По следам сказок

     Я вылез. Сунул ему 2 доллара. Он запротестовал, но взял их.

     Я взобрался по подъездной дорожке. Кошки  были разморены и  измотаны. В

Как-то Вильгельм Гримм записал, что он и Якоб «сами, совершенно одни, а потому очень медленно, в течение шести лет» собрали первый том сказок, который появился в 1812 году. Значит, начало работы относится примерно к 1806 году, когда на немецкой земле хозяйничал Наполеон. Это было время, когда ломались границы, шатались и рушились троны, на смену одним порядкам очень скоро приходили другие.

следующей жизни я хочу быть кошкой. Спать по 20 часов в сутки и ждать, когда

покормят.  Писиживать,  вылизывая  себе  жопу.  Люди  слишком  жалки, злы  и

В это тревожное и смутное время братья Гримм открыли в сказках, внешне далеких от современной им жизни, нечто такое, что оказалось прочнее пушек, сотрясавших мир.

В этом же, 1806 году друзья братьев Гримм — Арним и Брентано издали первый том старых немецких народных песен — «Волшебный рог мальчика». Естественно, что Арним и Брентано, так же как братья Гримм, ратовали за возрождение и сохранение для будущих поколений великого наследия прошлого — сказок, легенд, песен. Арним уже тогда обратился к общественности с просьбой наряду с собиранием народных песен «не забывать об устных преданиях и сказках». Художник-романтик Филипп Отто Рунге откликнулся на это обращение, послав в Гейдельберг значительное количество сказок. Одну из них Арним опубликовал в своей «Газете для отшельников».

однобоки.

Таким образом, все было подготовлено для создания книги сказок. Нужно было только терпение, кропотливый труд ученого, бережное отношение к простому разговорному языку, чтобы записать народное слово и донести его до читателя. Если научные исследования опирались на рукописные и печатные собрания библиотек, то со сказками дело обстояло совсем иначе — еще предстояло только собрать по крупицам все то, что жило в народе и передавалось из уст в уста. И братья Гримм приступили к собиранию первого тома. Впоследствии Вильгельм сказал: «Нашим единственным источником были устные сказки и предания, которых, впрочем, оказалось не так уж мало — нам удалось собрать около шестидесяти весьма приятных вещиц; и мы надеемся, таким образом, опубликовать кое-что совершенно неизвестное». Конечно, прежде всего они обратились к источникам в их гессенском окружении.

     Я  прошел и сел  за  компьютер. Это  мой новый утешитель.  Моя писанина

В Касселе была аптека, принадлежавшая семье Вильдов.

удвоилась в  силе и объеме с тех пор, как он у меня. Магическая штуковина. Я

Хозяин этой аптеки, господин Вильд, владел солидным домом, этажи которого выступали один над другим, а многочисленные переходы, лестницы и кривые пристройки образовали причудливый лабиринт. В нем жили шесть его дочерей и один сын. Аптекарю не приходилось задумываться о будущем своих детей. Он был состоятельным человеком, владел в окрестностях Касселя земельным участком и садами. С этой семьей Гриммы были соседями, и братья с юности дружили с ней.

сижу перед ним как большинство сидит перед телевизором.

Жена аптекаря, фрау Вильд, великолепно рассказывала сказки: маленькая и изящная, она сидела напротив Вильгельма и поведала ему историю вошки и блошки, которые «вместе вели хозяйство и варили пиво в яичной скорлупке. Вдруг вошка упала в скорлупку и ошпарилась, а блошка начала громко кричать и плакать...».

     - Это  всего-навсего печатная машина с подсветкой, -  сказал мне как-то

Дочери фрау Вильд тоже знали много сказок, в особенности Гретхен и Дортхен. В ту пору Дортхен Вильд, молодая, простая и непосредственная девушка, встречалась в саду или в теплице со своим будущим мужем Вильгельмом Гриммом и рассказывала ему сказки, услышанные ею в родительском доме. Это были «Столик, накройся», «Госпожа Метелица» и.«Шесть лебедей».

мой зять.

     Но он  не писатель. Он  не  знает, что  такое, когда  слова впиваются в

Думала ли тогда Дортхен, что ей суждено будет прожить долгие годы в мире и счастье с Вильгельмом? Откуда же знала девушка столько легенд? Конечно, что-то она услышала от матери. Но в доме аптекаря была еще экономка — вдова Мария Мюллер, потерявшая мужа на войне. Шестидесятилетняя женщина, которую все называли «бабушка Мария», была родом из местности, где народ сохранил особенно много сказок, и передавались они в своем первозданном виде от стариков к внукам. У бабушки Марии была отличная память, и она щедро делилась своим богатством с братьями Гримм, рассказывая им сказки. Они-то, эти сказки, и вошли в первый том. «Мальчик-с-пальчик», «Братец и сестрица», «Девушка-безручка», «Красная Шапочка» и «Спящая красавица» — эти сказки, обошедшие весь мир в обработке братьев Гримм, были рассказаны ею. Пусть же вспоминается бабушка Мария всякий раз, когда вновь послышится: «Жила-была маленькая, очаровательная девочка. Ее любили все, кто только взглянет на нее, но больше всех ее любила бабушка. Она даже не представляла, что бы ей еще можно было сделать для внучки. Однажды она подарила ей шапочку из красного бархата. Шапочка ей так была к лицу, что девочка не хотела носить ничего другого, и прозвали ее Красная Шапочка...»

пространство и мерцают, когда мысли, что приходят  в голову, могут мгновенно

Какое бесценное богатство хранила в себе эта женщина! Целый день работала она в многодетной семье аптекаря, и только вечером могла продолжить свой рассказ о принце, который спустя сто лет отыскал в зарослях колючей ограды дорогу к Спящей красавице: «Он пошел дальше, всюду спали придворные; еще дальше спали король и королева. Было так тихо, что слышно было собственное дыхание. Наконец он вошел в старую башню — в ней лежала Спящая красавица. Ее красота так поразила принца, что он нагнулся и поцеловал ее, и в тот же миг она проснулась!..» Эту сказку о верности и любви, такой нежной и бережной, такой простой и вместе с тем возвышенной, рассказанную когда-то скромной женщиной и дошедшую до нас как сказка братьев Гримм, вот уже столетия читают и не перестают восхищаться многие поколения.

сопровождаться словами, которые потворствуют появлению новых мыслей и  слов.

С печатной  машинкой это все равно что прогуливаться в слякоть. С комьютером

- бег на коньках. Взрывная  волна. Конечно, если ты пуст, это несущественно.

И  потом,  существует  генеральная уборка -  корректура.  Черт,  раньше  мне

приходилось писать все  дважды.  Первый раз  - записать, второй  - исправить

ошибки и выкинуть лажу. Теперь же один-единственный раз - для веселья, славы

и спасения.

     Любопытно, каким будет  следующий  шаг после  компьютера? Мы, возможно,

будем лишь сдавливать пальцами виски, и  мозгу будет сообщаться  безупречная

словесность.  Определенно, придется заправляться,  прежде  чем начинать,  но

всегда будут счастливчики, которые это смогут. Будем надеяться.

     Зазвонил телефон.

     - Аккумулятор, - сказал он, - пришлось заменить аккумулятор.

     - Считаете, мне нечем заплатить?

     - Тогда мы пока закрепим запасное колесо.

     - Скоро буду.

     Как только я стал спускаться с холма, я услышал своего пожилого соседа.

Он на меня орал. Я поднялся к нему на крыльцо. На нем были штаны от пижамы и

старая серая трикотажная рубашка. Я подошел и пожал ему руку.

     - Кто вы? - спросил он.

     - Ваш сосед. Живу здесь десять лет.

     - Мне 96, - сказал он.

     - Я в курсе, Чарли.

     - Бог меня не забирает, потому что боится, что я отниму его работу.

     - Ты такой.

     - И у Дьявола работенку оттяпал бы.

     - Кто б сомневался.

     - Сколько тебе?

     - 71.

     - 71?

     - Да.

     - Это тоже возраст.

     - О, я знаю, Чарли.

     Мы обменялись рукопожатием, и я спустился с крыльца, а потом и с холма,

минуя обветшалые фабрики и дома.

     Я был на пути к бензоколонке.

     Еще одному дню - пня под зад.

