На Востоке поэты обычно избирают себе псевдоним. Низами, Физули, Вагиф — это не настоящие имена поэтов, а их псевдонимы. Ахундов избрал своим псевдонимом простое, но многозначительное слово: Сабухи.

Сабухи, Сабухия — утреннее питье, похмелье. Почему Ахундов выбрал такой псевдоним? Он хотел символически выразить свое состояние после долгого сна, свое отрезвление, пробуждение. Иносказательно он хотел назвать себя отрезвляющим напитком, человеком Утра, \"ранним\".

Такое объяснение дает и журнал \"Московский наблюдатель\" в своем примечании К переводу элегии Ахундова, напечатанной в 1837 году. \"У восточных поэтов есть обычай сверх настоящего имени принимать поэтическое, как в Римской Аркадской академии Сабухи (ранний) — имя сочинителя Мирзы Фехт-Али [39] Ахундова\".

И Ахундов действительно был для азербайджанского народа человеком Утра, разбуженным грохотом и шумом шагающего века.

\"Элегическая касыдэ\" как бы говорила, что Пушкина оплакивали не только русские, но и другие народы, что весь передовой Восток оделся в траур, скорбя о понесенной утрате.

Перевод элегии был сделан самим Ахундовым и послан в редакцию журнала \"Московский наблюдатель\". Она была напечатана в XI книге журнала с редакционной старей, которая назвала ее \"прекрасным цветком, брошенным на могилу Пушкина\". \"Мы от души желаем успеха замечательному таланту, — писала редакция, — тем более, что видим в нем такое сочувствие к образованности русской\".

Только ли сочувствие? Только ли к образованности? Над этим вопросом стоит немного призадуматься. Если лучше изучить идейные взгляды молодого Ахундова, станет ясно, что здесь выражено не только сочувствие, но и глубокое сознание того, что только в дружбе и солидарности с русским народом народы Востока сумеют добиться своей свободы, своего культурного возрождения. И Ахундов не ошибся. Дальнейшая его жизнь покажет, что путь, избранный им, был правилен. Другого пути, ведущего к прогрессу, не существовало. \"Стон в стихах Сабухия\" звучал в унисон биению скорбного сердца великого русского народа.

В мае 1837 года была предпринята военная экспедиция к мысу Адлер. В экспедиции участвовали Бестужев и Ахундов. Во время стоянки в Сухуми Бестужев перевел прозой \"Элегическую касыдэ\". Перевод долгое время хранился в архиве Ахундова и только в 1874 году был опубликован в журнале \"Русская старина\". По роковому стечению обстоятельств перевод элегии оказался последней работой А.А. Бестужева. Через три дня писатель был убит в стычке с горцами.

10

Высокие, вечно покрытые снегом горные вершины Кавказа лежали между Россией и Азербайджаном. Когда-то в древние времена кочующие племена не могли их преодолеть. Но Россия проложила путь к южным землям, и огромный мост, перекинутый через пенистые и бурные горные реки, глубокие ущелья и громады скал, устремленных к небу, соединил народы. Царизм угнетал их, душил, железным сапогом топтал их плодородные поля. Но народы мечтали о дружбе, мире, свободе. Лучшие сыны их протягивали друг другу руки, и дружеское пожатие говорило о братстве и союзе. Они вместе ненавидели царских палачей и, словно сговорившись между собой, пели созвучные песни. И не случайно, что в то время, когда Ахундов писал свою элегию на смерть русского поэта, мрачное петербургское небо прорезали гневные и пламенные стихи нового гиганта русской поэзии Михаила Юрьевича Лермонтова. Многострадальная судьба поэта привела его в Грузию. \"Изгнанный из страны родной\", Лермонтов был определен в Нижегородский драгунский полк, стоявший в это время в Кахетии.

В полку он встречался с грузинскими офицерами, бывал в Цинандали, в родовом имении грузинского поэта Александра Чавчавадзе. Чарующая красота Грузии, полная своеобразия жизнь народов Кавказа вдохновили поэта на создание прекрасных поэтических произведений. С глубоким интересом изучал Лермонтов жизнь и людей Кавказа и воспевал его со страстной любовью:

Как сладкую песню отчизны моей,

Люблю я Кавказ!..



Здесь, на Кавказе, Лермонтов подружился с ссыльными декабристами, с поэтом А. Одоевским, памяти которого он впоследствии посвятил стихотворение:

Я знал его: мы странствовали с ним

В горах востока, и тоску изгнанья

Делили дружно…



10 октября 1837 года в Тифлисе состоялся царский смотр полкам, принимавшим участие в летней экспедиции против горцев. В параде участвовали четыре эскадрона Нижегородского драгунского полка. С берегов Черного моря в Тифлис возвратился отряд главноуправляющего Грузией, в котором служил и Мирза Фатали Ахундов.

Таким образом, Лермонтов и Ахундов одновременно находились в Тифлисе. В этом городе Лермонтов встречался с Александром Чавчавадзе, двери дома которого \"всегда были открыты для бесконечного множества родных, друзей, знакомых\". Здесь \"веселились, пировали, плясали досыта\". Частыми гостями Чавчавадзе бывали юный поэт Николоз Бараташвили, Бакиханов, Ахундов.

Здесь, у Чавчавадзе, Ахундов мог встретиться с ссыльным поэтом.

Да и трудно было Ахундову не встретиться с Лермонтовым в Тифлисе, где многие знали друг друга в лицо [40].

Элегия Ахундова на смерть А. С. Пушкина ходила по рукам, и можно с уверенностью сказать, что она была хорошо известна всему литературному Тифлису. Сам Лермонтов был выслан на Кавказ в связи со стихотворением \"Смерть поэта\". Совершенно естественно, что одно это обстоятельство могло толкнуть двух поэтов друг к другу. Они не могли не искать встречи: их объединяла общая любовь к памяти Пушкина.

Молодой Ахундов уже тогда был известен в Тифлисе своим блестящим знанием восточных языков. Именно к нему, как прекрасно знающему Восток, мог обратиться Лермонтов, выразивший желание изучить азербайджанский язык. \"Начал учиться по-татарски, — пишет Лермонтов из Тифлиса С.А. Раевскому, — язык, который здесь, и вообще в Азии, необходим, как французский в Европе\". Лермонтов много ездил по Кавказу. \"С тех пор как я выехал из России, — сообщает он в том же письме к Раевскому, — поверишь ли, я находился до сих пор в беспрерывном странствовании, то на перекладной, то верхом; изъездил Линию всю вдоль, от Кизляра до Тамани, переехал горы, был в Шуше, в Кубе, в Шемахе, в Кахетии, одетый по-черкесски, с ружьем за плечами; ночевал в чистом поле, засыпал под крик шакалов, ел чурек, пил кахетинское даже…\"

В черной бурке, накинутой на куртку с красным воротничком, на гнедом кавказском коне, по неустроенным, крутым проселочным дорогам путешествовал русский поэт. Через плечо была перекинута черкесская шашка на кабардинском ремне с серебряным Набором. За спиной, в чехле, висело походное ружье. Он ехал и ночью и днем, не страшась случайных встреч, отстреливаясь от отрядов лезгин, нападавших на азербайджанские земли. Он \"ел чурек\", испеченный в азербайджанских тендирах [41]. Это было в холодные и дождливые осенние дни 1837 года.

Русского поэта увлекли и очаровали красота и богатство азербайджанского языка. Он обратился к живой народной речи, к устному народному творчеству. Поэт записал чудесную сказку \"Ашуг-Гариб\", широко популярную в Азербайджане, которую назвал \"Ашик-Кериб\". Она привлекла его не только богатством лирических красок, но и своим содержанием: Михаил Юрьевич был таким же странником, гарибом, каким был герой этой азербайджанской сказки.

И русский гариб проникся глубоким уважением к народам Закавказья, чья жизнь, природа, поэзия так пленили его сердце. Услышанные в Азербайджане и Грузии народные слова он использовал во многих своих замечательных творениях. Новые темы, новые мотивы еще более обогатили творчество русского поэта.

11

По долгу службы Ахундов выполнял самые разнообразные поручения колониальных властей. Он участвовал в разборе крестьянских дел, занимался размежеванием земель, бывал в Карабахе, в Гурии, на турецкой и иранской границах, вел переписку с горцами, переводил прошения, жалобы, справки, беспрерывно поступающие в департамент, командировался в отдаленные районы Закавказья, принимал участие в самых разнообразных делах. Находясь в командировках, он \"отлично исполнял все возложенные поручения\" — так записано в служебном формуляре М.Ф. Ахундова.

Служебная карьера его складывалась более или менее удачно. В 1840 году, после долгих представлений, Ахундов, наконец, был утвержден штатным письменным переводчиком. Служебная деятельность невольно знакомила его с жизнью крестьян и беков, с положением народных масс. Природная любознательность, серьезное стремление к образованию и культуре \"мешали Ахундову сделаться просто чиновником. Попадая в незнакомую обстановку, он быстро начинал ориентироваться в ней, выкраивал для себя свободное время, в которое усовершенствовал знания русского языка, обогащал свой ум чтением многих книг самого разнообразного содержания, изучал русских и западноевропейских классиков, историю и географию европейских стран и России.

