одной немецкой танковой дивизии), то на Московском направлении было бы порядка 61 стрелковой, мотострелковой и танковой дивизий, для которых вполне хватило бы шестнадцати корпусных штабов, в свою очередь, сведенных в четыре армии. Тогда, наверное, и система управления была бы стройнее и решения принимались и доводились до частей и соединений быстрее. Но на практике в Красной армии применялась совсем другая организационная стратегия. Возобладала характерная для советской эпохи страсть к гигантомании. Пусть дивизий будет побольше числом – солиднее выглядит. Пусть вместо корпусов будут армии. Во-первых, генеральских должностей с большими звездами будет побольше. Во-вторых, командующему армией при необходимости проще будет обратиться не только к командующему фронтом, но и в саму Ставку, несмотря на то, что от этого увеличится неразбериха в управлении войсками. В последний год войны страстью к формированию новых дивизий вместо пополнения уже существующих страдал и Гитлер. Возможно, это помогало ему приуменьшать в собственном сознании масштаб поражений, которые терпел вермахт. Руководство же Красной армии подобной страстью отличалось на протяжении всей войны.

В ходе Вяземского сражения все три командующих советскими фронтами, быстро потеряв связь с войсками, направились в те армии, которые, как они и думали, подверглись главным ударам противника, оставив свои штабы на прежних местах дислокации. То же произошло и со многими командующими армиями. В результате войска получали противоречащие друг другу приказы и от командующих, и от их штабов, а также от Ставки. Параллельно командующие искали свои штабы, штабы – командующих, а Ставка – и тех и других.

Чисто теоретически в условиях плохой связи и координации действий оборону вообще разумнее было бы строить в один эшелон. Ведь армии второго эшелона на практике не успели принять участие в отражении немецкого наступления и в своем большинстве погибли в окружении. А так, если бы плотность обороны за счет вторых эшелонов была бы увеличена, немцы потратили на прорыв больше времени и сил и значительной части советских войск, вероятно, удалось бы избежать окружения. Но ни Сталин, ни его генералы и маршалы не хотели признаться даже себе, что по уровню оперативно-тактического мастерства вермахт далеко превосходил тогда ослабленную репрессиями Красную армию и что для более успешной борьбы с ним надо было применять тактику слабейших против сильнейших.

2 октября, когда немецкая группа армий «Центр» начала наступление на Москву, находившийся в тот момент в боевых порядках 43-й армии Буденный помогал командованию армии организовать оборону. Но враг за восемь часов наступления прорвал всю тактическую глубину обороны армии и вышел к позициям дивизий второго эшелона. Семен Михайлович наметил контрудар, но для сосредоточения войск даже при наличии автотранспорта требовалось не менее 2,5 суток. А автотранспорта катастрофически не хватало. Главное же, за двое-трое суток ударная группа противника, насчитывавшая до девяти пехотных и четырех танковых дивизий, продвинулась бы дальше на восток, и контрудар пришелся бы по пустому месту, даже если бы каким-то чудом предназначенные для него дивизии и бригады удалось бы собрать. Кроме того, Буденный примерно вдвое занизил силы немцев. Тут сказалась давняя болезнь всего советского общества, не миновавшая и Красную армию: стремление приукрасить действительность в донесениях начальству, чтобы избежать наказания. Командиры в донесениях в штабы армий и фронта преуменьшали количество неприятельских войск, совершивших прорыв, чтобы ситуация не выглядела катастрофической. Они наивно надеялись, что еще удастся поправить положение. Но противник упреждал в развертывании советские резервы, так как его дивизии обладали значительно большей мобильностью. К тому же многие мосты доставались немцам в неповрежденном состоянии.

Оборону Буденный так и не смог организовать. Хуже того, еще 30 сентября, за два дня до немецкого наступления, он затеял перегруппировку войск. В результате три дивизии были сняты с фронта 33-й армии, а замена им, несмотря на доклад командования армии, прислана не была. Вследствие этого в боевых порядках 33-й армии образовался разрыв в 14 километров, прикрытый лишь несколькими стрелковыми ротами. Немцы туда и ударили. Они обошли позиции 43-й армии с левого фланга. 5 октября Буденный донес в Ставку, что на левом фланге Резервного фронта создалось чрезвычайно тяжелое положение. Прорыв немцев вдоль Московского шоссе закрыть нечем. Фронт своими силами задержать противника на направлении Спас-Деменск – Всходы – Вязьма, и Спас-Деменск – Юхнов – Медынь не может. Буденный просил помочь авиацией и подтянуть резервы главнокомандования. В тот же день Ставка согласилась по предложению Буденного отвести войска на линию Ведерники – Мосальск – Жиздра, но было поздно. Немецкие войска продвинулись уже западнее этой линии.

Вскоре связь с командованием Западного фронта и со Ставкой оборвалась. Штаб фронта потерял и связь с армиями. Рано утром 8 октября Буденный со штабом прибыл в Малоярославец. Он не знал, что как раз в этот день Ставка заменила его на посту командующего Резервным фронтом Г. К. Жуковым. По пути на шоссе Юхнов – Вязьма Семен Михайлович чуть не погиб, столкнувшись с немецкими танками. Основная же часть штаба оказалась на 105-м километре от Москвы, в лесу за железнодорожным мостом через Протву. Буденный нашел его только с помощью Жукова, встретившего Семена Михайловича в Малоярославце.