     10/3/91 23:56

     Состоялся  второй  день  скачек в  Оуктри. Столько  лошадей,  а  народу

каких-то 7  тысяч. Многим не с руки совершать  такой марш-бросок  в Аркадию.

Для живущих в южной  части Голливуда,  это  означает  пилить  по  Харборской

автостраде,  оттуда  по Пасаденской и  только,  миновав  шелушащиеся  улицы,

попасть на ипподром. Это долгая запаривающая поездка, состоящая  из вождения

и пешкодрала. На ипподром я всегда являюсь выжатым ка лимон.

     Мне позвонил жокей из второго эшелона.

     - Сюда никто  не приехал. Это конец. Мне  нужна  новая мулька. Думаю, я

куплю \"электронный редактор\" и стану писателем. Напишу о тебе...

     Его голос был на автоответчике. Я перезвонил ему и поздравил с приходом

вторым в 6ом заезде.

     - Нет больше мелкого жокея. Это все, - сказал он.

     Завтра поглядим, что они  там наваяли. Пятница.  Может быть, на  тысячу

человек больше.  Разрешены ставки на другие скачки - наглядная экономия. Все

куда  хуже,  чем  допускают  правительство  с  прессой. Те,  кто  еще  выжил

Многие сказки первого тома были услышаны братьями Гримм также в семье Хассенпфлуг, точнее сказать — от сестер Амалия (Мальхен) и Жанетты. Отец их был высоким правительственным чиновником в Касселе, а брат Людвиг женился впоследствии на Лотте, сестре братьев Гримм. Амалия славилась особенной красотой и умом, Жанетта — как очаровательная рассказчица. От девушек семьи Хассенпфлуг братья записали такие сказки, как «Черт с тремя золотыми волосами», «Кот в сапогах» и «Король Дроздобород».

благодаря  экономии,  помалкивают   об  этом.   Осмелюсь  предположить,  что

Были, конечно, и другие женщины, тоже знавшие множество сказок и щедро делившиеся с братьями Гримм своим богатством. Одной из них была фрау Ленгард, няня в семье Савиньи. «Целый клад, — писал о ней знавший ее Арним и добавлял: — Я хотел бы стать хорошим горняком, чтобы раскопать этот клад и получить сокровища — детские сказки!» Этих пожилых женщин, привыкших рассказывать детям, совсем не просто было заставить рассказывать сказки взрослым.

крупнейший  бизнес  - это наркоторговля. Блин, да  откажись вы от нее, почти

вся молодежь осталась бы безработной. Что до меня, я по-прежнему зарабатываю

А вот какую историю пережили братья Гримм с одной женщиной, которую называли «марбургской сказительницей». От Брентано они узнали, что в марбургской больнице давно находится женщина, которая буквально начинена сказками. В свое время Брентано услышал от нее их немало, но с годами многие забыл. И вот братья Гримм решили разыскать эту сказительницу. В 1809 году их сестре Лотте пришлось остановиться в Марбурге, и они попросили ее разузнать об этой женщине. В Марбурге Лотта провела несколько недель, но возвратилась в Кассель ни с чем. Расстроенный Якоб писал брату, находившемуся в это время в Галле: «В пятницу возвратилась Лотта. Со сказками ничего не получилось. Лотта пригласила эту женщину, но она в первый день сказала, что должна собраться с мыслями, а на второй заявила, что ничего не помнит. А потом и Лотта уехала. Кого бы послать в Марбург, чтобы еще раз поговорить с женщиной?»

писательством,  но это может и покинуть меня как-нибудь посреди ночи. Что ж,

В этих словах было такое отчаяние, что в следующем, 1810 году Вильгельм сам отправился в Марбург, чтобы разговорить «марбургскую сказительницу». Напрасно он ждал ее прихода — не могла она поверить в то, что взрослые люди хотят просто послушать ее сказки. Ей казалось, что над ней будут смеяться, если она станет ходить и рассказывать ученым людям свои сомнительные истории. Это же были всего-навсего россказни для детей. Ей и в голову не приходило, что их можно всерьез собирать и даже издавать. Она боялась также насмешек других женщин в больнице, опасалась, что над ней будут издеваться. Вильгельму, правда окольным путем, все же удалось выудить из нее всего две сказки.

у  меня  останется  моя стариковская пенсия: 943  доллара  в  месяц. Мне  ее

поставили,  когда я разменял восьмой десяток. Но ее тоже могут скоро отнять.

Начальник больницы попросил женщину рассказать его детям несколько сказок, а детям старушка отказать не могла. Дети рассказали сказки отцу, а он записал их и передал Вильгельму. Весьма сложный путь. Это еще раз показало, что собирание устного фольклора трудный процесс, что сказки не лежат на полках готовенькими, а люди, которые их знают, встречаются далеко не на каждом шагу. И нужно иметь терпение, упорство, обладать верной интуицией и страстью собирателей, чтобы найти все самое лучшее, самое ценное, самое необходимое.

Вообразите себе всех  стариков, бродящими  по  улицам без  пенсии. Не  стоит

Братья вновь и вновь обращаются за помощью к сказительницам. Дочь священника Фридерика Маннель рассказывает им много легенд и сказок. Среди них «Птица — открыватель сокровищ», которая заканчивалась классической фразой: «И если они еще не умерли, то здравствуют до сих пор».

исключать такой поворот. Национальный  долг  может потянуть нас  ко дну, как

гигантский  спрут.  Люди  будут  спать на  кладбищах.  В  то же  время, есть

По свидетельству Германа Гримма, сына Вильгельма, в подготовке первого тома сказок большую помощь оказывали сестра Брентано — госпожа Йордис, а также Ахим фон Арним и Август фон Гакстгаузен. Помогал в работе над сказками теолог и германист Фердинанд Зиберт. Драгунский вахмистр в отставке Иоганн Фридрих Краузе, живший неподалеку от Касселя, передал братьям, хотя и не бескорыстно, несколько «настоящих солдатских сказок». Он сам называл себя «бедным простофилей» и с удовольствием и нижайшей благодарностью брал у братьев за свои истории поношенное платье. И когда этот оборванный инвалид рассказывал им сказку «О скатерти, ранце, шапке-пушке и роге», он, по-видимому, вспоминал о тех временах, когда с гордым хвастовством выступал перед своими боевыми товарищами, повествуя им героические легенды Шварценфельса: «Солдат стукнул по своему ранцу и выпустил оттуда пехоту и кавалерию, которые и побили войска короля. На следующий день король послал еще больше народа, чтобы покончить со старым солдатом. Но он ударял по ранцу до тех пор, пока из него не вышла целая армия. Потом несколько раз повернул вокруг головы свою шапку, и появились пушки; враг был разбит и обращен в бегство. После этого был заключен мир, и его сделали вице-королем и отдали ему в жены принцессу».

прослойка  богатеев,   живущих   на   верхушке  разложения.  Разве   это  не

изумительно? Кто-то  располагает  таким  состоянием,  что точно не знает его

Братья Гримм обращались за помощью чаще всего к пожилым людям, поскольку именно они могли поведать подлинные, народные истории, а не вымышленные; именно пожилые люди хранили в памяти пришедшие различными путями через века легенды, сказки — все, чем так богат народ. Отличать подлинно народные сказки от подделок помогал братьям их немалый исследовательский опыт. И как истинные исследователи, они не ограничивались только собирательством и составлением сборников. Сохраняя сказочные сюжеты в их первозданном, нетронутом виде, не нарушая строй, композицию, особенности речи героев, братья в то же время давали собранному материалу собственную языковую форму. Они нашли тот своеобразный стиль, отличающийся проникновенностью и простотой, благодаря которому эти сборники сказок распространились по всему миру. Братья не стремились к дословному, рабскому повторению услышанного от сказительницы. Самым важным для них было сохранить во всей чистоте и передать смысл и дух записываемых преданий и легенд. В отличие от Брентано, который свободно обращался со сказочными сюжетами, переделывал их в зависимости от художественной задачи, братья Гримм ничего не меняли и тем более не искажали. Конечно же, записывая услышанное, они задумывались над той или иной фразой. Конечно же, были и противоречия во взглядах. Якоб больше был склонен к научной достоверности. Как издатель, он, касаясь своих методов и принципов, писал: «Переработка, доработка этих вещей всегда будут для меня неприятными потому, что они делаются в интересах ложно понятой необходимости для нашего времени, а для изучения поэзии они всегда будут досадной помехой». Ему нелегко было уступать Вильгельму — стороннику художественной и поэтической обработки. Но поскольку братья безоговорочно признавали необходимость сохранения всего исторического, то уже в процессе изложения окончательного варианта сказок дело до существенных расхождений не доходило. Оба бережно подходили к сказкам, стремясь записать их почти без изменений, нигде не урезая, лишь литературно обработав, так, чтобы они вновь заиграли во всем своем поэтическом блеске. Точность, пунктуальность Якоба и поэтическое чувство формы Вильгельма давали то незаменимое сочетание творческих качеств, благодаря которому братьям удалось совершить чудо — сохранить и довести до нас произведения древнего народного творчества, а вместе с тем выдержать их в едином языковом стиле. А это способствовало целостности восприятия всего сборника сказок.