В 1841 году произошли большие изменения в колониальной политике царизма. Обеспокоенное крестьянскими волнениями царское правительство пошло на соглашение с азербайджанскими беками, которые постепенно превратились в опору царизма, в активных проводников его политики, Азербайджанские беки шли на службу в конномусульманские полки, их много было в Варшаве, Петербурге, они тесно соприкасались с русским бытом, бредили петербургским английским клубом. Но и бекское сословие не было единым в своих идейных устремлениях. Наряду с покорными слугами царизма постепенно зарождалась и оппозиционная дворянская группа, которая входила в тесное соприкосновение с прогрессивными кругами России. Общественное движение в Азербайджане принимало все более сложный и противоречивый характер.

Классовая ограниченность азербайджанских дворянских писателей, их умеренные задачи и примиренческое отношение к царизму, конечно, не могли удовлетворить Ахундова. Он искал самостоятельного пути борьбы за свободу и передовую культуру.

Ахундов проявлял большой интерес к научной и культурной жизни Тифлиса. Его очень часто можно было видеть на заседаниях Географического общества. Много времени у него отнимала и преподавательская деятельность. Вместе с Абовяном он немало сил отдавал Тифлисскому уездному училищу.

Скорбная, страдальческая жизнь Абовяна хорошо была известна Ахундову. Великий армянский просветитель-демократ Хачатур Абовян родился в 1805 году в селении Канакер, в семи километрах от Эривани, в когда-то знатной семье, связанной родственными узами с католикосом Армении Ефремом. Жизнь Абовяна во многом напоминала жизнь Ахундова. Десятилетним мальчиком он был отдан на воспитание в Эчмиадзинский монастырь. Любознательный и свободолюбивый мальчик задыхался в мрачных и тяжелых монастырских условиях. Он не раз делал попытки бросить учебу и бежать подальше от этих тюремных палат, от этого душного монастырского воздуха. Пять лет он мучился здесь, пока не закончил курс своего духовного образования. Еще с юных лет, проявляя незаурядные способности, Абовян хорошо изучил древнеармянский язык, близко познакомился с церковными сочинениями, с древними рукописями Эчмиадзина. В 1824 году в Тифлисе открылась первая армянская школа, и Абовян стал одним из ее воспитанников. Здесь он начал приобщаться к культуре русского народа. Вернувшись в Эчмиадзин, Абовян совершил вместе с профессором Дерптского университета Фридрихом Парротом смелое восхождение на Арарат. Вскоре, несмотря на противодействие армянского духовенства, Абовян оставил монастырь и отправился в Дерпт на учебу. \"Жить и умереть для отечества — вот задача, избранная мною с самых юных лет\", — писал он в своем диване. Здесь, в Дерпте, он еще больше полюбил русскую литературу, много общался с русскими студентами, неустанно изучал передовую науку.

Возвращение из Дерпта в 1836 году принесло ему новые огорчения. Он хотел служить родному народу, просвещать его, воспитывать армянских детей. Но все его попытки заняться на родине педагогической деятельностью получили самый решительный отпор со, стороны духовенства. В Тифлисе Абовян встретился с католикосом Карпецци, который, узнав, что он едет с рекомендательным письмом министра по делам нерусских исповеданий, гневно обрушился на него: \"С приказом едешь ко мне ты, отступник веры своей? Ты можешь только запутать сознание невинных людей, воспитывать их дело не твое!\" Жестокий фанатизм закрыл Абовяну все пути к народу. Он не имел ни крова, ни средств, ни поддержки. С большими трудностями ему удается устроиться в 1837 году в качестве исполняющего обязанности смотрителя Тифлисского уездного училища. Здесь, в училище, он и познакомился с Ахундовым, а затем с Мирзой Шафи.

Иногда величавыми лунными ночами он бродил по улицам вместе с Ахундовым. Они говорили об обуревавших их сомнениях, мечтали о будущем своих народов, слушали песни народных музыкантов. Вот на кровле небольшого дома, окруженный толпой любителей народной музыки, сидит ашуг Саттар. Это о нем писал русский поэт Я.П. Полонский:

Саттар! Саттар! Твой плач гортанный,

Рыдающий, глухой, молящий, дикий крик,

Под звуки чианур и трели барабанной

Мне сердце растерзал и в душу мне проник.

Не знаю, что поешь, я слов не понимаю.

Я с детства к музыке привык совсем иной;

Но ты поешь всю ночь на кровле земляной,

И весь Тифлис молчит, и я тебе внимаю, —

Как будто издали, с востока, брат больной

Через тебя мне шлет упрек иль ропот свой.



Саттар пел. И чем выше поднимался его голос, тем оживленнее становилась улица. На крышах домов со скорбной думой о жизни сидели бедные люди и внимали песне любимого ашуга. А рядом стояла мрачная и страшная тюрьма. К железной решетке тянулись закованные в цепи человеческие руки. В глазах стариков и юношей стояли безмолвные слезы: они плакали вместе с Саят-Новой, великим \"охотником мелодий\", песню которого пел Саттар. Даже солдаты, забыв о своих узниках, прислушивались к этой песне. А Саттар все пел. Голос его, могучий и страстный, звучал как набат, как суровый клич, как крик измученной человеческой души.

Смешавшись с толпой, задумчивые и печальные, слушали песню Саттара автор \"Ран Армении\" и создатель \"Элегической касыдэ\". Перед глазами Ахундова вставал весь объятый мраком фанатичный феодальный мир, где царствовали шахи и ханы, беки и моллы в чалмах, которым верил и подчинялся невежественный и безграмотный народ. Нет никаких законов, никакой управы над деспотичными правителями восточного мира. Всюду рабство, голод и нищета. Нет школ, нет промышленности, нет дорог, нет больниц, нет свободы. Он искал виновных, но не видел их. Ни Абовян, ни Ахундов не могли ответить на беспощадно стоящий перед ними вопрос: что делать?

Ахундов составлял для соотечественников учебные пособия, вел преподавательскую деятельность, но все это его не удовлетворяло. Он чувствовал, что перед горем народным его усилия — капля в море.

В начале 1840 года в Тифлис приехал преследуемый в Гяндже духовенством старый учитель Ахундова поэт Мирза Шафи. Трудно ему было найти работу в городе, и Ахундов, поговорив с Абовяном, решил оставить службу в училище и устроить на свое место безработного Мирзу Шафи.

Только в конце октября, после многих волнений и тревог, Мирза Шафи был определен на казенную службу.

Начался тифлисский период жизни этого замечательного поэта. В Тифлисе Мирза Шафи еще более сблизился со своим любимым учеником. В его доме, в \"диване мудрости\", очень часто собирались Ахундов, Абовян, Бакиханов и другие тифлисские поэты. Члены литературного кружка читали свои стихи, обсуждали их, беседовали о классиках, разбирали стихи Физули, Хайяма [42], Саади. Мирза Шафи всей душой отдался поэтической работе. Измученный тяжелой жизнью в родном городе, наученный горьким опытом, поэт пытался ничем не вызывать недовольства тифлисских духовных лиц, гянджинские собратья которых причинили ему немало зла в прошлом. Он писал о любви, о красоте, о радостях человеческой жизни. Лишь порою поэт обращал, как и раньше, свои острые стрелы против молл и невежественных визирей, но все эти стихи никому, кроме самых близких друзей, не читал. В 1841 году Бакиханов уехал в свое Кубинское поместье. А в 1843 году Тифлис оставил Абовян, назначенный смотрителем Эриванского уездного училища. Литературный кружок Мирзы Шафи распался.

Однажды из Нухи приехал почтенный старик, привезший печальные вести. В углу лежал большой хурджун [43], на столе были разложены привезенные им подарки.

Опустив голову, слушал Ахундов рассказ старика.

— Да, так умер твой приемный отец, Гаджи Алескер. Мир праху его. Да откроются перед ним врата цветущего рая. Умирая, он говорил о тебе. Да благословит аллах его светлую память.

Старик кивал своей седой головой, рассказывал и внимательно следил за Ахундовым.

— Теперь дочь осталась у него, круглая сирота. Некому за ней посмотреть. Да и средств мало. Жаль! Хорошая, добрая девушка!

Ахундов помнил Тубу. Он провел вместе с ней в одном доме все свои юношеские годы. Она была для него почти родной сестрой.

Нерешительно, искоса поглядывая на Фатали, старик продолжал:

— Она осталась одна, и ты живешь холостяком. — Старик оглядел скромную полупустую комнату. — Пора и тебе жениться. Семьей обзавестись. Дети будут, вырастут, катать на спине станем.

Задумчиво слушал бормотание старика Ахундов.

— Она была мне почти сестрой, — сказал он.

— Сирота твоего приемного отца. Надо беречь честь семьи, честь дома покойного Гаджи. Зачем мы будем выдавать ее замуж за другого? Не пойдет она в чужой дом.

Что он мог сказать ему в ответ? Любит ли? Он не знал. Да пока и не думал о женитьбе.