6 октября состоялся примечательный разговор по прямому проводу начальника Генштаба маршала Б. М. Шапошникова с начальником штаба Резервного фронта генералом А. В. Анисовым:

«Анисов: Связи с 303 сд в течение дня установить не удалось. 33-я армия как организм пока не существует. В Красное Лосьмино есть командующий и член Военного совета, штаба нет, где – неизвестно. Средств связи также нет. Высланные на двух самолетах и одной автомашине командир оперативного отдела и офицер связи для розыска штаба армии и дивизий пока не вернулись. Никаких данных о положении частей 33 А штаб фронта не имеет… Необходима срочная присылка вооруженного пополнения хотя бы 30 тыс. Все.

Шапошников: Мне непонятно, для кого же присылать вооруженное пополнение, когда Вы в своем докладе не назвали ни одного полка стрелкового или артиллерийского, ни одной дивизии… и когда отходят красноармейцы без комсостава и, по-видимому, без вооружения и матчасти. Можно потерять связь, но уже не до такой степени, чтобы через перерывчатый фронт противника нельзя было добраться до частей, которые, без сомнения, где-то существуют и, по всей вероятности, дерутся. По-видимому, посланные Вами офицеры связи довольно не храбро подошли к выполнению своих задач. Необходимо более энергичных и толковых командиров направить для этого. Нам важен не розыск командующих армий, а войсковых организмов…

Анисов: Пополнение нужно, потому что 24-я армия понесла большие потери, но почти полностью сохранила матчасть.

Шапошников: Где командующий фронтом?

Анисов: Командующий фронтом около 14 часов выехал в Малоярославец, а оттуда намерен поехать в Калугу для проверки работы высланных на это направление командиров штаба и установления связи с соединениями, прибывающими в этот район… Возвращаться сюда он не собирался, ибо сегодня намечается переезд в тот район нашего штаба.

Шапошников: Куда именно переходит штаб? Имейте в виду, чтобы во время перехода была связь с Вами как на старом, так и на новом месте… У меня все. Доносите, как только что-либо получите, хотя бы об одном полку».

Комментируя этот документ, военный историк Л. Н. Лопуховский замечает: «По словам Жукова, он нашел Буденного 8 октября на окраине Малоярославца в райисполкоме, у которого находились две легковые машины. Что он делал целые сутки в отрыве от штаба и без средств связи? Впечатление такое, что он прятался и от Ставки, и от собственного штаба, чтобы не отвечать на вопросы, ответов на которые он все равно не знал. А начальник штаба отдувался за командующего, как мог. Чего стоила его просьба о присылке не дивизий и полков, а 30 тысяч вооруженного пополнения! Куда, зачем? Какими категориями мыслил начальник штаба генерал Анисов? Какую матчасть могли освоить в 24-й армии в обстановке неуправляемого отхода?»

Что ж, слова горькие, но Буденным и руководством Резервного фронта вполне заслуженные. А чего стоит объяснение маршалом своей поездки в район Калуги необходимостью лично проверить работу высланных ранее в этот район командиров штаба? Где бы он их стал искать? Похоже, что Семен Михайлович действительно пытался всеми правдами и неправдами уйти от ответственности за очередное поражение.

8 октября днем Жуков разыскал Буденного в Малоярославце и ознакомил его с директивой Ставки о его снятии с поста командующего Резервным фронтом. После этого Семен Михайлович отбыл в Москву. 10 октября Резервный фронт был включен в состав Западного, командовать которым стал Жуков. Конев остался его заместителем. Что касается Буденного, то он почти месяц оставался не у дел. Наконец, в начале ноября, когда обстановка под Москвой более или менее стабилизировалась, а немецкое наступление приостановилось, Сталин поручил ему организовать военный парад на Красной площади 7 ноября.

Михаил Соловьев утверждает: «Тимошенко и Буденный потеряли гигантские армии во второстепенных операциях. В Москве полз слух, что Сталин встретил незадачливых полководцев по-отечески: побил палкой». Слух этот, понятно, был вздорным: не царское это дело собственноручно лупить палкой подданных, пусть даже и в маршальском звании. Да и не на второстепенных операциях потеряли сотни тысяч бойцов сталинские маршалы, а на важнейших стратегических направлениях – Западном и Юго-Западном.

За катастрофу под Вязьмой и Брянском Буденный, как и двое других командующих фронтами, не понес никакого наказания. Возможно, Сталин в глубине души сознавал, что главная вина лежит на нем и Генштабе, и не стал наказывать ни Конева, ни Буденного, ни Еременко. Ведь все трое делали абсолютно одинаковые ошибки – направились в боевые порядки войск, потеряли связь с армиями и с собственными штабами, запоздали с быстрым отходом, который один только и мог уменьшить масштабы катастрофы, не могли толком информировать Ставку о положении своих войск. Да еще не ставили подчиненным конкретных заданий на оборону, а предлагали самим их выработать, а потом представить на утверждение. Это приводило только к потере драгоценного времени, а в условиях плохой связи оказывалось неосуществимым. Выделить кого-то одного из троицы как главного виновного было довольно трудно. Буденный к тому же был национальным героем и безоговорочно преданным Сталину человеком. Наказывать его было никак нельзя. Но тогда и остальных карать за неудачу тоже было не совсем удобно. А может, Верховный просто решил, что репрессировать или отстранять от дел сразу трех высокопоставленных военачальников будет неразумно: достойную замену им в данный момент все равно найти не удастся. И в 1942 году все трое опять командовали фронтами.