размеры. Речь идет о миллионах. Взять Голливуд: выпускают фильмы  с бюджетом

«Мы старались сохранить сказки во всей их первозданной чистоте, — писали братья Гримм. — Ни один эпизод в них не выдуман, не приукрашен и не изменен, так как мы стремились избежать попыток обогатить и без того богатые сказочные сюжеты за счет каких бы то ни было аналогий и реминисценций». Но, с другой стороны, они подчеркивали: «Само собой разумеется, что стиль и построение отдельных частей по большей части принадлежат нам».

по 60 миллионов, такие  же идиотские, как и те  придурки,  что на них ходят.

Толстосумы по-прежнему сверху, они всегда найдут способ доить систему.

В подтверждение этого Герман Гримм писал в своих воспоминаниях о творчестве Вильгельма и Якоба Гриммов: «В сознании большинства людей, которые в настоящее время наслаждаются сказками братьев Гримм не как дети, а задумываются над их возникновением, родилось представление, будто они были слово в слово записаны по рассказам:, ходившим среди людей, так что если бы Якоб и Вильгельм Гриммы не опередили собирателей последующих поколений, то эти последние могли бы с точно таким же успехом присвоить эту «народную собственность». В том виде, в каком сказки были преподнесены братьями Гримм народу, они вновь стали народной собственностью лишь постольку, поскольку эти сказки были преподнесены ими. До редакции братьев Гримм они таковыми не являлись».

     Помню дни, когда  ипподромы ломились от  людей. Плечо к  плечу,  жопа к

Поэтому братья Гримм явно поскромничали, когда на титульном листе первого сборника сказок написали: «Собрано братьями Гримм». Лишь в результате обработки братьями сырая руда собранного материала была облагорожена и переплавлена в золото непреходящих ценностей.

жопе, потеющие, орущие, щемящиеся  в полные бары. То  были славные  времена.

Получи все сразу - пей и смейся. Мы считали, эти дни  никогда не кончатся. А

В 1812 году, после шести лет напряженного труда, наконец стало ясно, что из собранного материала может получиться приличная книга. Арним, навестивший в это время братьев в Касселе, поддержал их и предложил выпустить книгу немедленно. Позже Вильгельм писал: «Это он, Арним, проведя у нас в Касселе несколько недель, побудил нас к изданию книги! Он считал, что мы не должны долго задерживаться с этим, так как в стремлении к законченности дело может слишком затянуться. «Ведь все написано так чисто и так красиво», — говорил он с добродушной иронией. Он ходил взад-вперед по комнате, читал отдельные страницы, в то время как ручная канарейка, удерживая равновесие изящными движениями крыльев, сидела на его голове и, казалось, чувствовала себя очень уютно в его густых волосах».

с чего бы?  Игры на деньги на автостоянках.  Кулачные бои. Бравада и триумф.

Арним связался с издательством Раймера в Берлине. В конце сентября братья направили рукопись издателю. Книгу предполагалось выпустить еще до рождественских праздников. Раймер обещал выплатить гонорар, как только будет продано определенное количество экземпляров. Братьев это устраивало. Вильгельм записал: «Предложение Раймера нам весьма приятно, а его условия для нас вполне приемлемы». Тогда братья и мечтать не могли о втором издании, хотя при всей своей скромности они были убеждены, что подготовили нужную и полезную книгу. С верой в это Якоб писал другу Арниму, когда рукопись была отослана Раймеру: «Получится ценная и интересная книга, я с каждым днем все больше понимаю, какое важное значение эти старинные сказки имеют для всей истории поэзии».

Электричество. Черт, жизнь была прекрасна, жизнь  была смешна.  Все мы, там,

И вот незадолго до рождественских праздников 1812 года Якоб держал только что изданную книгу «Детских и домашних сказок». Один из первых ее экземпляров получил, естественно, Арним с посвящением его жене и маленькому сыну Йоганну Фреймунду. В ответ Арним с благодарностью писал братьям: «Только что получил от Раймера для моей жены вашу книгу сказок. Очень неплохо издана, в хорошем переплете, с золотым обрезом, я бегло перелистал ее и пока припрятал у Савиньи — чтобы вручить на рождество. Большое спасибо вам от моего сына, книга очень приятная, и ее наверняка будут хорошо раскупать».

мы бы ни от кого не потерпели дерьма. И, откровенно говоря, ощущение это нас

переполняло. В награду - кир и свистопляс. И пропасть баров,  забитых баров.

С тех пор книга сказок каждый год в числе других подарков к рождеству радовала и детей и взрослых. Не устарели сказки и сегодня — их знают во всех странах, их читают, их любят. Пожалуй, здесь будет уместно привести несколько отрывков из предисловия к сборнику, где братья подробно разъясняют смысл своего труда: «Когда буря или другое несчастье, посланное небом, уничтожает все посевы, мы считаем за благо, если возле межи, заросшей живой изгородью из травы и мелкого кустарника, все же осталась нетронутой хоть маленькая полянка и на ней несколько отдельных колосков. Как только засветит ласковое солнышко, они скромно и незаметно пойдут в рост, и ни один серп не сожнет их преждевременно, чтобы заполнить амбары. К концу лета, когда они нальются и созреют, к ним приблизятся нежные и чуткие руки, они соберут колосок к колоску, аккуратно перевяжут и понесут домой с большей осторожностью, чем носят целые снопы; они будут служить пропитанием на всю длинную зиму, может быть, от них останется то единственное семя, которое необходимо для будущего посева. Так было и с нами, когда мы, обратившись к богатству немецкой поэзии прошлых веков, увидели, что от этого огромного богатства не сохранилось ничего, что утерялась даже память о нем, а остались только народные песни да эти наивные домашние сказки. Места за печкой, кухонные плиты, чердачные лестницы, сохранившиеся еще праздники, луга и поля с их тишиной, а прежде всего светлая фантазия как раз и были той живой изгородью, которая оберегала и передавала их от одного поколения другому...

Никаких телевизоров. Ты болтал и огребал неприятностей.  Если тебя принимали

пьяным на улице, то только запирали на ночь, чтобы просох. Ты терял работу и

По-видимому, наступило самое время собрать и записать эти сказки, поскольку все реже можно встретить тех, кто мог бы знать их и хранить в памяти... Внутреннее содержание этих произведений проникнуто той единственной чистотой, благодаря которой дети представляются нам такими чудесными и счастливыми; кажется, что у них такие же голубые, блестящие глаза...

находил новую. Никакой привязки  к месту. Что  за время. Что  за жизнь. Одни

Эта наивная близость к нам самого большого и самого малого таит в себе неописуемое очарование, и мы предпочли бы услышать беседу звезд с бедным, брошенным в лесу ребенком, чем самую изысканную музыку. Все прекрасное в них выглядит золотым, усыпано жемчугом, даже люди здесь встречаются золотые, а несчастье — это мрачная сила, ужасный великан-людоед, который, однако, терпит поражение, так как рядом стоит добрая фея, знающая, как лучше всего отвести беду...

безумства продолжали другие.

В этом — объяснение того, что из сказок так легко выводится добрая мораль, применимая и в реальной жизни. И хотя не в этом было их назначение и не для того они слагались, эти качества порождаются ими, подобно тому, как из здорового цветка вырастает хороший плод без какого-либо участия человека. Тем-то и сильна любая истинная поэзия, что она никогда не может существовать без связи с жизнью, ибо она из нее возникает и к ней же возвращается, как возвращаются к месту своего зарождения облака после того, как они напоят землю».