Стояла чудесная солнечная погода. Во дворе, под высокими деревьями весело играли дети соседей. Он грустно оглядел свою скромную комнату холостяка. Старик напряженно следил за каждым его взглядом.

— Я подумаю! — проговорил Ахундов после минутного молчания.

— Зачем тебе думать надо? — обрадованно сказал старик. — Я уже подумал за тебя. Я привез ее с собой. Сейчас она у соседей, стесняется тебя. Дай согласие, и мы устроим веселую свадьбу. Радоваться будем. Да благословит аллах твое счастье.

Старик вышел, и через несколько минут в комнату вошла Тубу.

Вскоре Ахундов женился.

Свадьба, семейные дела, переезд на новую квартиру несколько отвлекли его от литературных занятий.

В 1846 году Ахундов назначается письменным переводчиком в канцелярию нового главноуправляющего (теперь он называется наместником) Кавказа князя М.С. Воронцова. В том же году \"за отлично усердную службу\" ему был присвоен чин подпоручика.

С 4 ноября 1848 года по 7 марта 1849 года он находился в командировке в Иране, сопровождал генерал-лейтенанта Шилинга, отправленного с кабинетным письмом от Николая Первого к повелителю Ирана Насреддин-шаху по случаю его вступления на престол. Воспользовавшись поездкой в Иран, Ахундов побывал в Хамие, где когда-то провел свои детские годы.

Он стоял недалеко от дома, в котором прошло его детство, и молча смотрел на унылые, серые крестьянские дома. Он чувствовал себя виноватым в многострадальной жизни своего покойного отца, могилу которого ему еле-еле удалось найти на старом, беспорядочном кладбище Хамне. Никогда ему не было так грустно, никогда он не чувствовал себя столь несчастным.

Очень трогательна была встреча с сестрой, так много сделавшей для него. Он всегда вспоминал ее с глубокой благодарностью.

Но эта поездка принесла Ахундову и много горьких минут. Всюду его преследовали страшные картины феодальной жизни. Он хотел видеть народ свободным и счастливым, хотел найти путь для его освобождения от нищеты и вымирания. Страдания жгли его душу.

Господствующие классы не думали о бедствиях народа, им было выгодно, чтобы он оставался неграмотным, чтобы никогда не понял причину своих несчастий, уповал бы все время на милость аллаха, жил бы только надеждой на радости в потустороннем мире. Земля принадлежала богатеям, а народу были отданы небеса. А что толку от небес, если никто там не слышит жалоб сотен тысяч обездоленных, бесправных, нищенствующих людей!

Сердце Ахундова билось тревожно. Он стал образованным человеком. Но сможет ли он один повести народ по пути цивилизации? Что может сделать переводчик восточных языков? Отказаться от службы, пойти в народ? А что он скажет ему? Куда позовет? И пойдет ли народ за ним?

Нет! Прежде чем поднимать народ на борьбу, надо видеть цель, надо иметь силы, надо собрать вокруг себя единомышленников. Кто же из образованных азербайджанцев сможет помочь ему в этом великом деле? Бакиханов? Но он переживал сейчас идейный кризис, собирался уехать в Мекку… Бесполезно обращаться к нему. Может быть, обратиться к Куткашинскому? Тот долго жил в Варшаве, прекрасно говорил по-русски и по-французски, в 1835 году опубликовал восточную новеллу на французском языке… Офицер, дворянин, член Географического общества, интересуется общественными делами… Что же, можно попробовать. Не плохо бы поговорить и с Хасай-ханом Уцмиевым… Высококультурный человек, тоже офицер, пользуется почетом у русских… Больше никому он не может доверить свои тайные мысли.

Ахундов решил организовать масонскую ложу. Он станет встречаться со своими друзьями, обсуждать с ними важные вопросы, решать народные дела. Они будут собирать вокруг себя лучших людей страны, откроют школу, начнут издавать газету, по примеру русских создадут театр, будут учить народ. Мечта воспламеняла воображение Ахундова. Ему уже казалось, что сотни людей, побывавших в Петербурге, Москве, служивших в армии, в канцеляриях, подобно ему стремящихся помочь народу, борются вместе с ним, осуществляют свои прекрасные мечты: народ идет не в мечеть, а в театр, грамотность распространяется по стране, бесправная восточная женщина завоевывает свое право на жизнь, исчезают варварские обычаи, народ с отвращением отворачивается от молл, дервишей, от пройдох, одетых в абу [44]. Ему казалось, что над странами Востока поднимается великое солнце — солнце просвещения…

Это было в сорок шестом году. Уцмиев находился в Тифлисе. Ахундов решил встретиться с ним, рассказать о своем проекте. Уцмиев молча слушал страстную речь своего друга. Ахундов казался ему безумцем — просвещать народ? Все это очень хорошо, но Ахундов — царский чиновник, а он сам — царский офицер… Надо подумать, нельзя сразу решить такой серьезный вопрос…

В сердце Ахундова вкрались сомнения. Он стал читать исторические труды, познакомился с опытом других народов. И всюду видел подтверждение своих взглядов, убеждался, что образованные люди России поступали подобно тому, как собирается поступить он.

Улетучивались сомнения, волнение душило Ахундова. Ему захотелось высказаться. Он взял каламдан [45], вынул гусиное перо и на обложке новеллы Куткашинского записал: \"Душа моя из тех пламенных душ, которые никогда не в состоянии скрыть ни радости, ни печали, а потому я не могу не сообщить вам сегодняшнюю мою радость: уничтожилось для меня всякое сомнение в несбыточности начатого нами предприятия, и желание наше близко к исполнению, о чем с сего же числа даю вам верное обещание. Объяснение оставляю до другого удобного случая.

18 марта 1846. Мирза Фатали\".



Это был черновик письма к Уцмиеву. Но вручить письмо ему не удалось Уцмиев уехал.

Ахундов вновь почувствовал себя одиноким. Как глупо было верить, что эти высокопоставленные дворяне смогут понять его мечты, смогут решиться на смелое, благородное дело, пожертвовать собой ради народа.

Он один. В бурю, в ненастье, без чужой помощи должен он ринуться в жизнь.

Судьба ежечасно наносила ему удары. Исчезали старые друзья, появились новые, а круг врагов становился все шире и шире.

Бакиханов духовно уже больше не существовал для Ахундова. Он уехал в Стамбул, чтобы повергнуть к стопам турецкого султана свои научные труды, а затем отправился в Мекку на поклонение праху Мухаммеда. Мирза Шафи жил в Гяндже. Абовян уже давно уехал из Тифлиса и находился в Эривани. Ему жилось нелегко в родном городе. Тайные доносы, нападки царских чиновников и эчмиадзинского духовенства делали его жизнь все более невыносимой. По клеветническому доносу уездного начальника Блаватского Абовян был обвинен в оскорблении армянского католикоса Нерсеса, а вслед за тем подвергнут аресту.

Пришла весть о смерти Бакиханова в Аравийской пустыне от холеры. Остро ощутил Ахундов его гибель. Хотя Бакиханов своей поездкой в Мекку и вызвал досаду и недовольство, Ахундов знал, что это был выдающийся человек и, несмотря на все свои глубокие противоречия, горячо любил родину и хотел только блага своему народу.

Вскоре из Эривани пришла новая печальная весть: при таинственных обстоятельствах исчез Абовян. Никто не знал, что с ним случилось. Арестован? Сослан? Убит? Утонул? Покончил жизнь самоубийством? И вновь в памяти Ахундова возникли строки, написанные давным-давно, в год смерти великого русского поэта: \"Безумна птица, которая, однажды увидев сеть своими глазами, для зерна вновь летит на опасность\".

Ахундов опять обратился к книгам. В Тифлисе распространялись почти все столичные русские журналы и газеты. В 1846 году в городе начала выходить газета \"Кавказ\". Редакция этой газеты была контрагентом ряда издательств. Она продавала литературу, поступающую из Петербурга и Москвы. О значительном количестве получаемых книг можно судить по регулярно печатаемым объявлениям; в некоторых из них перечислялось 40–50 названий книг разнообразного содержания.

Шли дни, месяцы. Ахундов не мог решить мучающих его вопросов.

8 октября 1846 года он был на представлении \"Горе от ума\" Грибоедова. Потом смотрел пьесы Мольера, Шекспира. Постепенно в его сознании выковалось решение: он будет драматургом, создаст пьесы на азербайджанском языке, через театр просветит свой народ, театр поможет ему общаться с миллионами…

Огонь вырвался наружу.

Кончилось мрачное оцепенение, начиналась жизнь, сотканная из мечтаний и надежд.

В 1845 году был поставлен вопрос об организации казенного театра в Тифлисе. Для этой цели было переоборудовано помещение тифлисского манежа, где вскоре открылся временный театр.

На тифлисской сцене, пользовавшейся большим успехом, обычно ставились водевили и мелодрамы. Так, например, в первый театральный сезон было поставлено 106 водевилей. Но наряду с этим в репертуар театра включили и классические произведения. Весною 1851 года строительство нового помещения было закончено, а 12 апреля театр был открыт в торжественной обстановке. Директором его был назначен граф В.А. Соллогуб.