Семен Михайлович всегда, и в Гражданскую, и в Великую Отечественную, норовил быть в боевых порядках войск, чтобы самому видеть ход сражения. В Гражданскую, когда под его началом было 10–15 тысяч человек, подобные замашки «полевого командира» себя еще оправдывали. Буденному надо было поддержать свой авторитет перед красноармейцами, а риск погибнуть был не так уж велик. Ведь в сабельном бою Буденному не было равных, а плотность огня была несравненно меньше, чем в обеих мировых войнах. А вот в Великую Отечественную, когда Семену Михайловичу пришлось руководить сотнями тысяч человек, для управления которыми необходимы были современные средства связи, подобное участие в атаках и длительное нахождение на передовой стало просто пагубным. И дело не только в том, что риск погибнуть или быть раненым возрос многократно (вспомним, что были ранены Тюленев и Ворошилов, азартно пошедшие в атаку вместе с пехотой). Еще хуже было то, что во время длительных экскурсий на передний край безнадежно терялось управление войсками. А это, как правило, вело к катастрофическим неудачам и большим потерям. Да, Великая Отечественная явно не была войной Буденного. Всем своим сердцем и разумом Семен Михайлович навсегда остался «на той далекой, на Гражданской».

7 ноября 1941 года Буденный командовал парадом на Красной площади, который проводился, несмотря на опасность налетов немецкой авиации (правда, погода была нелетная). Потом Семен Михайлович стоял рядом со Сталиным на мавзолее и слушал речь Верховного: «На вас смотрит весь мир как на силу, способную уничтожить грабительские полчища немецких захватчиков… Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков – Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова! Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!»

Генерал М. Ф. Лукин, попавший раненым в плен под Вязьмой, на допросе в штабе группы армий «Центр», предлагая немцам сформировать антикоммунистическое русское контрправительство, так отозвался о советских полководцах: «Сегодня в СССР существуют только два человека, которые достаточно популярны, – это Буденный и Тимошенко. Буденный – это человек из народа, в 1938 году Сталин его очень не любил, и многие это знают. Если бы Буденный и Тимошенко возглавили восстание, то тогда, возможно, много крови и не пролилось. Но и они должны быть уверены в том, что будет Россия и российское правительство. И Буденный, и Тимошенко не очень любят коммунистические принципы, и, хотя они и являлись продуктами большевистской системы, они могли бы выступить, если бы видели альтернативу. Новая Россия не обязательно должна быть такая, как старая. Она может даже быть без Украины, Белоруссии и Прибалтики, будучи в хороших отношениях с Германией. Вот и помочь в создании такой России и правительства только в ваших силах, а не в наших. Жуков и Шапошников не являются такими популярными, но они очень хорошие солдаты. Правда, я не думаю, что новые сформированные дивизии смогут вести наступательные действия; они могут только хорошо обороняться. Очень многие не хотят воевать, и при наступлении наших наступающих часто брали в плен очень легко. В районе южнее Ярцева вы имели 50 орудий на одном километре фронта, но наша пехота все равно должна была наступать три раза. Было очень много убитых, и очень многие не желали прорываться из окружения, а сдавались. Все-таки потери составили не менее 10 тысяч человек».

Михаил Федорович, очевидно, не знал о состоявшемся 7 ноября параде, иначе вряд ли рискнул бы зачислить Семена Михайловича в ряды тех, кто готов восстать против Сталина. Возможно, до Лукина дошли слухи о показаниях участников «военно-фашистского заговора» против Буденного и Тимошенко, и он склонен был принять их за чистую монету. А быть может, пленный генерал, рассказывая об оппозиционности двух первых лиц в руководстве Красной армии, пытался таким образом убедить немцев, что русскому антибольшевистскому правительству будет на кого опереться, и, сумев привлечь на свою сторону Буденного с Тимошенко, оно убедит Красную армию прекратить сопротивление и быстро закончить войну. Излишне доказывать, что ни Семен Михайлович, ни Семен Константинович ни сном ни духом не думали о восстании против Сталина. Тимошенко – правда, уже после окончания войны, – вообще породнился с вождем, выдав свою дочь Екатерину за его сына Василия.

5 декабря советские войска перешли под Москвой в контрнаступление. В результате группа армий «Центр» была отброшена от Москвы на 150–200 километров. Это было первое крупное поражение германской сухопутной армии во Второй мировой войне и первый крупный успех советского оружия, имевший стратегическое значение. Но Буденного в тот момент уже не было на Московском направлении.

Вскоре после парада 7 ноября Семен Михайлович отправился под Сталинград для инспектирования оборонительных сооружений. Там произошел конфликт между инженером А. Н. Комаровским, предложившим передовой метод строительства дотов из сборных железобетонных деталей, и специалистами из Ставки, требовавшими монолитного железобетона. Разобравшись в сути происходящего, лично испытав конструкции на прочность и поражаемость артиллерийским огнем, Буденный выступил в защиту нового метода. Ставка согласилась с мнением Буденного и дала «добро». В результате противник позже понес большие потери и потерял много времени, прорывая линию долговременных оборонительных сооружений Сталинграда. Правда, по иронии судьбы, когда армия Паулюса сама попала в окружение, теперь уже советским войскам пришлось с большими потерями преодолевать те же самые укрепления.

После посещения Сталинграда Буденный отправился в Крым, где потребовал от командующего Отдельной Приморской армией И. Е. Петрова как можно дольше держаться в Севастополе, не позволяя перебросить немецкие войска из Крыма на Кавказ или под Москву. 5 декабря 1941 года в качестве представителя Ставки Буденный на Тамани руководил подготовкой десанта на Керченский полуостров, который завершился успехом. Однако в январе 1942 года немецко-румынским войскам удалось отнять у советской 51-й армии Феодосию. Но Керчь советские войска тогда удержали.