     Все  страсти  откипели.  Семь  тысяч  человек  на  главном  ипподроме в

Братья знали, что сказочными сюжетами богаты все народы всех эпох, они распространены не только в Европе, но и у народов с менее развитой культурой — например, в Африке.

солнечный полдень.  В  баре никого.  Только бармен, держащий полотенце.  Где

люди?  Людей  больше, чем  когда-либо, но где  они?  Стоят  на углу, сидят в

Выражаясь образно, они говорили, что поэзия сказок «происходит из того вечного источника, который покрывает росой все живое, и даже одна-единственная его капля, удерживаемая крохотным листочком на дереве, может сиять всеми цветами радуги в лучах утренней зари». Братья, конечно же, понимали, что своим сборником сказок они открыли людям то прекрасное, ценное, что есть у каждого народа. Предисловие к сборнику они закончили такими словами: «Мы передаем эту книгу в доброжелательные руки, думая при этом о великой и доброй силе, заключенной в них, и хотим, чтобы она не попала к тем, кто не желает дать даже эти крохи поэзии бедным и слабым».

комнатах. Буша могут и преизбрать  -  он выиграл легкую войну. Но он ни хера

не  сделал для  экономики. Ты  никогда не  знаешь, откроется ли завтра утром

После Лейпцигской битвы

твой банк. Я  не предлагаю петь блюз. Но,  знаете  ли, в 1930-х все  хотя бы

Вскоре после выхода в свет первого тома «Сказок» братья Гримм начали собирать материал для второго. Работать в тиши кабинета, за письменным столом, было их единственным желанием.

знали, где они. Сейчас это игра зеркал. И никто  порядком не  уверен, на чем

Шел 1813 год. Позади пожар в Москве — поражение Наполеона, но пока еще нельзя было сказать, что звезда его закатилась навсегда. Весной Наполеон вновь одерживает победы при Грос-Гёршене и Баутцене.

все  держится. Или на  кого они  в действительности  пашут. Если они  вообще

трудоустроены.

Братья Гримм научились уже воспринимать внешние события с определенным хладнокровием. Выполняя свою ежедневную работу как обязательно поставленную задачу, они видели в этом творческом постоянстве глубокий смысл. И хотя дальнейший ход сражений был неясен, Вильгельм писал другу юности Паулю Виганду: «Мы, как странники, пережили одно за другим дождь, бурю, солнечные дни, и, когда облака закрывали горы, мы все равно были уверены, что над ними светит солнце; а когда оно взойдет — это в руках божьих. И мы продолжаем работать; и нет в этой жизни лучшей работы, чем наша».

     Черт, я должен из этого выбраться. Никто, похоже, не  ворчит  по поводу

Еще до октябрьских дней у Лейпцига, когда союзные войска оттеснили французов на запад, существование Вестфальского королевства оказалось под угрозой. В один из последних сентябрьских дней в Кассель ворвался русский генерал со своими казаками. Брат Наполеона король Жером поспешно бежал. Едва русские покинули город, с подкреплением возвратился Жером, считавший, что не все еще потеряно. Но вскоре король почувствовал, что долго ему здесь не продержаться, а потому решил захватить с собой за Рейн хотя бы произведения искусства и другие ценности.

статьи дохода. Или, если ворчат, то там, где их никто не слышит.

     А я посиживаю, пишу стихи, роман. И ничего не могу поделать. И никто не

Якоб Гримм как королевский библиотекарь получил приказ «упаковать находящиеся в Касселе и Вильгельмсхёе наиболее ценные книги для отправки во Францию». Вместе с секретарем кабинета Брюгьером, весьма образованным человеком, он поехал в замок Вильгельмсхёе, чтобы попытаться спасти хоть часть книг для Гессена. Но приказ был строг, и даже Брюгьер не мог его отменить. Приказа же упаковывать рукописи не было. Эти манускрипты имели локальную ценность, относились к истории Гессена и не представляли для короля Жерома какого-либо интереса. Остальные книги упаковали и увезли в Париж. В 1814 году, после успешного наступления коалиционных войск, книги вернулись в Кассель.

может.

Вестфальское королевство доживало последние дни. Государственная власть приходила в упадок, порядок соблюдался лишь внешне. Весть о победе союзников в «битве народов» при Лейпциге 16—19 октября быстро достигла города. Жером в целях поддержания престижа решил еще раз публично продемонстрировать прочность королевских позиций в Касселе: нарочито медленно проскакал он по улицам города в сопровождении блестящего эскорта. «На его желтоватом, по-итальянски тонком лице, — писал Вильгельм Гримм, свидетель спектакля, — лежала печать искусственной холодности, а всем своим видом выражал он заботу о собственной внешности. Он отдавал приказы и снова отворачивался с совершенно отсутствующим взглядом. По-видимому, ему было досадно терять так легко доставшуюся корону. Он, конечно, не хотел намеренно доставлять неприятности своим подданным, но не испытывал к ним и добрых чувств; а потому, наверное, не мог по-настоящему ощутить эту боль, тем более что он привык к переменам судьбы».

     Я бедствовал 60 лет. Сейчас я ни богат, ни беден.

Окончательное бегство Жерома 26 октября имело для Якоба и неприятные последствия — он остался без постоянного места работы.

     Ипподромы  будут увольнят сократят штат торговых  палаток, автостоянок,

офисов и техобслуживания. Расходы на  скачки снизятся. Поля  станут  меньше.

21 ноября 1813 года после семилетней ссылки курфюрст Вильгельм I возвратился в Кассель. «Долгожданное возвращение старого курфюрста, на которое почти не надеялись, — писал Якоб Гримм, — сопровождалось неописуемым ликованием; моя радость была не меньше — я вновь увидел дорогую тетушку в свите курфюрстины, которую однажды навестил в Готе. Мы бежали по улицам за открытым экипажем; увешанным гирляндами цветов». Не меньший восторг испытывал и Вильгельм: «Восстановление Гессена было отпраздновано с самой искренней радостью, я никогда не видел ничего более трогательного и захватывающего, чем торжественный въезд княжеской фамилии. Люди везли экипаж не в порыве минутного энтузиазма, а так, как будто на родину возвращалось нечто исключительно дорогое и близкое, по которому все истосковались. В этот момент мне казалось, что нет такой надежды, которая в будущем не исполнилась бы».

Меньше жокеев. Гораздо меньше смеха. Капитализм пережил коммунизм. Теперь он

В первые дни Якоб еще не мог рассчитывать на службу у курфюрста придворным библиотекарем с хорошим жалованьем, но, по крайней мере, имел достаточно оснований полагать, что находится «на хорошем счету» при дворе курфюрста, а потому вправе претендовать на какую-либо работу. Продвигавшимся армиям союзников требовались не только солдаты, но и дипломаты. Здесь-то и можно было использовать Якоба Гримма — находчивого молодого человека, прекрасно говорившего по-французски. Что ж, надо отложить научную работу в сторону и попробовать себя на дипломатическом поприще, тем более здоровье позволяло это, чего никак нельзя было сказать о Вильгельме, которому оставалось одно — самостоятельно продолжать начатые совместно исследования.

сам себя пожирает. Переместимся  на 2000 лет вперед.  Я буду  мертв и далеко

16 декабря 1813 года Якоб направил своему сюзерену следующее прошение: «В надежде, что в теперешних условиях я более всего был бы полезен отечеству на дипломатическом поприще, и полагая, что благодаря старательному изучению истории являюсь более-менее подготовленным для этого, я осмеливаюсь просить Вашу светлость милостиво предоставить мне место секретаря посольства».

отсюда. Осталась  маленькая полка моих книг. Семь тысяч  на  ипподроме. Семь

23 декабря Якоб был назначен секретарем посольства. Через несколько дней ему предстояло сопровождать гессенского посланника графа Келлера в ставку союзных войск. Времени было мало, и он оставил личные вещи «в полном беспорядке». Якоб ступил на совершенно новое для себя поле деятельности. Вильгельм с сестрой Лоттой оставались дома в Касселе. Младшие братья Людвиг Эмиль и Карл ушли добровольцами на войну против Франции.