Театр значительно оживил художественную и культурную жизнь Тифлиса. Он имел огромное общественное и культурное значение. Успех театр завоевал не сразу. Но постепенно он стал привлекать местную публику, и театральная жизнь вступила в пору расцвета. Тифлисцы целую зиму наслаждались небывалым явлением — оперою. Они почувствовали обаяние музыки европейских народов, их слух и сердце пленили \"Эрнани\", \"Севильский цирюльник\", \"Риголетто\". Главную часть посетителей составляли грузины, армяне, азербайджанцы, очарованные нахлынувшей на них волной европейской музыкальной культуры, звучанием чудных мелодий гениальных композиторов, ритмом и прелестью танцев и балетных сцен, совершенно неожиданных, незнакомых для них. Пусть все это исполнялось не всегда на высоком уровне мастерства, но это было неким чудом, манящим и увлекающим воображение. Успех некоторых опер был ошеломляющим. Так, например, оперу Мейербера \"Роберт-дьявол\" приходилось давать несколько дней подряд.

Пестрая шумная публика заполняла театр. Любо было смотреть на темную массу партера, на блестящие ряды лож. Всюду сверкали живописные наряды. Дешевые места на верхней галерее были набиты мальчишками, которые, широко раскрыв рот, жадно смотрели на сцену, внимательно слушали музыку и пение, \"дивились диву невиданному, даже иногда подхватывали аплодисменты партера\".

Но опера не была единственным предметом увлечения. На сцене театра с неменьшим успехом шли произведения Грибоедова, Гоголя, Островского, Мольера, Шекспира, Скриба. Был составлен проект организации грузинской и азербайджанской трупп.

Ахундов страстно увлекся театром. Он с особым рвением стал изучать мировую драматургию, читал античных писателей, интересовался русскими водевилями. Он перелистывал сотни страниц, часто посещал театр, вникал в игру актеров, любовался меткостью диалога, неустанно изучал технику драматического искусства, пытаясь раскрыть тайны мастерства великих драматургов. А жизнь он знал прекрасно, и в его голове постоянно носились образы, сюжеты, идеи. Ахундов готовился стать первым на Ближнем Востоке драматургом.

12

Работая в канцелярии наместника Кавказа, Ахундову, больше чем кому-либо другому, приходилось сталкиваться с социальной несправедливостью.

Его сильно задевали и грозный тон чиновника, кричащего на бедного крестьянина, пришедшего в Тифлис жаловаться на помещика, и бесправное положение своих земляков, обивавших пороги судебных учреждений, царских канцелярий, безуспешно добивавшихся восстановления своих прав, возврата незаконно отнятых земель и имущества.

Ахундов часто звал земляков к себе, да они и без приглашения приходили к нему: он писал для них прошения, давал советы, если нужно, сам ходил с ними по различным учреждениям, спорил с чиновниками, просил, объяснял, а они, не понимавшие русского языка, безъязычные, смотрели на него умоляющими глазами, надеясь, что он поможет спасти их семьи от разорения. Как больно сжималось сердце Ахундова, когда он видел эти просящие взгляды! Но что может сделать он, переводчик Ахундов? Ничего. А что может сделать Ахундов — писатель, драматург, трибун, публицист? Он может сделать то, чего не сделает целая армия. Решение Ахундова быть драматургом закалялось, превращалось в сталь: она могла согнуться, но сломаться — едва ли.

\"Природе человека присущи две главные особенности, — писал Ахундов, — одна из них — печаль, другая — радость; признак печали — плач, признак радости — смех. Печальное происшествие или радостное событие, устное или письменное сообщение об этом пробуждает в природе человека эти два явления. Если это передается в устной или письменной форме, основным поводом печали и радости, плача и смеха является повествование. В большинстве случаев событие, сообщенное в недоступной форме, не оставляет какого-либо впечатления. Но если то же самое событие будет передано иным, особым способом, то оно может оставить глубокое впечатление. Мы неоднократно наблюдали это в обществе бездарных или даровитых проповедников… Польза передачи человеческих страданий и красоты заключается в том, что она отражает нравственность и характер людей. Слушатели воспримут доброе с удовлетворением и будут подражать ему, а злое доставит им неприятность. Слушание подобных повествований доставит им удовольствие, и они не будут стремиться к недоброму и грешному\". Уже из этих слов можно заключить, что Ахундов ставил перед собой воспитательную задачу: исправлять нравы людей, улучшать их жизнь. Он придавал чрезвычайно большое значение миссии писателя, который должен стремиться пробуждать в массах благородные идеи, ненависть к невежеству, любовь к культуре.

Созданием своих комедийных произведений Мирза Фатали Ахундов надеялся приблизить время, когда в Азербайджане, во всех странах Востока, будет создана возможность открытия театров — храма культуры, мощного орудия перевоспитания народных масс, орудия изменения действительности. \"Цель драматического искусства, — писал Ахундов, — улучшать человеческие нравы, быть образцом для читателей и зрителей\".

Ставя перед собой просветительные задачи, Ахундов прокладывал новые пути для развития художественной литературы мусульманских народов.

\"Времена \"Гюлистана\" и \"Зинат-уль-меджалиса\" канули в вечность\", — писал он. Сегодня такие произведения не могут уже принести народу пользу. Ныне полезными, отвечающими вкусу читателя и интересам нации произведениями являются драма и роман. Нельзя, конечно, согласиться с Ахундовым в оценке \"Гюлистана\" Саади, являющегося одним из самых выдающихся произведений классической поэзии. Тем более, что о другом произведении Саади \"Бустан\", написанном в том же духе и стиле, что и \"Гюлистан\", Ахундов отзывается с похвалой. В данном случае М.Ф. Ахундова следует понимать в том смысле, что современная поэзия должна развиваться по новому пути, по пути реализма, правдивого изображения действительности.

Быть певцом своей эпохи, выразить передовые идеи своего времени, стать учителем своего народа — как пламенно мечтал об этом Ахундов! И мечта уже начинала осуществляться. Обращение к жизни, освоение культуры русского народа дали ему исполинские силы: он стал первым драматургом азербайджанского народа.

Борьба за национальный театр — один из признаков становления азербайджанского народа как нации. \"Национальный театр есть признак совершенствования нации, так же как академии, университеты, музеи, — пишет А.Н. Островский. — Иметь свой родной театр и гордиться им желает всякий народ, всякое племя, всякий язык\". Все стремления Ахундова в этот период были направлены на то, чтобы создать театр на родном языке, через театр пронести в народ идеи ; национального возрождения, освобождения от гнета, неволи и отсталости. Это было высшим идеалом М.Ф. Ахундова в сороковые годы.

Но о чем писать? Бесконечно воспевать любовь, утехи, вино, разлуку, румяные щеки, похожие на спелые персики, оленьи глаза, брови, покрытые сурьмой, лик, схожий с луной, раскрывать тайны гаремной жизни… Нет, довольно! Писать об этом он, Ахундов, не будет. Пусть пишут другие. Не будет он и рыться, подобно авторам французских бульварных романов (он читал их!), в психологии падших женщин… Прочь все это! Не станет он также наводить лоск на жизнь, он покажет ее такой, какая она есть на самом деле. Он будет разоблачать людские пороки. О, как посмеется он над обманщиками дервишами, над тупоумными ханами, скупыми поставщиками, над беками, грабящими народ, над невежественными людьми, не видящими прока в просвещении. Язвительным смехом он будет смеяться над старым миром, и от раскатов его смеха пробудится весь Восток.

Теперь он писал. Тубу часто подходила к нему, но Ахундов не поднимал головы. Он был весь поглощен работой. Перебирая книги на полке, с удивлением рассматривая их, Тубу хотелось о чем-то спросить, но она молчала.

Однажды Тубу не выдержала. Она стояла у открытого окна и любовалась ранним и свежим тифлисским утром. Но мысли ее были рядом с любимым человеком.

— Вот мы уже давно снова вместе, Мирза! — сказала она робко и прислушалась.

Тишина.

— Ты добрый, веселый, умный. Я счастлива с тобой.

Она замолчала в ожидании. Но никто ей не ответил.

— Знаешь, Мирза, я одного не понимаю. Почему ты так много работаешь? Разве тебе мало того, что проводишь долгие часы в канцелярии? О чем ты пишешь? Когда ты сидишь за работой, ты ничего не слышишь. Мирза.

На дворе цвела яблоня. Легкий ветерок игриво задевал шелестящие листья, на ветвях чирикали серенькие воробьи. Был слышен мерный шум Куры.

— Ты опять задумался, Мирза?

Тубу осторожно подошла к нему и стала рядом.

Ахундов поднял голову, обнял ее нежно и спросил:

— Тебе скучно, Тубу?

— Нет, нет, мне не скучно. Но ты все эти дни много работаешь. Ты и по утрам стал дома работать. Я неграмотная женщина. Но я хочу знать, о чем ты пишешь?

Ахундов привлек ее к себе.

— О чем я пишу, Тубу?

— Да, Мирза, о чем ты пишешь?