21 апреля 1942 года Буденный был назначен главкомом Северо-Кавказского направления, а в мае – командующим Северо-Кавказским фронтом. Уже 22 апреля Буденный побывал в штабе Крымского фронта и доложил, что глубоко эшелонированной обороны на Керченском полуострове нет и войска могут не выдержать удара 11-й немецкой армии. 8 мая немцы прорвали оборону 44-й армии. Уже 10 мая Ставка приказала отвести войска Крымского фронта к Керчи. Сталин потребовал от Буденного немедленно отбыть в Керчь. Буденный и адмирал Исаков добрались туда на катерах 12 мая. Семен Михайлович после совещания с командованием фронта оценил обстановку как безнадежную и распорядился прекратить переправку грузов на Керченский полуостров и немедленно начать эвакуацию, направив для этого все суда, имевшиеся на Тамани. Но эвакуировали пока только тяжелое вооружение. Лишь 14 мая, когда немцы ворвались на окраину Керчи, была поручена санкция Ставки на всеобщую эвакуацию, проведенную вполне провально.

В результате основная часть войск, оборонявшихся на Керченском полуострове (до 170 тысяч человек), попала в плен.

Но и за крымскую катастрофу Сталин Буденного не наказал. Ведь Семен Михайлович честно предупреждал, что войска к обороне не подготовлены и серьезного немецкого наступления не выдержат. Кроме того, непосредственно за боевые действия на Керченском полуострове отвечало командование Крымского фронта и представитель Ставки – начальник ГлавПУРа Л. 3. Мехлис. С них и спросили.

Назначая Буденного командующим Северо-Кавказским направлением и фронтом, Сталин рассчитывал, что в родных местах популярность легендарного командарма Первой конной заставит местных красноармейцев более упорно сражаться – тем более что многие кубанские и донские казаки и горцы Северного Кавказа охотно вступали в ряды вермахта, в котором видели освободителя от большевиков.

28 июля 1942 года в состав Северо-Кавказского фронта были включены армии Южного фронта. После оставления советскими войсками Ростова Буденный полагал, что теперь остановить врага можно будет только на Тереке и в предгорьях Кавказа. Он писал в Ставку: «Главной и основной линией обороны должны быть река Терек и Кавказский хребет. Для обороны военно-морских баз – Новороссийск, Анапа, Туапсе – 47-ю армию с отдельным стрелковым корпусом подчинить в оперативном отношении Черноморскому флоту».

Однако советские войска на Кавказе все равно продолжали отступать. Наводить порядок туда в качестве представителя Ставки был послан член ГКО и нарком внутренних дел Л. П. Берия. Уже 1 сентября 1942 года он направил Сталину следующую характерную телеграмму: «Командующим Закавказским фронтом (Лаврентий Павлович предлагал Северо-Кавказский фронт слить с Закавказским. – Б. С.) считаю целесообразным назначить Тюленева, который, при всех недостатках, более отвечает этому назначению, чем Буденный. Надо отметить, что в связи с его отступлениями авторитет Буденного на Кавказе значительно пал, не говоря уже о том, что вследствие своей малограмотности он, безусловно, провалит дело…»

По словам Марии Васильевны Буденной, «в войну, когда Берия без ведома Семена Михайловича стал на Северном Кавказе по своему усмотрению переставлять воинские части, Семен Михайлович разозлился и пошел к Сталину, тот не поддержал Семена Михайловича:

– Берия сам кавказец, ему лучше знать, как расставлять части на Кавказе.

– Но ведь Берия не военный человек, а чекист, – возражал Семен Михайлович, – это не одно и то же».

Вероятно, здесь перед нами отзвук того конфликта, который привел к цитированной выше телеграмме Берии Сталину. Однако вряд ли сам по себе этот конфликт стал причиной смещения Буденного с поста командующего Северо-Кавказским фронтом и направлением, последовавшим уже 2 сентября. Тут были более веские причины. Во-первых, поскольку немцы уже подошли к Главному Кавказскому хребту и вот-вот могли ворваться в Закавказье, было, безусловно, целесообразно поставить все советские войска на Кавказе под единое командование. Во-вторых, учитывая, что с именем Буденного в войсках связывали только отступление, да и Наполеоном во время сражений на Северном Кавказе он себя не показал, лучше было заменить его на Тюленева, который еще не воевал, у которого пока еще не было репутации «генерала отступления» и который по деловым качествам все-таки превосходил Семена Михайловича. Кроме того, Тюленев уже четыре года командовал Закавказским фронтом и хорошо знал театр военных действий.

Обстоятельства этой поездки Берии на Кавказ хорошо изложены в мемуарах тогдашнего заместителя начальника оперативного отдела Генштаба С. М. Штеменко. Берия, чье имя в период, когда Штеменко писал свои мемуары, запрещено было упоминать в открытой печати, действует здесь под псевдонимом начальника Оперативного управления Генштаба генерал-лейтенанта П. И. Бодина. Штеменко пишет: «Лишь через несколько дней после вызова в Ставку, а именно 21 августа, П. И. Бодин объявил мне:

– Подготовьтесь, завтра в 4 часа поедете со мной на аэродром. Возьмите шифровальщика и нескольких направленцев.

Мне тогда готовиться почти не требовалось. Все данные по своему направлению я знал наизусть, а жили мы тут же, где и работали, на Кировской. Утром в назначенное время поехали в машине Бодина на Центральный аэродром. Там нас уже ждал самолет Си-47. Бодину представился командир корабля полковник В. Г. Грачев.

Летели в Тбилиси через Среднюю Азию. Прямой путь туда был уже перекрыт немцами. В Красноводске приземлились вечером, а когда совсем стемнело, пошли через Каспийское море на Баку, Тбилиси.