тысяч. Не верится. Сьерра-Мадре рыдает  в дыму. Когда лошади  остановят бег,

После того как Наполеон отклонил мирное предложение, гарантировавшее ему границу по Рейну, союзники повели наступление. Большая часть войск под командованием Шварценберга форсировала Рейн у Базеля, генерал Блюхер перешел реку в ее среднем течении у Кауба и Кобленца, Бюлов вел наступательные бои с Северной армией у Мааса. Через три месяца успешно продвигавшиеся полки стояли уже у ворот французской столицы. 31 марта 1814 года союзники вошли в Париж, 6 апреля в Фонтенбло Наполеон отрекся от престола. Его резиденцией был определен остров Эльба, по существу же он стал местом ссылки, где для свергнутого императора исключалось всякое участие в событиях мировой истории. 30 мая того же года в Париже был подписан первый мирный договор, восстановивший границы Франции 1792 года, то есть донаполеоновской эпохи.

небо  упадет,  плоское, широкое,  тяжелое,  громящее  все-все-все. Стекляшка

Что же произошло в жизни Якоба за эти несколько месяцев? Как сложились его отношения с новым начальством?

выиграл в 9-ом, я поставил девять баксов. И получил десятку.

     10/9/91 12:07

Посланник граф Келлер, по словам Якоба, «не был урожденным гессенцем. Это был уже пожилой, добродушный, иногда своенравный, вспыльчивый человек, которому не хватало настоящей гессенской закваски. Но, — добавлял Якоб, — кто бы стал в то необыкновенное время обращать внимание на каждый всплеск его характера?» Из Касселя вначале Якоб поехал в Марбург. Он прибыл туда в 11 часов вечера последнего дня 1813 года и с удивлением увидел, что теперь в старых переулках, так хорошо знакомых ему еще со студенческих времен, горели фонари. Сопровождаемый мерцанием фонарей Якоб к полуночи добрался до гостиницы. Всюду его окружали ликующие люди. Ивот новогодний салют известил о том, что наступил новый, 1814 год. Люди верили, что это будет счастливый год.

     Компьютерные  курсы  бьют по  больному. Ты  врубаешься  шаг  за  шагом,

стараясь  ухватить  суть. Проблема  в том,  что  книги говорят одно,  а люди

Следующей остановкой на его пути был Франкфурт. Здесь Якоб навестил семью Брентано и других друзей. В гостинице, где Якобу пришлось жить бок о бок с русскими, пруссаками и австрийцами, оживленно обсуждались политические и военные события. Потом был Дармштадт, где он послушал бой башенных часов замка. И, наконец, Гейдельберг. Город на Неккаре с его привлекательными домами и красивыми окрестностями особенно нравился Якобу. Он осмотрел художественную коллекцию Сюльписа Буассере, который под влиянием романтиков много сделал для сохранения произведений старых школ живописи. Якоб знал Буассере и раньше, теперь же он увидел у приветливого хозяина «великолепные картины, в особенности старых фламандских мастеров Ван-Эйка и Мемлинга». Оценил совершенство красок, перспективу, четкость и ясность форм, отработанность деталей и глубокий смысл полотен. С не меньшим восхищением он рассматривал гравюры с изображением Кёльнского собора, которому Буассере посвятил ряд специальных исследований. Конечно же, Якоб побывал в библиотеке, осмотрел недавно подаренные ей ценные книги и, к великой радости, обнаружил среди них северные саги, которые могли бы пригодиться ему и Вильгельму для исследовательской работы. Таким образом, во время этого путешествия на Запад Якоб не только выполнял миссию секретаря посольства, но и, как истинный ученый, интересовался искусством и литературой — всем, что может стать в мирные дни предметом его исследований.

другое. Терминология постепенно  усваивается.  Все что делает компьютер - он

Следующая остановка — Карлсруэ. Вновь с восхищением осматривает он архитектурный ансамбль города, где дома «необыкновенно уютны и милы». Воспользовавшись случаем, Якоб навестил поэта Йоганна Петера Хебеля, известного своими «Алеманскими стихотворениями» и книгой «Сокровища рейнского друга дома», чей талант отметил Гёте. Расхаживая взад-вперед перед гостем в аккуратно прибранной комнате, Хебель курил трубку и тепло говорил о древнедатских песнях, изданных Вильгельмом, — он прочитал их трижды. Само собой разумеется, что в Карлсруэ Якоб осмотрел местные библиотеки и книгохранилища. Среди пятисот монастырских рукописей ему удалось отыскать целиком рукопись на пергаменте «Титурель» из эпического цикла о Парцифале.

ни во что  не  въезжает. Ты можешь  его чем-нибудь  озадачить, и он  на тебя

ополчится. Тебе решать, поладите вы  или нет. Кроме того, он может ошизеть и

Тем временем Вильгельм из Касселя писал брату о домашних делах: хотя стол Якоба, заваленный бумагами, и выглядит осиротевшим, он продолжает и в отсутствие брата начатую вместе работу. С нетерпением следит за новостями и надеется на скорое заключение мира.

начать выделывать диковинные кренделя. Он ловит вирусы, ломается, взрывается

А Якоб уже был на пути в Базель через Фрейбург. Даже на промежуточных остановках успевал он просмотреть все самое значительное, интересное, сделать нужные записи. Во Фрейбурге побывал в кафедральном соборе — очень понравились витражи и роспись алтаря. В Базеле вновь столкнулся с действительностью, напомнившей ему о войне, — пестрая толчея солдат на берегу Рейна.

и  т.д.  Так  или  иначе, сегодня мне кажется,  что чем  меньше я  напишу  о

В холодные январские и февральские дни Якоб вместе с посланником ехали в запряженном лошадьми экипаже по чужой стране. Эта дипломатическая поездка, конечно же, была небезопасной — не раз он становился свидетелем политических и военных событий, пока войска медленно приближались к Парижу.

компьютере, тем лучше.

Прибыв во Францию, Якоб и там находит время, чтобы побывать в библиотеках, отыскать среди множества рукописей нужное, ценное, и опять верил, что придет время и они пригодятся ему.

     Любопытно,  что сделалось  с тем чокнутым  французским репортером,  что

В это время он пишет брату письма, полные сочувствия к населению, пострадавшему от войны. В феврале 1814 года из Лангр: «Местность и так бедная, да еще проходящие солдаты обирают... Вообще же большинство военнопленных отпускают домой». В другой раз: «Только что прибыли пленные, в большинстве своем совсем молодые ребята. Здесь опять похолодало, и сердце обливается кровью, когда видишь, как они страдают от мороза и голода». И еще: «В Бар и Труа нищета ужасная. Большинство деревень опустело, на дорогах мы видели раздетые трупы людей, сторожевые костры и горящую деревню». Или: «Нужно видеть собственными глазами, что приходится испытывать солдату. Самое ужасное — болезнь, госпиталь и плен. За местечком Комбофонтен я на днях видел молодого австрийца, умиравшего прямо посреди дороги, по которой шли войска, и солдаты обходили умирающего. Мимо проходили равнодушные люди, а он умирал под открытым небом, и никто не знал, будет он хотя бы похоронен или нет. Говорят, в Бар непогребенные трупы вызвали эпидемию, похожую на чуму; в этом несчастном городе сейчас осталось всего тридцать или сорок обитаемых домов».

брал у меня интервью в Париже много лет  назад? С тем малым,  что пил  виски

как  большинство  мужиков  пьют  пиво?  И  по  мере  опустошения  бутылки он

Якоб устал от бесконечных переездов, приходилось заниматься сущими пустяками, и не было возможности сосредоточиться на серьезной работе. Да, никак нельзя было сказать, что жизнь разъезжего секретаря нравилась ему. Беспокоился он и о младших братьях, участвовавших в походе. Как и все, кого война вырвала из привычной колеи, он страстно желал и надеялся на скорейшее наступление мира.

становился все  просветленней и интереснее. Вероятно, он умер. Я привык пить

«Самое главное, чтобы был достигнут подлинный мир, — стаким же настроением писал в те дни и Вильгельм известному германисту Георгу Фридриху Бенеке. — Кроме царства небесного, все остальное достанется нам как есть, и мы всерьез займемся нашим собственным хозяйством, чтобы с радостью в сердце наверстать упущенное за время войны».

по  15  часов  в  день,  но  в  основном  пиво  и  вино.  Я  уже должен  был

Страшные картины войны сопровождали Якоба и на последнем участке пути к Парижу. «Самым ужасным, — писал он брату, — на этой дороге для меня было множество вырытых из земли трупов, лежавших прямо на дороге. Один из них был голый, как мумия, с вытянутыми руками, а люди проходили мимо, не бросив даже горсти земли. Насколько чище и правильнее были, в общем-то жестокие, обычаи у древних народов. Так, у Гомера убитых после боя сжигали, а пепел аккуратно собирали и уносили с собой. Родственники того погибшего все еще считают его живым и еще не скоро получат весть о его смерти. И никогда не узнают о его ужасной гибели».