— О тебе, мой друг, о таких, как ты… О забитых, закрепощенных сестрах и братьях твоих. Я мечтаю о том дне, когда не будет насилия над волей человека и на родине нашей расцветет невиданная, неслыханная жизнь, как в раю.

Удивленно слушала Тубу непонятные ей речи.

— О каком ты рае говоришь, Мирза? — спросила она. — Разве рай не там, на небе?

— Я говорю о земном рае, о простом человеческом счастье, Тубу…

Тубу ничего не понимала, но в душе она благословляла своего мужа.

Мирза Фатали Ахундов работал над своим первым драматическим произведением.

Одно из главнейших и существенных качеств Ахундова-драматурга — оригинальность и самобытность. Создавая свои замечательные драматические творения, Ахундов показывал страдания, радости, надежды и стремления своего народа.

\"Автор их принадлежит к числу самобытных писателей, — отмечала газета \"Кавказ\", — он никому не подражает, ни у кого не заимствует, он наблюдает и записывает свои наблюдения, придавая им, так сказать, форму, вид комедии. Если эти si dissani комедии не вполне соответствуют условиям сцены, если принять во внимание теорию какого-нибудь Батте или новейшего блюстителя форм, то, разумеется, можно очень ученым образом доказать, что г. Ахундов не совсем верно назвал свои произведения комедиями, что их скорее можно сравнить с известными Proverbes Альфреда де Мюссе, и что едва ли они могут с успехом исполняться на сцене даже при большом старании актеров.

…Он писал их с другой целью, с целью изобразить сколь возможно верно нравы своих единоверцев и соотечественников мусульман и, чтобы живее их изобразить, заставил их разговаривать и действовать. И он достигает своей цели, он представил верную картину, в коей употреблены самые соответственные ей краски. С этой точки зрения должна критика смотреть на произведения г. Ахундова\".

\"Алхимик Молла-Ибрагим-Халил\" — первый ощутительный удар, который Ахундов нанес по феодально-патриархальным устоям азербайджанской действительности XIX века. Комедиография Ахундова — зеркало азербайджанской жизни, но это не холодное, отшлифованное, безразличное отражение, а яркая, типическая картина, нарисованная живыми, выразительными красками, которые передавали глубокую мысль художника, биение сердца писателя-патриота, его страстное, бескорыстное служение истине, его мечту о грядущем.

Смех Ахундова был едким и убийственным. Но то, что он описывал, было далеко не смешным. Фанатизм, суеверие, отсталость могли вызвать только слезы у человека, беззаветно преданного своему народу, мечтающего о его светлых и счастливых днях. Но Ахундов не только мечтал, он действовал, боролся, любил и ненавидел. В его ненависти к окружающей жизни была безграничная любовь к родному народу, желание уничтожить все то, что мешало его прогрессу и освобождению. А смех был могучим оружием борьбы. Ахундов показывает зло, идиотизм окружающей жизни. Он снимал покровы с \"темного царства\", помогал осознать невозможность дальнейшего существования страшных уродств и контрастов, порожденных феодальной действительностью.

Ахундов ввел в поле зрения читателя почти все социальные сословия своего времени. Гаджи Керим — золотых дел мастер, Ага-Заман — знахарь, Молл а-Салман — духовный служитель, Мешади Джаббар — купец, Сафар-бек — помещик. Все они легкомысленно поверили лживым словам пройдохи Ибрагим-Халила, якобы нашедшего философский камень, \"один золотник которого, примешанный к пуду расплавленной меди, обращает его в чистое золото\". К шарлатану, именующему себя моллой, потянулись все жаждущие без труда приобрести большое богатство.

Золотых дел мастер мог бы жить своим трудом, но потерял доверие народа: никто не делал ему заказов, так как он более половины золота и серебра, которые ему приносили, крал, пополняя их вес медью и бронзой. Если бы он работал честно, то никогда бы не ощущал бедности. А теперь он готов отдать под залог свой сад, лишь бы разбогатеть при помощи философского камня.

Знахарь взялся не за свое дело. Он ничего не смыслит в медицине. Его покойный отец был цирюльником, составил благодаря бритве и рожку для кровопускания порядочное состояние. Сына он научил своему ремеслу. Но тог растратил состояние и не довольствуясь ремеслом цирюльника, вздумал прославиться в области медицины. По милости новоявленного медика целое кладбище наполнилось покойниками. И народ отказался от его услуг. Если бы он поучился у русского врача, то перестал бы по крайней мере лечить лихорадку арбузным соком. А теперь он отдает под залог сад своей жены, чтобы раздобыть тысячу рублей для алхимика, надеясь, что тот поможет ему вновь стать богатым человеком.

Из Молла-Салмана мог бы выйти славный дровосек, но ему вздумалось быть моллою, и это лишь потому, что моллой был его отец. Покойный трудился, учился наукам и заслужил звание моллы. А этот даже своего имени не в состоянии подписать правильно: по какому же праву он хочет быть моллою? Ученость не отцовская шуба, чтобы переходить по наследству. Но если бы он, обладая широкими плечами, имея силу, взялся за работу дровосека, то в год заработал бы более пятнадцати туманов.

А помещик вместо того, чтобы жить в деревне, заниматься сельским хозяйством, получать от своего имения доходы, пустился в свет, начал беспрестанно ссориться то с одним, то с другим, стал злословить, не давал начальству покоя своими жалобами на виновных и невинных, наконец, прослыл человеком беспокойного характера, попал под суд, три года судился, \"три года был в ссылке, утратил золотое время жизни. И теперь по милости мнимого химика Молла-Ибрагим-Халила хочет сразу разбогатеть.

Надежда на легкую наживу овладела их умами. Ни поэзия, ни знания, ни умные речи — ничто их не интересует. \"Разве не полезно знать о минувших событиях?\" — говорит им поэт Гаджи Нури, единственный разумный человек, не поверивший Молла-Ибрагим-Халилу. С грустью он замечает, что его дорогие соотечественники не могут ценить прекрасную поэзию, так как лишены чувства и ума. Он призывает их не верить пройдохе, жить своим трудом, ибо \"для всякого человека эликсиром или философским камнем является его ремесло — источник его благосостояния. Так зачем же гоняться за алхимиками? Я не видел Молла-Ибрагим-Халила, но, здраво рассуждая, полагаю, что он, должно быть, ловкий плут. Как рассказывают, он был недавно в Тифлисе. Но кто дал ему разрешение изготовлять эликсир? Кто видел этот самый эликсир? Эликсира, или иначе философского камня, в природе не существует\".

Гаджи Нури остается одиноким: никто не понял его мудрых советов, никто не отвернулся от шарлатана. И он ушел, ибо речи его были бесполезны.

Несомненно, правда была на стороне бедного поэта Гаджи Нури. Он на голову выше своих соотечественников, он трезво смотрит на жизнь и не доверяет моллам. И не послушавшие умного совета Гаджи Нури нухинцы были одурачены моллой и потеряли последние деньги.

В небольших и ярких картинах Ахундов разоблачает тунеядцев, любителей легкой наживы, лицемеров и святош.

Не так легко Ибрагим-Халилу скрыть свои мошеннические дела. Но у него есть духовный сан, усомниться в святости которого никто из правоверных не посмеет. Прикрываясь религиозностью, ему удается обмануть нухинцев… Он выдает себя за отшельника, проводящего дни в уединенных молитвах, он отказывается говорить с людьми о делах света, обманывает их своей мнимой ученостью, молится в парадном костюме, с чалмою на голове, с длинными четками в руках. Как можно не верить словам такого богобоязненного святого человека? \"Я же просто человек, преданный религии и ведущий нравственный образ жизни… — говорит Ибрагим-Халил. — Милостью аллаха, а также благодаря своим обширным познаниям в науке алхимии и долговременным опытам по части физики я постиг тайны законов природы и открыл способ составления эликсира\". В чем же заключается новооткрытый святошей философский камень? \"Растение, входящее главной составной частью в эликсир, — объясняет нухинцам Молла-Гамид, ученик шарлатана, — растет только на склонах этих гор, и никто, кроме высокостепенного Молла-Ибрагим-Халила, его не может познать. По исследованию греческих ученых это растение вырастает только при ночном пении петуха\". Конечно, невежественные нухинцы благоговейно преклоняются перед человеком, ссылающимся на греческую науку, говорящим непонятные таинственные слова о физике и химии, о том, что дервишу Аббасу вменено в обязанность каждый день к вечеру с соблюдением старого обряда привязывать петуха на новом месте, целую ночь не спать и караулить его от шакалов и лисиц. Ухаживать за петухом, кроме дервишей, никому не разрешается. Так предписывает книга \"Диво-дивностей\". И нухинцы, слепо верящие каждому слову шарлатанов, с изумлением восклицают: \"Великий, премудрый аллах!\"

Рассказывая о паразитизме молл, о лицемерных проповедях шейхов, о жадности купцов, их стремлении к обогащению нечестным путем, о сутяжничестве бездельников-дворян, Ахундов вскрывает язвы феодальной жизни. Суеверие и фанатизм нашли в его лице своего непримиримого врага. Именно благодаря суеверию и были позорно обмануты алхимиком ну-хинцы, поверившие в то, что он нашел философский камень. С помощью мошенничества, ссылаясь на всемогущество и премудрость аллаха, обирают легковерных нухинцев проходимцы. Оказывается, приготовить эликсир можно только в том случае, если нухинцы не будут вспоминать обезьяну. Но как ни старались несчастные нухинцы забыть обезьяну, она лезла в голову, путала их мысли, доводила до бешенства. Виновниками того, что опыт с эликсиром оказался неудачным, они оказались сами, так как не смогли забыть обезьяну. Через месяц они вынуждены были прийти к шарлатанам еще раз, но их приход ни к чему не привел: к этому времени, взяв с собою чужие деньги, алхимик вместе со своими помощниками успел скрыться за Араксом.