В Тбилиси сели почти в полночь и прямо с аэродрома направились в штаб фронта. Город еще не спал. Многие улицы были ярко освещены и полны людей.

П. И. Бодин немедленно заслушал доклад начальника штаба фронта А. И. Субботина и объяснил, с какими задачами мы прибыли. Их было немало: уточнить на месте обстановку, наметить дополнительные меры по усилению обороны Закавказья и провести их в жизнь, создать резервы из войск, отошедших и отходящих в Закавказье с севера, а также за счет мобилизации новых контингентов из местного населения и, наконец, ускорить подготовку оборонительных рубежей, прежде всего на бакинском направлении. В заключение Бодин обратился к командующему фронтом:

– Известно ли вам, что союзники пытаются использовать наше тяжелое положение на фронтах и вырвать согласие на ввод английских войск в Закавказье? Этого, конечно, допустить нельзя. Государственный Комитет Обороны считает защиту Закавказья важнейшей государственной задачей, и мы обязаны принять все меры, чтобы отразить натиск врага, обескровить его, а затем и разгромить. Надежды Гитлера и вожделения союзников надо похоронить…

Практическая наша деятельность здесь началась с того, что уже 24 августа в Закавказье было введено военное положение. Все войска, организованно отходившие с севера, сажались в оборону на Тереке, в предгорьях Кавказского хребта, на туапсинское и новороссийское направления. А те части и соединения, которые оказались обескровленными в предшествовавших боях, утеряли органы управления или вооружение, отводились в тыл. На главном, бакинском направлении 28 августа стала формироваться 58-я армия. В районе Кизляра сосредоточивался сводный кавалерийский корпус…

Тяжелая обстановка сложилась на Таманском полуострове и в Новороссийске, где располагались базы нашего флота. Отсюда враг намеревался содействовать удару на Туапсе, и здесь его успехи оказались серьезнее. В конце августа – начале сентября он отвоевал полуостров и захватил большую часть Новороссийска. Для 47-й армии и частей флота, оборонявших этот крупнейший порт Черноморского побережья, создалось критическое положение. Исход борьбы решали стойкость войск, искусство и мужество командования, целесообразность принимаемых решений и твердость проведения их в жизнь. Мы считали, что в этом районе прежде всего следует организовать надежное управление войсками. 1 сентября на базе Северо-Кавказского фронта там была создана Черноморская группа войск, подчиненная Закавказскому фронту. Через несколько дней в командование этой группой вступил герой обороны Севастополя генерал-лейтенант И. Е. Петров. Командующим 47-й армией и всем Новороссийским оборонительным районом Военный совет фронта предложил назначить генерал-майора А. А. Гречко, а руководителем обороны самого города Новороссийска – контр-адмирала С. Г. Горшкова. Это предложение Ставка утвердила. Результаты сказались немедленно. 10 сентября советские войска остановили врага в восточной части Новороссийска между цементными заводами и заставили его перейти к обороне.

Главный Кавказский хребет не входил в зону действий ни Черноморской, ни Северной групп. Оборонявшая его 46-я армия, по идее, должна была находиться в непосредственном подчинении командования фронта. Но потом при штабе фронта появился особый орган, именовавшийся штабом войск обороны Кавказского хребта. Возглавил его генерал Г. Л. Петров из НКВД. Надо прямо сказать, что это была совершенно ненужная, надуманная промежуточная инстанция. Фактически этот штаб подменял управление 46-й армии.

С обороной гор дело явно не клеилось. Командование фронта слишком преувеличивало их недоступность, за что уже 15 августа поплатилось Клухорским перевалом. Вот-вот мог быть взят и Марухский перевал, вследствие чего создалась бы угроза выхода немцев на юг, к Черному морю. Допущенные оплошности исправлялись в самом спешном порядке. Срочно формировались и направлялись на защиту перевалов отряды из альпинистов и жителей высокогорных районов, в частности сванов. Туда же, на перевалы, подтягивались дополнительные силы из кадровых войск. В районе Красной Поляны путь к морю на Сочи преградила врагу 20-я горнострелковая дивизия под командованием полковника А. П. Турчинского, 23-й пограничный и 33-й механизированный полки НКВД. Далее к востоку занял оборону крупный отряд полковника И. И. Пияшева. Затем оборонялись части 394-й стрелковой дивизии подполковника И. Г. Кантария и другие войска. В горы выдвигались также вооруженные рабочие отряды. Против врага поднялась вся многонациональная семья народов Кавказа. На боевых рубежах и в тылу противника шла гибельная для непрошеных гостей борьба. Братство народов выдержало все испытания. Расчеты оккупантов на его слабость полностью провалились.

Именно к этому времени относятся события в районе Марухского перевала. В очень трудных условиях его героические защитники отбили все попытки немецких горных отрядов захватить перевал и прорваться здесь через Главный Кавказский хребет. Они выполнили свой солдатский долг до конца.

Ожесточенные бои шли на Тереке. Там наступала 1-я танковая армия, в составе которой было два армейских и три танковых корпуса противника. Удар наносился с расчетом вырваться одновременно на Каспийское побережье и к Военно-Грузинской дороге. Однако ни там, ни тут немецкие войска не достигли успеха. Борьба на подступах к Орджоникидзе и Грозному окончилась для них полной неудачей и большими потерями. Сколько враг ни бился, до грозненской и бакинской нефти добраться не сумел. А заодно провалился и его замысел открыть себе путь на Ближний Восток.