преставиться. Так и будет. Неплохо об этом поразмыслить. Я прожил странную и

Наконец в один из апрельских дней 1814 года Якоб Гримм прибыл в Париж. Девять лет прошло со времени той поездки, когда он приехал обследовать для своего учителя Савиньи библиотеки. Сейчас Якоб прибыл во французскую столицу с иной миссией — секретаря посольства. Прибыв в Париж, Якоб, к великой своей радости, узнал, что его младшие братья Карл и Людвиг живы.

запутанную  жизнь, по  большей  части ужасную,  совершенно  монотонную.  Но,

Служба в посольстве не отнимала много времени, и все свободные часы Якоб проводил в библиотеке. Ему удалось на сей раз обнаружить рукопись Вальтариуса (Вальтера) с неизвестным предисловием и еще несколько рукописей с текстами животного эпоса. Сказками о животных, например латинскими элегическими стихами о волке и лисе, он занимался и раньше. Тут Якоб чувствует себя в своей стихии. В отличие от сегодняшних ученых, которые имеют возможность сфотографировать первоисточники, Якоб строка за строкой переписывал по-латыни. Пребывание в Париже было ограничено — поэтому надо было спешить. В течение трех недель он переписал около семи тысяч стихов. Но это не было простое механическое переписывание — переписывая, он глубже знакомился с текстом и почерком писца.

по-моему, благодаря этому я  протащил себя через дерьмо, что и сыграло роль.

30 мая 1814 года наконец был заключен мир. Якоб распрощался с Парижем. В это время в Вене шла подготовка к конгрессу. И Якоб вместе с гессенской делегацией должен был принять в ней участие. Но, поскольку открытие конгресса перенесли на более позднюю дату, появилась возможность на некоторое время съездить в родной Кассель.

Оглядываясь назад, я думаю, что демонстрировал смесь  крутости и  класса вне

12 июня в 5 часов утра карета выехала из Парижа. Через Эперней, Шалон, Верден прибыли в Мец, где по старой привычке Якоб сразу же отправился в библиотеку; в ней было добрых шестьсот томов рукописей, но каталог отсутствовал. Пришлось просматривать том за томом, чтобы определить, есть ли в них интересный для него материал. В Страсбурге он также просмотрел всю библиотеку в поисках нужных рукописей, ему удалось особенно точно сверить текст «Бедного Генриха». Здесь он осмотрел архитектурные памятники — понравился Страсбургский кафедральный собор: «Собор поистине удивительный, и на него невозможно наглядеться!»

зависимости от  того, что происходило. Помню, ребята из ФБР на говно изошли,

везя меня в неизвестном направлении.

В начале июля 1814 года Якоб прибыл в Кассель и нашел там большие перемены. Еще в начале года в Кассельской библиотеке освободилось место второго библиотекаря, и Вильгельм подал прошение. Ему было 28 лет, и в ученом мире его имя уже достаточно известно. Он получил место, правда, не библиотекаря, а секретаря, к тому же нижеоплачиваемое. После принятия присяги на новом месте Вильгельм, как было положено, нанес визит курфюрсту. Каждый день в отведенные часы он находился в библиотеке: проверял книжные фонды, регистрировал и каталогизировал поступившие книги, которых было немало. С коллегами сложились хорошие отношения, да иначе и не могло быть — ведь характер у него был покладистый. Пока Якоб находился во Франции, Вильгельм, возвратившись домой со службы, продолжал начатую совместно работу. Трудился над вторым томом сказок, материал для которого набирался гораздо быстрее, чем для первого. Одновременно Вильгельм следил за выходом «Старшей Эдды» и вел переговоры с издателем и типографией.

     - ЭЙ, ДА ЭТОТ ПАРЕНЬ ДОВОЛЬНО КРУТ, - злобно проорал один из них.

     Я даже не спросил, за что меня взяли или куда мы  едем. Меня это просто

Еще одна забота была у Вильгельма — переезд на новую квартиру. Хотелось, чтобы после возвращения из Парижа Якоб в новой квартире обнаружил прежнюю, знакомую обстановку и мог спокойно продолжать работать. Конечно, если служебные дела будут оставлять для этого хоть какое-то время. Чем же была вызвана эта необходимость перемены жилья? Во-первых, в центре города со старыми домами и узкими улочками постоянно была угроза пожара. А братья особенно беспокоились за сохранность книг и собранных рукописей. Мог погибнуть труд многих лет. Во-вторых, денежная стесненность. Братья располагали очень скромными доходами. Как тогда было принято, они просили домовладельца снизить плату за квартиру, но хозяин дома не соглашался. За эти же деньги в новом квартале города можно было снять целый этаж с великолепным видом на сады и горы. Конечно, нелегко было расстаться со старой квартирой: уютно, все расставлено по вкусу. К тому же в этом доме жила и умерла их матушка. Непросто было перевезти все книги и расставить на новом месте, а также домашний скарб, прежде перебрав и отбросив ненужное, лишнее. Наконец после всех сомнений Вильгельм снял третий этаж в доме, которым заканчивалась Вильгельмсхёер Аллее; дом выглядел богато, а стоил при этом недорого. Аккуратный всегда и во всем, Вильгельм тщательно просмотрел все старые книги и записи, оставшиеся еще от деда и отца. Интересовавшие его бумаги — а их скопилось немало — он сложил в выдвижной ящик стола. Тогда он как бы положил начало семейному архиву.

не волновало. Еще один ломтик от бесссмысленного пирога жизни.

В новой квартире Вильгельм прежде всего установил и отремонтировал книжные шкафы и стеллажи. Домашним хозяйством занималась Лотта. Наконец в доме по Вильгельмсхёер Аллее все было расставлено в должном порядке, и Вильгельм смог написать Якобу следующее: «Дом тихий, похожий на деревенский, с великолепным видом в вечернюю пору, просторный — в нем столько же места, сколько и в старом, даже, может быть, больше. А поскольку везде теперь порядок, то я во многом даже выиграл, например, мне удалось выделить каморку для одних только старых книг, пакетов, нашей «Песни о Гильдебранте» и т. д. Я буду рад, если тебе все это понравится». С почти женской тщательностью Вильгельм создавал уют в новом доме.

     - Погодите-ка, - отозвался я, - мне страшно.

     От этого они должны были почувствовать себя лучше. По мне, так они были

Якоб вернулся в Кассель уже в новый дом, где все было готово к его приезду. До отъезда на Венский конгресс оставалось несколько недель. И Якоб с ощущением того, что он снова дома, что рядом дорогие его сердцу брат и сестра, сел за письменный стол. О своем настроении в это время он писал Бенеке: «Я работаю, как обычно, без отдыха и доволен жизнью — мои книги, слава богу, вернулись невредимыми и сейчас со мной. Встреча с ними, прежние исследования, оживление, которое царит в Германии, — все так захватывает меня, что я и не думаю о будущем». Целиком поглощенный творчеством, в те дни он не думал о дальнейшей дипломатической службе в Вене и признавался Паулю Виганду: «Видел бы ты, сколько у меня здесь работы: Эдда, «Бедный Генрих» и второй том сказок должны быть подготовлены к печати; о том же, что я привез с собой, не могу пока даже думать».