Зло и беспощадно высмеивал Ахундов в своей маленькой комедии феодальное общество, растлевающее и развращающее человека, унижающее его достоинство. Он ратовал за труд, за честную жизнь, в чем видел единственный эликсир жизни, единственное спасение от нищеты и голода.

Когда он кончил писать комедию \"Алхимик Молла-Ибрагим-Халил\", его сердце охватила лихорадочная радость — это было первое крупное литературное произведение нового жанра на Ближнем Востоке. Учителем Ахундова был Гоголь, \"о писал он по-своему. Язык, стиль, сюжет, манера излагать мысли — все было неповторимо, своеобразно. Да и форма самой комедии была сугубо национальной.

Ему не сиделось на месте. Он встал, быстро оделся. Тубу удивленными, непонимающими глазами смотрела на него. \"Куда, Мирза?\" — спросила она. Ахундов ничего не сказал, только крепко обнял ее и выбежал на улицу.

Ахундов был высокого роста, ходил ровной походкой, внешне всегда был спокоен и казался совершенно невозмутимым. Но сегодня узнать его было невозможно. Радостно взволнованный, быстрыми шагами шел он по улицам города. Было еще светло, и газовые фонари блестели своими тусклыми стеклами.

Ахундов поднялся вверх по Эриванской площади к горе Давида. Здесь, высоко над городом, куда не доходил шум базаров и людных караван-сараев, он сел на камень и пытливо посмотрел на лежащий перед ним великий оазис на рубеже азиатского мира. Он вспомнил свой первый приезд в Тифлис. Вспомнил, как восхищенными глазами смотрел на город, который ему надо было покорить. Но тогда он был юным, неопытным, не знал тот мир, в который вступал. Ему казалось, что победа будет легкой, что он быстро овладеет русской культурой, затем вернется домой и станет просвещать свой родной народ. Теперь он понял, что жизнь дается только тем, кто борется за каждую пядь земли, за каждый час, за каждую долю счастья. Чтобы стать действительно полезным народу, он должен горы сдвинуть с места, окунуться в самую гущу жизни, разрешить мучительные вопросы современности. Его первая комедия — только первая глава его жизни. Только первая… А сколько еще не написанных страниц впереди, сколько еще ожидает его испытаний, унижений, тревог и неудач!

\"Как еще мало сделано!\" — думал Ахундов. А ведь ему уже почти сорок лет. Успеет ли он исполнить свою торжественную клятву: добиться свободы и счастья для народа? Он сумеет это сделать только в том случае, если всей душой отдастся литературной работе. Снова забыть о сне, забыть об усталости… Но разве все эти годы он мало работал? Нет, не мало, но надо больше, больше…

Он смотрел на город. Но уже не восхищался. Это был мудрый, спокойный, уверенный взгляд. Ахундов знал теперь и теневые стороны жизни. Сердце все еще билось, возбужденное радостью творческой победы, но к радости примешивалась печаль, уйти полностью от которой ему никогда не удавалось.

Когда он стал спускаться с горы Давида, на бульваре Головинского проспекта уже горели огни газовых фонарей.

13

Всю силу своего таланта он решил посвятить раскрытию поступков, характера, психологии и настроений человека.

К работе над новой комедией \"Мусье Жордан, ученый ботаник, и дервиш Мастали-шах, знаменитый колдун\" Ахундов приступал с некоторым творческим опытом.

Ахундов решительно отверг принцип \"искусства для искусства\" и этим противопоставил себя другим азербайджанским поэтам, которые все еще жили в атмосфере \"чистого служения искусству\", продолжали воспевать во взволнованных газелях красоту женщины, радости вина и дружеской трапезы. Но без реалистического показа жизни, без разоблачения отрицательных сторон действительности нечего было думать о подлинной народности. Только опираясь на народ, писатели могли создавать подлинно реалистическую литературу. И Ахундов обобщал в живом образе существенные черты жизни, \"факт действительности такой, какой он есть\".

Жизнь многому научила его, но нет никакого сомнения, что решительная защита реализма и народности, обращение к новому жанру: драматургии и прозе — результат влияния на него русской литературы, бессмертных статей Белинского, считавшего, что \"время рифмованных побрякушек прошло безвозвратно\", что \"роман и повесть стали теперь во главе всех родов искусства\". Русская литература помогла Ахундову глубже понять задачи азербайджанской литературы, которая со времен Вагифа и Видади стремилась тесно сблизиться с действительностью, реалистически воспроизводить картины жизни и человеческие характеры.

\"Мусье Жордан, ученый ботаник, и дервиш Мастали-шах, знаменитый колдун\" — подлинно народная, национальная, реалистическая комедия.

Действие происходит в Карабахе в 1848 году. Любопытно, что Ахундов точно датирует описываемое им событие в комедии. Это объясняется не только тем, что точным определением даты он желает подчеркнуть подлинность изображаемого. Ахундов, несомненно, следил за революционными событиями в России и на Западе. Он живо интересовался развитием французской революции и дал на нее своеобразный отклик.

И вторая комедия, как и первая, в целом была направлена против средневековой феодальной идеологии, против суеверий.

Молодой Шахбаз собирается ехать в Париж, но этого не хочет его невеста Шарафниса. Чтобы помешать поездке, прибегают к помощи известного дервиша Мастали, приехавшего из Ирана. Сила колдовства дервиша неистощима. Он мог бы приказать одному из чертей овладеть душой Шахбаза и выкинуть из его головы мысль о предполагаемой поездке, но Шахбаз молод, он может заболеть от испуга и остаться на всю жизнь калекой. Есть единственный выход — разрушить Париж, перевернуть его вверх дном или приказать звезде Меррих [46] отрубить голову мусье Жордану, французскому ученому, который своими рассказами о Франции увлек Шахбаза и теперь вместе с ним собирается отправиться в далекую страну. Все во власти великого дервиша.

Ахундов не прибегает к гротеску, он пишет о самых обычных вещах: суеверные женщины Азербайджана верят этим басням, верят в то, что если Маста-ли захочет, он может разрушить не только гору Мирав, но и Париж!

Как же смогут черти разрушить Париж или отрубить голову Жордану? Стоит только Мастали нарисовать изображение Парижа, как черти немедленно по его сигналу разрушат настоящий Париж. Если же он поставит перед собой петуха и назовет его Жорданом, а затем отрубит голову, то звезда Меррих по его приказу отрубит подобным же образом голову Жордану.

Что это? Глупейшая фантазия или страшное безумие? Ни то, ни другое. Это кошмары средневековья, призраки прошлого, в которые дервиши, наводнившие патриархальный Азербайджан, заставляли верить десятки тысяч людей. Сердце Ахундова обливалось кровью, когда он видел, как его невежественный и суеверный народ обманывают плуты, шарлатаны, уверяя, что на свете существуют джинны, бесы, страшные, злые, таинственные силы, которые способны остановить Араке или разрушить высокую вершину Арарата. Ничего удивительного не было и в том, что девушка Шарафниса, не хотевшая отпускать своего жениха во Францию, и ее мать Шарбану, желающая счастья своей дочери, фанатически верили в сверхъестественную силу дервиша…

Как наивны они, когда умоляют дервиша не отрубать голову мусье Жордану: он ничего плохого им не сделал. Вот остальные жители Парижа — совсем другое дело! \"Пусть лучше Париж разорится: нам какое дело? Если бы там девицы и невесты не были мятежницами, не ходили бы с открытыми лицами, то никогда Шахбаз туда не поехал бы.

Пусть Париж разрушится, и парижанки погибнут\".

В Париже много порочных людей. Судьба сама прислала к ним дервиша, чтобы наказать этот развращенный город. Пусть он прикажет своим чертям и дьяволам, чтобы они перевернули его вверх дном!

Но, оказывается, черти тоже любят деньги. Они ведь не сарбазы, чтобы служить даром… За сто червонцев, которые Мастали дали наивные и суеверные женщины, он начинает разрушать столицу Франции. Мастали произносит страшные заклинания, вызывает чертей и дьяволов и дает им приказание одним ударом разрушить Париж, подобно тому, как он разрушит его изображение. Дервиш грозно устремляется к разложенным на полу дощечкам, изображающим грешный город, и одним сильным ударом разбивает их вдребезги. \"Ханум, — кричит он, обращаясь к женщинам, — поздравляю, Париж разрушен! Довольны ли вы теперь мною?\"

Единственная трудность в том, что некому доставить из Парижа известие о гибели города. Но и это затруднение дервиш разрешает легко: он обещает, что сообщение придет очень скоро.