Не вышло дело и на черноморском направлении, хотя там немцы проявляли исключительную активность, особенно под Туапсе. С конца сентября, после основательной перегруппировки, они вторично повели атаки с явным намерением окружить и уничтожить основные силы 18-й армии. Вновь нависла угроза над морским побережьем. В этих условиях Ставка и Военный совет фронта укрепили войска армии свежими силами, а в середине октября командовать ею направили генерала А. А. Гречко. Активизировалась и политическая работа. В ходе тяжелых боев советские войска зацепились за последнюю горную гряду на подступах к Туапсе, но врага не пропустили…

Более на туапсинском направлении немецко-фашистские войска в наступление не переходили. Не преодолели они и Кавказский хребет, хотя здесь действовал хорошо обученный горнострелковый корпус. На северном склоне Эльбруса враг захватил стоянку альпинистов «Приют одиннадцати», но далее не продвинулся…

Через месяц мы возвратились в Москву. Вопреки хвастливым заявлениям командования немецкой группы армий «А» о том, что сопротивление советских войск скоро будет сломлено, положение в Закавказье стабилизировалось. С нами не было лишь генерал-лейтенанта П. И. Бодина – его назначили начальником штаба фронта. Но недолго пришлось ему занимать этот высокий пост. 1 ноября Бодин погиб: попал в районе Орджоникидзе под бомбежку немецкой авиации, не захотел для безопасности лечь на землю и расплатился за это жизнью».

С чего это вдруг начальник Оперативного управления Генштаба начинает говорить от имени ГКО? И почему генерал-лейтенант, ничуть не смущаясь, делает выговор командующему фронтом маршалу Буденному? Да потому, что этот монолог в действительности произнес не Бодин, а Берия, в этом нет никаких сомнений. Генеральный комиссар госбезопасности мог не то что выговор маршалу закатить, а при необходимости стереть его в лагерную пыль. Отмечу, что все мероприятия по обороне Закавказья, принятые во время пребывания там Берии, Штеменко, очень квалифицированный генштабист, и 45 лет спустя считал правильными. Также и заменить в мемуарах Берию на погибшего П. И. Бодина было совершенно безопасно (замечу, что во время той же бомбежки был тяжело ранен член Военного совета фронта Л. М. Каганович).

В оправдание Буденного можно отметить, что еще в начале августа 1942 года Семен Михайлович докладывал в Ставку, что в составе четырех армий Северо-Кавказского фронта имелось лишь 24 тысячи активных штыков, 94 самолета и ни одного танка. Боезапасы, продовольствие, медикаменты тоже были на исходе…

Недовольство Сталина Буденным было вызвано как захватом немцами ряда перевалов Главного Кавказского хребта, так и овладением ими 9 августа Майкопом с его нефтеносным районом. При этом стратегически важный стальной шоссейный мост через Белую был захвачен германскими спецназовцами из учебного полка «Бранденбург» в целости и сохранности. Только во время боев в районе Терека с 16 августа по конец сентября германским 3-м танковым корпусом было взято пять тысяч пленных, причем более половины из них добровольно перешли на сторону немцев. Это свидетельствовало о низком моральном духе войск, подчинявшихся Буденному, равно как и о том, что многие представители кавказских народов не горели желанием сражаться за советскую власть.

Справедливости ради отметим, что замена Буденного Тюленевым к радикальному изменению ситуации на Кавказе не привела. Войска Закавказского фронта продолжали отступать. Остановились они только к середине ноября, и связано это было с тем, что все больше сил немцев поглощал Сталинград. А потом, после окружения армии Паулюса, прорыв вермахта в Закавказье окончательно потерял всякую актуальность. Немецкому командованию пришлось теперь думать о том, как унести оттуда ноги подобру-поздорову. И это им удалось сделать, удержав к тому же Таманский плацдарм. Можно не сомневаться, что ход событий не изменился бы, если бы Закавказский фронт возглавлял не Тюленев, а Буденный. И Семен Михайлович бы тогда мог носить лавры освободителя Северного Кавказа. Но Сталину для новой войны нужны были новые герои. Показательно, что и после освобождения Северного Кавказа старый конармеец Иван Владимирович Тюленев так и не выдвинулся в первый ряд полководцев Великой Отечественной. Может быть, это было связано с досадой Сталина, что немцы с Кавказа все-таки ускользнули. Но немалую роль тут играли и чисто пропагандистские соображения. Сталин понимал, что будет лучше, если победы в Великой Отечественной будут связываться в народной памяти с молодыми полководцами, еще неизвестными в годы Гражданской войны, но зато воспитанными всецело под мудрым сталинским руководством.

По словам дочери Буденного Нины, отец «понимал, что в этот период другого не могло быть и это не от его качеств зависит. Папа знал, что нам придется отступать, и его главной задачей было уберечь людей».

«То есть выиграть он не рассчитывал?» – поинтересовалась журналистка, берущая интервью у дочери маршала.

«Не рассчитывал, – подтвердила Нина Семеновна. – Он говорил, что мы к этой войне были абсолютно не готовы».

В принципе Буденный предлагал не такую уж абсурдную в тогдашних условиях стратегию истощения врага. Она предполагала, что Красная армия должна была преимущественно обороняться, а при невозможности удержать позиции – отступать, чтобы сохранить силы. Семен Михайлович, по примеру Гражданской войны, стремился минимизировать собственные потери. Как уже говорилось, Красная армия уступала вермахту по уровню боевой подготовки и командования, равно как и по уровню технической оснащенности (особенно в части средств моторизации и связи). Поэтому для советских войск было предпочтительным ведение более простых форм боевых действий, вроде позиционной обороны. В этом случае вполне можно было использовать численное преимущество советской стороны и прикрыть по возможности все уязвимые направления. Также и танки целесообразно было использовать в основном для целей обороны, преимущественно для непосредственной поддержки пехоты, так как опыт подсказал, что в широкомасштабных танковых боях советские танкисты часто терпели поражения даже в последние годы войны, когда превосходство Красной армии в людях и технике было подавляющим.