инопланетными созданиями. Мы не  могли установить контакт. Странно. Я ничего

не ощущал. Для меня это было в порядке  вещей, но странновато в общепринятом

Во время Венского конгресса

понимании. Я видел только  руки, ноги и головы, которые  были забиты  всякой

всячиной, у кого чем. Я не искал справедливости  и логики. Я  их сам никогда

Приближалась осень 1814 года, и Якоб с сожалением оставляет свой письменный стол в Касселе, чтобы отправиться в Вену. Мелкие немецкие государства, естественно, тоже хотели быть представлены на конгрессе — так Якоб оказался в качестве секретаря посольства гессенского курфюрста в Вене. И опять он проделывает долгий путь в экипаже через Марбург, Франкфурт, Ашаффенбург, Ханау — город, в котором он родился. Ему весьма понравился Вюрцбург с высокими каменными домами, в особенности резиденция Нойманна: «Великолепный дворец со знаменитой лестницей, красивой и импозантной формы на итальянский манер». К дворцу примыкал сад, «прелестный и чистый». Особое восхищение вызвал Нюрнберг с его длинными стрелами — улицами и законченным городским ансамблем. В Регенсбурге он нашел «прекрасным собор и широкий Дунай». От Регенсбурга их путь лежал вниз по Дунаю. Крупных судов, конечно, в то время еще не было. В каюте сидели четверо делегатов: наследный принц, два графа, один из которых, граф Келлер, был главой гессенской делегации, и Якоб Гримм. Каюта была так мала, что четверо пассажиров едва в ней разместились. Рядом была еще меньшая каюта — для трех слуг. Кроме этих пассажиров, на борту находились еще шкипер со своим помощником и несколько парней, помогавших грести. Путешествие было не из приятных. Разговоры с дипломатами были Якобу не по душе, к тому же он почти поссорился с наследным принцем, «который с обычной глупостью обрушивался на якобинцев». Куда приятнее было оставаться на палубе и любоваться меняющимися картинами побережья. Позже он записал свои наблюдения: «Когда сзади всходила луна, вода в красном закате солнца была неописуемо красивой, похожей на расплавленное серебро. И в это время мы как раз проплывали мимо известного дунайского водоворота, из воды выступают одинокие скалы, возле которых вздымаются волны». Или: «Местность вокруг Линца — одна из самых прекрасных, которые я видел, в особенности красивы очертания далеких гор...»

не ведал. Может, поэтому и не писал ничего с  социальным подтекстом. По мне,

так  порядок  вещей никогда  не  изменится, неважно  что ты там  нахимичишь.

В конце сентября 1814 года Якоб прибыл в Вену. Здесь он оставался до июня 1815 года. Столичный город, широко раскинувшийся с пригородами, произвел на него сильное впечатление. Он дивился центру города с его богатой архитектурой и оживленному движению на узких улочках. Неприятным, пожалуй, было лишь то, что вместе с графом его поселили далеко на окраине, в то время как конгресс проходил в центре. На дорогу уходило много времени.

Невозможно  воздействовать на  объект, находясь вне  системы его  координат.

На дипломатической арене он был, конечно, фигурой скромной, своего рода статистом, но с большим интересом следил за работой конгресса. На конгрессе должно было определиться новое устройство Европы после падения Наполеона. Наряду с представителями великих европейских держав, подписавших парижский мирный договор, присутствовали здесь и другие дипломаты. Представители около двухсот государств, городов и других владений: коронованные особы, умудренные опытом государственные деятели, послы в сиянии славы — общество весьма пестрое.

Этим ребятам хотелось, чтобы я  выказал  страх, они к  этому привыкли. Я  же

Якоб писал о начале работы конгресса: «Прежде чем допустить нас, великие вначале договариваются между собой; поэтому все искусство пока состоит в том, чтобы слушать, хотя должно было бы быть по-другому. Праздников и представлений хватает; если бы знать, что все завершится удачно, то можно было бы участвовать в них с легким сердцем; хотя у меня и есть билет, я не пошел сегодня на бал-маскарад, устроенный для десяти тысяч гостей».

испытывал отвращение.

Конгресс веселился!

     Сейчас я  хожу на компьютерные  курсы. Все к  лучшему. Играть словами -

моя единственная забава. Столько удивительного за сегодня. Классика по радио

Якоба не интересуют перипетии и хитросплетения игры вельмож и преданных им слуг. В одном из писем Вильгельму он писал: «О конгрессе много хорошего говорить не приходится, так как: 1) пока еще ничего не происходит, 2) если что и происходит, то тайно, по мелочам, буднично и вяло, как будто нам и не предстоят великие времена. Любой вопрос вызывает предварительный вопрос, а тот — еще один, и они все больше запутываются, в то время как наши нужды и потребности настолько ясны, что, говоря по чести, если бы дали слово невинному ребенку, то даже он нашел бы верные слова. Сколько же слов было пущено на ветер пустыми и ограниченными людьми, стоящими наверху». Якоб писал брату, как недоволен он этой игрой, мелкими интригами, тем более что после наполеоновской эпохи он надеялся на более великодушный подход к решению многих вопросов. Ему была в тягость такая жизнь в Вене, когда помимо воли приходилось натягивать на себя фрак и сапоги. Жаль было потерянного времени. Тяготило общество жадного и болтливого посланника.

не слишком хороша.  Думаю,  я  прервусь  и  пойду немного  посижу с  женой и

Дипломатическая служба вызывала у него отвращение. Уже через три месяца, в конце декабря 1814 года, он писал: «Месяц, другой — куда еще ни шло, но не дольше. Я стремлюсь с честью выйти из этого положения и хочу поэтому дождаться окончания конгресса, чтобы не навредить себе в будущем». Было ясно одно — он должен терпеть, чтобы не лишиться расположения своего курфюрста.

кошками. Никогда не дави на мир,  не  насилуй  его. Блин, ведь на самом деле

А в это время Наполеон покидает остров Эльба, высаживается во Франции и вновь овладевает государственной властью. Началось вторичное царствование Наполеона, продолжавшееся сто дней, до битвы при Ватерлоо, которая положила конец его господству. На этот раз он был сослан на остров Святой Елены.

нет никакого противоборства. Конкуренция ничтожна. Ничтожна.

Но конгресс продолжал заседать!

     10/14/91 12:47

Якоб, используя свои знания, хотел хоть чем-то быть полезным конгрессу. Он пишет статьи для газеты «Rheinischer Merkur», принадлежавшей Йозефу Гёрресу, и излагает в ней свои взгляды по некоторым вопросам. Но всякий раз ему приходилось признаваться в бесполезности подобных усилий: «Насколько бессмысленна и абсурдна вся эта жизнь и все эти дела! Они молотят пустую солому и понимают это, но в то же время берут новый, точно такой же сноп и мужественно принимаются снова за работу».

     Само  собой,  на  ипподроме  попадаются  подозрительные  типы.  Есть, к

Размышляет он и над поведением некоторых выдающихся личностей конгресса. Князя Меттерниха он называет «тонким, по-французски искусным государственным деятелем, который хорошо относится к Австрии, а Германию ставит только на второе место». Князь Гарденберг, по его мнению, с «уверенным, спокойным самообладанием представляет интересы Пруссии»; Вильгельма фон Гумбольдта он характеризует как «очень знающего человека»; министр Штейн «отличается чистотой своих намерений в отношении Германии, деловитостью и респектабельностью». С сожалением Якоб обнаруживает, что здесь, в Вене, кажется, забыли, «кому обязаны победой и спасением».

примеру,  парень,  который  торчит там почти все  дни напролет.  Похоже,  он

никогда не  выигрывает. После каждого заезда он в смятении визжит  по поводу

Как секретарю посольства Якобу приходилось, по его же словам, «исписывать массу ненужных бумаг». Но и в эти венские месяцы он находит время для научной работы, подолгу бывает в библиотеке, отыскивая нужные рукописи; переписал часть средневекового поэтического цикла «Вольфдитрих». Особый интерес он проявлял к рукописи о Нибелунгах, находившейся в частных руках. Ему удалось получить на короткое время эту древнюю рукопись и установить, что многие части еще не опубликованы и не использованы для научных целей. Но смог переписать лишь частично, поскольку владелец манускрипта опасался, что снятие копии с оригинала уменьшит его материальную ценность. Сделал также выписки из попавшей ему в руки книги басен.

лошади, пришедшей первой:

Венский период оказался для Якоба весьма плодотворным. В частности, он смог здесь выпустить свою книгу «Священный путь и священный столб», а также сборник старинных испанских романсов. «Мои испанские романсы, — писал он домой, — перевалили за 300 страниц, печатаются весьма хорошим шрифтом, грамотно и на прекрасной бумаге; вообще я очень верно сделал, взяв их с собой». Он рассчитывал во время пребывания в Вене только считать корректуру, но задержек никаких не случилось, и книга вышла еще до его отъезда. Здесь же он смог заняться изучением славянских языков; познакомился со многими крупными учеными.

     - ВОТ КУСОК ГОВНА!