Конечно, дервиш сам не верил своим словам. И каково было его изумление, когда вдруг раздался сильный стук в дверь и вошедший мусье Жордан в волнении сообщил о том, что Париж разрушен и что он немедленно должен ехать во Францию.

Женщины испугались быстрого исполнения магических действий Мастали. Даже сам дервиш в страхе от содеянного: он прячется за занавесью, чтобы его никто не обнаружил. Страшнее всего то, что на вопрос прибежавшего Хатам-хана: \"Кто же разорил Париж?\", Жордан отвечает с негодованием: \"Черти!.. Сатана!.. Дьяволы!.. Злодеи!..\" Тут уж не остается никаких сомнений, что Париж разрушил всесильный дервиш Мастали. Одна из женщин опасается даже, как бы не полетели в воздух и другие города.

Совершенно ясно, что дервиш Мастали не мог разрушить Париж. В Париже произошла революция-Король бежал. Напуганный этим, член Королевской академии Жордан уже не может больше заниматься своими научными изысканиями и должен немедленно покинуть Карабах. Он уезжает, и Шахбаз, к радости своей невесты, остается. Женщины торжествуют.

Невозможно переоценить значение новой пьесы Ахундова. Реалистические картины азербайджанской жизни были написаны яркими, сочными красками и сохранены для будущих поколений. Образы женщин, умных и находчивых, умеющих бороться за свое счастье, несомненно, по-новому трактовались в азербайджанской литературе. Вопреки шариату, вопреки феодальным законам женщина поднимала голову, вступала в конфликт с обществом, добивалась своих целей, училась побеждать в борьбе за эмансипацию. Пусть она, беззащитная и бесправная, прибегает к помощи шарлатанов-дервишей, проявляет чрезмерную доверчивость, побеждает только благодаря счастливому стечению обстоятельств. Хорошо уже то, что она не желает покорно нести свое тяжелое бремя, ищет пути к своему освобождению, противодействует желаниям окружающих.

Ахундов осуждал доверчивость своих героинь, их суеверие, преклонение перед авторитетом дервиша, но одновременно утверждал новые принципы жизни, право женщины на любовь, на счастье, на борьбу за решение своей судьбы. В этом огромное значение комедии Ахундова. Она отражала новые веяния, новые идейные настроения, развивающиеся в Азербайджане под влиянием русского освободительного движения.

Много сарказма вложил Ахундов в свою пьесу, зло высмеивая самодурство и глупое самохвальство иранских визирей и военачальников. Визири кормят своих солдат баснями, ничего им не платят, а только бранят. Солдаты запуганы, невежественны, покорно сносят лишения и трудности. Невозможно защищать страну от посягательств чужеземцев, имея солдат, которые не знают, кому они служат, зачем служат. Голодные и нищие, они не могут быть опорой страны, не могут обеспечить оборону государства. Дервиш Мастали-шах рассказывает любопытный случай с Гаджи-Мирзой-Агаси: \"Однажды я видел своими глазами в Тегеране, как он осматривал на Арсенальной площади пушку, называемую \"Жемчужина\". Вдруг семьсот сарбазов, окружив его, стали требовать жалованье. Гаджи-Мирза-Агаси нагнулся, снял с ноги туфлю и, осыпая сарбазов бранью и руганью, коршуном кинулся на них; они разлетелись, как стая перепелок. Гаджи-Мирза-Агаси не смог поймать никого из них. Он возвратился к пушке и, обращаясь к стоявшим тут же ханам, сказал: \"Господа, вы видели? Я не знаю, как я возьму Герат с таким трусливым войском. Хорошо еще, что я кинулся на них не с саблею, а то, право, неизвестно, где бы остановилось их бегство? Впрочем, нельзя приписать это только трусости: сарбазы испугались моей решительности; отвага военачальника заключает в себе огромную силу!\"

Ахундов еще не осознал глубоко, что основная причина обнищания народных масс в варварских порядках феодальной системы. Но в комедиях он уже начал свою умную критику феодальной действительности, стремясь разрешить самые животрепещущие проблемы современности. Он с сожалением говорит о том, что богатства Азербайджана остаются зарытыми в земле, экономические ресурсы не используются для общего блага. Невежество помещиков, их полное незнание жизни и опыта других народов, полное неведение в вопросах науки приводят к тому, что они мешают молодому поколению идти новым путем, получить образование, занять определенное место в общественной жизни. Но остановить рост и развитие новых идейных устремлений становится почти невозможным. Даже отсталый помещик Хатам-хан сознает, что человеку нужен ум, что необходимо знать не только языки, но и иметь представление о самых разнообразных вещах, уметь вести свои дела.

Ахундов имел свои положительные идеалы. Отчасти эти идеалы он выразил в образе молодого дворянина Шахбаза, жаждущего получить образование, стать на уровне своей эпохи. Он намерен ехать в Париж, а затем, вернувшись на родину, служить в Тифлисе, приобрести известность, стать полезным обществу.

Ахундов критически относится к стремлению своего положительного героя изучить французский язык. Он хорошо понимает, что дело не только в том, чтобы знать язык. В Париже можно приобрести некоторые знания, \"увидеть хорошее и дурное\", но самое главное — приобщиться к новому миру, изучить опыт других стран. Не мало отрицательных сторон и в жизни того города, куда так страстно стремится поехать Шахбаз. Хотя и в наивной форме, но, по существу, правильно критикует западные нравы Хатам-хан. По его мнению, \"в Париже все наоборот\". В этом городе процветает и взяточничество и разврат, такие же грубые нравы, как и в Карабахе, разница только в том, что там все проявляется в противоположной форме. \"Мы красим руки хной, а французы нет; мы бреем головы, а они отпускают волосы; мы сидим дома в шапках, а они — с непокрытой головой; мы носим башмаки, а они — ботинки; мы едим рукой, они — ложкой; мы принимаем подношения открыто, они принимают их тайком. Мы верим всему, а они ничему не верят; наши женщины носят короткие платья, а их женщины — длинные; у нас в обычае иметь много жен, а в Париже — много мужей\".

Логика Хатам-хана настолько убедительна, что даже просвещенному французу ничего не остается, как согласиться с ним. \"Я не могу что-нибудь возразить против ваших суждений…\" — говорит Жордан.

При всей своей высокой оценке европейской цивилизации Ахундов относился к ней критически, умел видеть отрицательные стороны европейской жизни. При всей своей ненависти к порядкам феодального общества умел видеть и язвы буржуазного мира, не отказался от лучших традиций культуры своего народа. Идейное направление его драматических произведений определялось национальными условиями Азербайджана, интересами и запросами трудовых слоев азербайджанского общества. И комедии его, новаторские по своей сущности, не отрицали, а утверждали национальное, без которого Ахундов и не мог бы стать подлинно народным драматургом.

14

1850 год — \"Болдинская осень\" Мирзы Фатали Ахундова. Он писал одну комедию за другой. Иногда он спрашивал себя: зачем он пишет? Ведь нет ни театра, ни артистов, которые могли бы ставить его комедии. Может, напрасно трудится… Эти мысли невольно приходили в голову писателя, однако он не терял веру в общественную полезность своего начинания и вновь садился за стол. Тубу молча приносила каламдан, и он с новой энергией начинал писать, забывая все свои служебные неприятности.

Когда он работал, в комнате обычно царила тишина. Он не терпел резких звуков, и Тубу об этом знала.

Иногда, в свободные часы, он занимался с женой, учил ее русскому языку. Язык давался Тубу с большим трудом, но, зная характер своего мужа, она ни на что не жаловалась и продолжала усердно заниматься. Особенно большие огорчения приносили русские ударения. Забавно было слушать, как она причудливо изменяла простые русские слова, превращавшиеся в ее произношении в совершенно непонятное звукосочетание. В такие минуты Ахундов громко смеялся. Сам он говорил по-русски грамматически совершенно правильно, но с очень заметным акцентом. Тубу, подражая его произношению, еще больше искажала слова, и это его забавляло. \"Мы с тобой, — жаловался он жене, — наверно, никогда не научимся русскому языку. Уже семнадцатый год я учусь ему и все же произношу отдельные слова почти так же, как ты. Смешно и грустно!\"

Свою третью комедию Ахундов назвал \"Визирь Ленкоранского ханства\". В ней он показал самодурство, насилия и жестокости феодалов, правосудие, защищающее интересы привилегированного класса. Критикуя небольшое деспотическое государство, Ахундов выявлял антинародный характер феодальной власти, языком художественных образов доказывал невозможность дальнейшего существования подобного ханства, необходимость устранения несправедливых и деспотических правителей и создания государства во главе с гуманным и умным правителем.