Однако Сталин, в отличие от Буденного, привык воевать, не считаясь с жертвами собственной армии. В начале войны он рассчитывал на блицкриг, а потом, когда блицкрига не получилось, все равно исповедовал наступательную стратегию. Это было вызвано двумя причинами. Во-первых, Сталин искренне верил, что так быстрее удастся победить Гитлера и меньше зависеть от помощи западных союзников. Во-вторых, он хорошо помнил по опыту Первой мировой, что длительная позиционная война разложила русскую армию, что стало главной причиной революции. В сталинскую же стратегию сокрушения применительно к условиям Великой Отечественной войны Буденный никак не вписывался. Поэтому Сталин и не стал поручать ему ни одной наступательной операции в 1943–1945 годах, когда наступала уже Красная армия. У Семена Михайловича, как кажется, не было столь импонирующей Сталину беспощадности к собственным солдатам, какая была, например, у Георгия Константиновича Жукова. Но потому-то Москву и отстоял Жуков, а не Буденный.

В январе 1943 года Буденный был назначен командующим кавалерией Красной армии. Это был чисто декоративный пост, не предполагавший непосредственного руководства боевыми действиями. Вероятно, Сталин учел, среди прочего, что в 1943 году Семену Михайловичу исполнится уже 60 лет и ему уже не так легко, как молодым, командовать войсками на поле боя. Объявив Буденному о новом назначении, Сталин доверительно изложил ему основы советской стратегии после Сталинграда: «Мы победим, в этом нет сомнения. Сломаем хребет фашистскому зверю. Победим даже в том случае, если союзники не откроют второго фронта в Европе. Но мы не можем говорить о победе отвлеченно. Нам надо разгромить врага и поставить его на колени как можно быстрее. Однако враг еще силен. Впереди тяжелые бои. От нас потребуются предельное напряжение сил, большие жертвы. И надо сделать так, чтобы эти жертвы не были напрасными. В лагере противника идет подозрительная возня. Гитлеровская клика делает крупную ставку на разлад между СССР и союзниками. Если война затянется, правящие круги США и Англии могут пойти если не на прямую измену, то на сепаратный мир. Этим кругам, – а тон задает им Черчилль, – очень хотелось бы сохранить фашистскую Германию – пусть без Гитлера – как форпост против СССР на Западе. Черчилль идет еще дальше: мечтает восстановить панскую Польшу, бережет буржуазное польское правительство. Мы должны наращивать силу ударов и в то же время воевать с умом, добиваться победы в любом бою малой кровью… И кое-кто за границей полагал и теперь полагает, что война предельно истощит нас. Мы окажемся-де настолько обессиленными, что лишимся какой-либо возможности влиять на международную политику, потеряем всякий международный вес, и тогда нам, даже непобежденным, можно будет диктовать любые условия. А мы должны войти в Западную Европу, имея закаленную в боях армию.

И пусть тогда попробуют господа Черчилли диктовать нам условия мира, применять политику диктата!»

Сталин не исключал, что Красной армии удастся разбить Германию и оккупировать основные страны Западной Европы еще до того, как англо-американские войска высадятся на континенте. Но в беседе с Буденным Иосиф Виссарионович предъявил к Красной армии два взаимоисключающих требования. С одной стороны, не считаясь с жертвами, как можно скорее поставить врага на колени и войти в Западную Европу. С другой стороны, стремиться побеждать малой кровью. Практическое значение из этих установок имела только первая – идти вперед как можно скорее, не считаясь с потерями. Эти слова – «не считаясь с жертвами» – повторяются во многих приказах и директивах Ставки и лично Сталина. Лозунг же «воевать малой кровью», также встречающийся и в приказах, и в беседах Сталина с командующими фронтами, имел чисто пропагандистское значение. Он призван был убедить бойцов и командиров, что высокие начальники заботятся о сбережении их жизней. В народе родилась горькая присказка: в первые два года войны огромные жертвы были принесены, чтобы избежать поражения, а в последние два – чтобы приблизить победу.

Буденный и начальник штаба кавалерии генерал И. С. Карпачев разработали директиву, которой предписывалось усиленные кавалерийские корпуса использовать на направлении главного удара армии в тесном взаимодействии с другими родами войск. Корпусам следовало передавать в помощь артиллерию РГК, гвардейские минометные части («катюши»), специальные войска, а также придавать им стрелковые дивизии. Не разрешалось использование кавалерийских соединений для самостоятельного прорыва укрепленных позиций, захвата опорных пунктов, а также использовать конницу в местности, где она не имеет свободы оперативного маневра.

К началу 1943 года Красная армия включала 26 кавалерийских дивизий, насчитывавших к 1 мая того же года 239 тысяч человек и 227 тысяч лошадей. По сравнению с максимальной численностью в 1941–1942 годах личный состав кавалерии сократился примерно вдвое. Некоторые кавалерийские соединения были переформированы в танковые и механизированные корпуса. По мере приближения к концу войны роль кавалерии неуклонно сокращалась, но количество кавалерийских дивизий не изменилось. В момент завершения войны с Японией, в ходе которой советская кавалерия совершила тысячекилометровый рейд через монгольские степи, дивизий было по-прежнему 26. Столь большое их количество во многом объяснялось наличием в рядах Красной армии значительного числа кубанских и донских казаков, издавна привыкших сражаться в конном строю.