Вильгельм в это же время один продолжает редактировать номера журнала «Altdeutsche Walder», на его долю выпадает весьма кропотливый труд по чтению корректур Старшей Эдды и «Бедного Генриха». Отдавая дань признания заслуг брата в их появлении, Якоб в одном из писем писал: «Мне очень жаль, что тебе приходится сейчас одному нести все тяготы, а также редактировать Эдду, «Walder» и «Бедного Генриха», я часто думаю о тебе и от души хотел бы помочь. Но должен тратить свое время на переписку дипломатических бумаг; только за прошлую неделю переписал 21 лист — и все бесплодная, напрасная, бесполезная работа». И старания Вильгельма были вознаграждены. Книги появлялись одна за другой, имена братьев Гримм все чаще звучали в литературном мире.

     И продолжает голосить на предмет того, что эта лошадь никогда не должна

была победить. Проходит добрых пять минут. Часто лошадь делает 5 к 2, 3 к 1,

В апреле 1815 года скончалась сестра матери, камеристка при дворе курфюрста в Касселе — Генриетта Циммер. Как много доброго и хорошего сделала тетушка для братьев в их школьные и студенческие годы. Якоб и Вильгельм были глубоко опечалены этим известием. Совсем недавно вся семья отмечала шумно и весело день рождения отсутствовавшего Якоба, пили пунш за его здоровье. Была там и тетушка Циммер. В честь своего племянника она надела бриллиантовые кольца, захватила в футляре портрет своей сестры — матушки Гримм. И как радовалась она тогда за своих племянников, которые, несмотря на тяжелые годы, получили хорошее образование. И вдруг ее не стало. Она болела всего лишь три дня, ее болезнь посчитали за безобидное катаральное воспаление. Накануне вечером она еще смеялась и все повторяла, как она рада за сыновей своей сестры. На следующий день она умерла от отека легких, или, как тогда говорили, от «удушья». Вильгельм подошел к ее постели — она только что скончалась. Потом ее украсили цветами. Светило утреннее солнце, и многие пришли, чтобы еще раз взглянуть на добрую женщину и проститься с ней. Заботу о похоронах взяла на себя курфюрстина, она же великодушно оплатила все расходы, так как знала, что семья Гримм не в состоянии это сделать. С большим участием просила она братьев впредь обращаться к ней со всеми своими заботами так же, как они до сих пор приходили к своей тетке. В доказательство своей милости она подарила младшему брату Людвигу Эмилю шестьсот талеров, чтобы он мог продолжать свое образование.

7 к 2. Такая лошадь должна что-то  показать, иначе ставки взлетят. Но нашему

джентльмену это до фени. И  не дай  Бог он пропустит фотофиниш. Он на полном

Якоб, узнав о кончине тетушки, писал брату: «Она была так добра к нам — сама любовь». И как бы рассуждая: «Наша семья прямо-таки вымирает, у нас не осталось больше родственников; немного лет пройдет еще, и все мы вместе с нашей любовью, заботами и хлопотами превратимся в холмик земли; сейчас я ощущаю такую привязанность к тебе, что даже не могу представить, что бы я делал без тебя. Но, может, небо даст нам еще некоторое время побыть вместе. Пожалуй, в последние годы у меня все чаще стали появляться грустные мысли».

серьезе вспыхивает из-за этого.

«Грустные мысли» тридцатилетнего молодого человека, навеянные смертью доброй женщины... Но смерть тетушки в то же время укрепила Якоба в решении отказаться от бесполезной деятельности секретаря гессенского посольства и заняться только важными для него вопросами. «Этот беспорядочный, в любом отношении неприятный для меня образ жизни, — признавался он, — в конце концов подорвал бы мои силы и погубил меня, если бы мне еще долго пришлось продолжать в том же духе.

     - ЁБ ТВОЮ ЗА НОГУ! ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!

Я твердо решил вырваться отсюда и положиться на господа бога, как это было до сих пор».

     Понятия не имею, почему его не ограждают от ипподрома.

Якоб направил курфюрсту письмо с просьбой освободить его после Венского конгресса от обязанностей секретаря посольства.

     Другого парня я однажды спросил:

     - Слушай, на что он живет?

Наконец в июне 1815 года эта бесконечно долгая конференция закончилась. Австрия возвратила себе большую часть областей, потерянных за последние десятилетия. Пруссия снова продвинулась к Рейну, но так и осталась разделенной на две территории, между которыми вклинились Гессен и Ганновер. Теперь на немецкой земле существовало тридцать девять суверенных государств и свободных городов, которые согласно Венскому федеральному акту от 8 июня 1815 года образовали Германский союз. Немцы, участвовавшие в освободительных войнах, такими результатами Венского конгресса, конечно же, были недовольны: одни хотели более централизованной формы Германского союза, с сильной властью; другие же вновь требовали от коронованных правителей принятия конституций, гарантирующих народу право участия в государственной жизни. Эти два течения — национальное и либеральное — определяли историю на протяжении последующих десятилетий.

     Я видел их как-то беседующими.

Якоб Гримм тоже надеялся, что решения Венского конгресса будут способствовать объединению Германии, но, увы, этого не случилось. Не теряя времени, как можно быстрее надо возвращаться в Кассель, к братьям, к сестре!

     - Одалживается, - ответил тот мне.

Вильгельм Гримм в это лето путешествовал по Неккару и Рейну — романтическим в те времена рекам, с горами и замками по берегам; любовался в Гейдельберге, как когда-то его брат, собранием картин Буассере.

     - И еще не пустил по миру кредиторов?

Якоб, завершив венскую одиссею, возвратился в Кассель. Некоторое время он еще обсуждал с родными двусмысленные результаты Венского конгресса, но постепенно внимание и поддержка домашних успокоили его.

     - Он находит новых. Знаешь его любимое выражение?

     - Нет.

В сентябре 1815 года он писал своему другу Августу фон Гакстгаузену: «Я хорошо понимаю твое мрачное настроение из-за положения дел в нашем обществе; порой я чувствую себя точно так же, личное при этом забывается. Только мы в нашем стремлении к самому возвышенному и лучшему ежедневно сталкиваемся с посредственными людьми, не желающими это понять; так давай же, дорогой Гакстгаузен, сохраним хорошее расположение духа; ведь большинство правительств Германии еще не освободилось от старой, липкой гнили; дай время созреть и взять силу лучшим убеждениям, ведь в один день это произойти не может. Мы прочно стоим на земле и поэтому не должны все воспринимать слишком всерьез и близко к сердцу, а должны каждый на своем месте добросовестно содействовать тому, чтобы все шло по правильному пути».

     - \"Во сколько там банк открывается?\"

Вскоре после возвращения домой Якоб должен был, подчиняясь приказу, снова отправиться в Париж, вторично занятый союзниками. Здесь ему надлежало определить, какие рукописи попали в Париж во время военных событий, а также выполнить ряд дипломатических поручений своего курфюрста. В этой поездке он познакомился с советником верховного суда Эйххорном, ставшим впоследствии прусским министром по делам образования и культов.

     Полагаю,  он просто хочет присутствовать на  ипподроме, каким  бы то ни

было образом, просто  быть  там.  Ипподром что-то  значит для  него, если он

Находясь в Париже с дипломатической миссией в октябрьские дни 1815 года, Якоб вновь, и теперь уже твердо, решил покончить с этой карьерой и заняться любимой работой в тиши кабинета.

ходит сюда,  продолжая проигрывать. Это пристанище. Безумная мечта. Но здесь

И вот как гром среди ясного неба — официальное письмо из Касселя, в котором сообщалось, что он включен в состав гессенской делегации на сессию Германского союза во Франкфурте. «Я ни за что больше не останусь на дипломатической службе, — заявил Якоб, — и, безусловно, сегодня же напишу об этом курфюрсту». С помощью курфюрстины все удалось уладить. Главное, что курфюрст при этом не был оскорблен. Более того, Якоб мог просить другое, более подходящее для себя место. Он надеялся получить в Касселе место архивариуса или в библиотеке, где Вильгельм работает секретарем. Вывший ее руководитель Штридер скончался в 1815 году — была вакансия.

не живет скука.  Шальное местечко. Каждый считает, что ангел-хранитель  есть

В декабре 1815 года, закончив все дела в Париже, Якоб возвращается почтовым экипажем через Брюссель в Кассель. Почти два года странствовал он по Франции и Австрии, был в Париже и Вене, и вот наконец переступил порог родного дома. Братья опять были вместе!

только  у него. Тупые, потерянные  эгоисты. И я  - один  из них. С той  лишь