В том же 1943 году командующий Закавказским фронтом генерал Тюленев предложил сформировать на базе 4-го гвардейского кавкорпуса конную армию в составе семи дивизий. Буденный эту идею отверг, объяснив Сталину, сперва положительно воспринявшему тюленевскую идею, что конармия будет слишком уязвима для вражеской авиации и артиллерии. По предложению Буденного Ставка решила создавать конно-механизированные группы. Семен Михайлович еще до войны пришел к выводу, что корпус должен состоять не менее чем из трех кавалерийских дивизий, а также танковой бригады и артиллерийских частей. Кроме того, корпусу может придаваться моторизованная стрелковая дивизия. Теперь эти идеи претворились в жизнь.

Создание конно-механизированных групп, где кавалеристы объединялись с танковыми и механизированными частями, было давней буденновской идеей. Вряд ли это решение было рациональным – конники только ограничивали подвижность механизированных частей. Только в горно-лесистой местности, где не могли пройти танки и машины, применение кавалерии было по-настоящему оправданным. Между тем помимо временных конно-механизированных групп, создававшихся в 1943–1945 годах, в 1944 году была создана постоянная 1-я гвардейская конно-механизированная группа под командованием генерал-лейтенанта И. А. Плиева в составе 4-го и 6-го гвардейских кавалерийских и 7-го механизированного корпусов.

Верховный не забывал о внешних знаках отличия по отношению к Буденному. 25 апреля 1943 года, в связи с 60-летием, Семен Михайлович был награжден орденом Ленина. По приказу Сталина, как Верховного главнокомандующего, кавалерийские курсы усовершенствования командного состава Красной армии были переименованы в Краснознаменную Высшую офицерскую кавалерийскую школу Красной армии имени С. М. Буденного.

1 мая 1944 года Сталин издал приказ о кавалерии, подготовленный штабом Буденного: «Там, где кавалерийские соединения используются массированно, где они усиливаются механизированными и танковыми соединениями и поддерживаются авиацией, где они используются… для удара по тылам противника или для преследования… там кавалерииские соединения всегда дают хороший боевой эффект. Примерами правильного применения кавалерийских соединений могут служить 1, 2, 3 и 4-й Украинские фронты… Примерами неправильного использования конницы могут служить 1-й Прибалтийский, бывший Западный и 1-й Белорусский фронт».

Нетрудно заметить, что более успешно кавалерия действовала в сухой горно-лесистой или лесостепной (балки) местности юга, а не в лесисто-болотистой местности севера и запада, где лошади вязли в болотах. В открытой же местности, особенно до 1943 года, когда немецкая авиация господствовала на поле боя, кавалерию применять было неэффективно из-за ее уязвимости с воздуха. Лишь в конце 1944-го и в 1945 году, когда немецких самолетов над полем боя уже почти не было, кавалерию можно было эффективно применять в степях Венгрии. Но в горах и всадники, и лошади быстро уставали, особенно при движении вверх, и в тех же Карпатах конница теряла свою подвижность и не наносила существенного вреда противнику.

2 февраля 1944 года Буденный вручил делегации Сталинграда почетный меч – дар британского короля Георга VI. Семену Михайловичу все больше приходилось выполнять чисто представительские функции. Правда, он как член Ставки Верховного главнокомандования принимал участие в планировании ряда стратегических наступательных операций. Так, весной 1944 года он вместе с командующими ряда фронтов участвовал в совещании в Ставке, на котором обсуждался план операций в летней кампании, в том числе главное наступление в Белоруссии – операция «Багратион» и последующий удар на Львовско-Сандомирском направлении. Одновременно предполагалось, что при приближении советских войск в Варшаве вспыхнет восстание против немцев. Об этом совещании уже в начале мая стало известно германскому командованию. Однако Гитлер не стал отводить войска с «белорусского балкона», так как в этом случае Красная армия еще до начала летней кампании оказалась бы как минимум в районе Бреста и могла угрожать Варшаве.

Буденный предложил выделить для «Багратиона» четыре кавкорпуса. Сталин согласился, что такого количества конницы будет вполне достаточно. Конно-механизированная группа Плиева действовала на 1-м Белорусском фронте, а конно-механизированная группа генерал-лейтенанта Н. С. Осликовского – на 2-м Белорусском фронте. Буденный перед наступлением побывал у Плиева, обещал ускорить прибытие эшелонов с лошадьми, посоветовал, как организовать взаимодействие с механизированными частями. После начала наступления Семен Михайлович находился на командном пункте 65-й армии генерала П. И. Батова, с которой взаимодействовала группа Плиева. Кавалеристы действовали успешно, хотя и несли большие потери, особенно в лошадях.

30 апреля 1945 года глубокой ночью Буденному позвонил Сталин и сообщил новость о самоубийстве Гитлера. А после окончания войны, 12 мая, Сталин направил Буденного в Берлин для проверки обстановки в городе и обеспечения населения предметами первой необходимости. Это была уже не боевая, а хозяйственная задача.

За Великую Отечественную войну Буденный был удостоен полководческого ордена Суворова 1-й степени. Но собственная его роль в войне была невелика и больше сводилась к формированию различных соединений, в первую очередь резервных и кавалерийских, да к встречам с различными делегациями, советскими и иностранными. Собственно же полководческая работа Семена Михайловича была явно неудачной. Ни одного сражения он так и не выиграл, зато потерпел несколько весьма болезненных поражений.

Глава десятая