Ахундов изображал представителей феодальной власти комичными, ставил их в глупые положения, высмеивал варварские нравы и обычаи, вызывая ненависть к порядкам старого мира. Смех порождал критическое отношение к действительности, будил сознание, рождал желание уничтожить носителей несправедливости и деспотизма. Вот визирь Ленкоранского хана. Не довольствуясь одной женой, он женился на второй, более молодой и красивой. Но как трудно быть мужем двух жен! Захотелось старому визирю подарить молодой жене на праздник дорогое платье редкой работы. Однако, чтобы сделать это, он должен такое же платье подарить и старшей жене. Этого визирь не хочет. Сделать лишний расход — не в интересах скряги. К тому же старая жена, по его мнению, недостойна носить красивое платье. Но не заказать его ей невозможно, иначе будут большие неприятности. Так что же делать? Визирь пускается на хитрость, но, разоблаченный старшей женой, оказывается в глупом положении. Найдя у себя дома постороннего мужчину, он в полном замешательстве, так как не может решить вопрос, которая из жен его обманывает.

Он давно мечтает иметь ребенка от молодой жены Шоле-ханум. Помочь этому делу взялась Пери — мать Шоле. \"Ходила я к гадальщику Курбану и просила его написать молитву, чтобы аллах даровал тебе наследника от моей дочери Шоле-ханум. Гадальщик написал молитву и велел раздать бедным сэмэни [47] из пшеницы, чтобы ее вес трижды превышал вес твоей головы. Теперь мне надо определить вес твоей головы, а то время варки сэмэни на исходе\". Визирь, конечно, твердо верит в то, \"что молитвы помогут ему в этом исключительном деле. Но его волнует только одно: как определить вес головы? Женщины водят его за нос, он ни о чем не догадывается. \"Это очень легко сделать, — отвечает на его недоуменный вопрос Пери, — гадальщик научил меня. Мы наденем тебе на голову глубокую посуду, и если твоя голова целиком в ней поместится, то пшеница, наполнившая эту посуду, и будет равна весу твоей головы\".

Визирь верит проказницам. Ему на голову надевают котел, но он оказывается маленьким. Тогда приносят большой. Котел закрывает всю голову визиря и лицо до самой груди. Он наивно верит женщинам, которые придумали эту уловку, чтобы дать возможность молодому Тимур-аге, пришедшему на свидание со своей возлюбленной Ниса, сестрой Шоле-ханум, незаметно выйти из-за занавеса и скрыться. Находчивые и догадливые женщины одурачивают визиря, окружают тонкой паутиной обмана, издеваются над его глупостью и смешной подозрительностью.

Старый визирь, которому доверена народная судьба, не только глуп, он к тому же жесток, придирчив, деспотичен. Он готов бить розгами слугу, случайно забывшего в комнате решето. Визирь вызывает фаррашей [48], чтобы избить до смерти ни в чем не повинного правителя дома за то, что решето оказалось не на месте.

Ахундов учился у народа, нередко обращался к народным зрелищам, использовал формы народных сатир.

Он смеялся над узаконенной шариатом ханской властью, перед которой трепетало беззащитное, бесправное крестьянство.

Зло изобличает писатель правосудие феодального общества. Картина ханского суда показана очень правдиво и ярко. По силе разоблачения ее, несомненно, следует отнести к шедеврам комедийного творчества великого писателя.

Нелепые судебные решения хана, фантастические причуды, свойственные сильным мира сего, не могли не вызывать взрывов веселого смеха, смеха, который разрушал авторитет ханской власти, воспитывал критическое отношение к окружающему миру.

Писатель безжалостно издевался над отсталыми взглядами народа, над его суевериями, предрассудками и фанатизмом. В этом была большая сила ахундовского реализма.

15

Просвещенный ум Ахундова не допускал того, чтобы личные качества человека расходовались бесславно, ради пустого тщеславия, ради удовлетворения женских прихотей, а подобные явления были широко распространены в патриархально-феодальном Азербайджане середины XIX века. Безумное удальство, храбрость, личная отвага считались основными качествами молодого человека.

Свою новую комедию \"Медведь, победитель разбойника\" Ахундов направил против этих устаревших, мешающих развитию народа, диких нравов. Это также было особой формой борьбы с пережитками феодального мира.

Отважный и умный Байрам любит девушку Парзад, но ее хотят выдать насильно замуж за нелюбимого человека — глупого и трусливого Тариверди. Что делать? Парзад готова утопиться, лишь бы не быть женой недостойного человека. Она любит искренне и глубоко Байрама и не мыслит свою жизнь без любимого. Но бежать вместе с ним она также не может, ибо если уедет в чужие края, то мать не переживет этого. Да и дядя ее богатый и сильный человек: он отомстит Байраму и погубит их обоих.

Видя безвыходность положения, Байрам решает впутать своего глупого соперника в какую-нибудь историю. Он уговаривает старую и мудрую Залху вместе со своим мужем Намазом посоветовать трусливому Тариверди совершить какой-нибудь \"подвиг\": \"Пригласите к себе Тариверди и уверьте его, что Парзад сходит по нему с ума, но боится насмешек своих подруг, потому что они о нем говорят как о трусе, его имя не прославилось ни в воровстве, ни в разбое, а такого человека ни одна девушка не полюбит. Пусть он совершит какой-нибудь подвиг: ограбит кого-нибудь и привезет с собой деньги или товары или украдет лошадь или быка, чтобы и о нем сказали: вот-де молодец. Тариверди — дурак, он всему поверит, наделает каких-нибудь глупостей и попадет в беду. Парзад не будет его женой\".

Сам Байрам искренне верит в то, что именно в этом и заключается настоящая хитрость. Зная трусость Тариверди, он надеется, что \"подвиг\" его вызовет только смех, Тариверди будет слегка наказан за свою неожиданную храбрость, а тем временем он женится на любимой девушке.

Возбужденный разговорами Залхы и Намаза, несмотря на свои колебания, Тариверди вооружается с головы до ног. Весь в страхе и трепете он вместе с товарищами выходит на проезжую дорогу.

По дороге проезжает бродячий зверинец. Тариверди сталкивается с Францем Фоком, хозяином зверинца, которому вздумалось собирать цветы для своей возлюбленной. Франц боится разбойников, но еще пуще их боится Тариверди. Но как только Тариверди узнает, что это не разбойник, он, набравшись храбрости, бросается на Франца. Тот бежит. \"Ах, как я его напугал, — говорит трус, — какой я страшный злодей. Если бы Парзад могла меня теперь видеть, я думаю, она бы испугалась\".

Тариверди остается с большими ящиками. Открывает один из них. Оттуда выскакивает обезьяна. Удивленный своей находкой, Тариверди хочет поймать обезьяну, но она ускользает от него. Тогда он открывает другой ящик, в котором сидит медведь. Медведь начинает душить Тариверди. На крик его прибегает Байрам, охотившийся недалеко от этого места. Выстрелом он убивает медведя, Тариверди бежит, а сам Байрам попадает в руки казаков и участкового заседателя, которые принимают его за настоящего разбойника.

По жалобе содержателя зверинца Франца Фока начинается следствие. Байрам не признает себя виновным. Мешади Курбан, дядя Тариверди, желая спасти своего племянника, утверждает, что не верит этим басням, сочиненным иностранцем. Он убежден, что никаких разбойников не было, просто молодые люди попали в общество чертей. Слыхано ли, чтобы медведи, обезьяны, волки и шакалы ездили по миру в коляске? Заседатель теряется от подобного истолкования событий.

Поскольку разбойники не обнаружены, виновником этих событий оказывается Байрам. Он и должен нести наказание за преступление. Честный и благородный Байрам не хочет выдавать Тариверди и его товарищей. Он уже раскаивается в том, что хотел погубить ради своего счастья другого человека. Он готов принять на себя наказание. \"Нет, я не виноват, — говорит он Парзад. — Я другому готовил беду, и эта беда направилась на меня. Хочешь ли ты, чтобы я заслужил презрение товарищей своих и назвал бы Тариверди?\" К счастью, владелец зверинца признает в Тариверди того самого страшного злодея, который напал на него. Байрама освобождают. Заседатель обещает ходатайствовать перед властями и простить Тариверди за нечаянное преступление под предлогом… глупости. Тариверди согласен. Любовь Парзад и Байрама торжествует.

Таково краткое содержание четвертой комедии М.Ф. Ахундова. Она была переделана для сцены В.А. Соллогубом, и Ахундов учел в своем окончательном варианте его поправки. Все это сильно мешает выяснению настоящих идейных позиций Ахунлова, ибо Соллогуб внес в комедию, в особенности в ее концовку, неуклюжую проповедь верноподданнических чувств. Пьеса кончается обращением заседателя к собравшимся: \"А для вас это будет хороший урок. Пора вам уже понять, что вы не дикий народ, что вам буйствовать и грешно и стыдно. Помните, что для вас делает русское правительство. Помните, кто над вами начальник!\"

Разве в этом была идейная и политическая задача Ахундова? Нет, он думал совершенно о другом. Не подлежит никакому сомнению, что писатель ставил перед собой гораздо более важные цели. Дело, конечно, было далеко не в том, чтобы убедить свой народ повиноваться колониальным властям. Речь шла о новых путях Азербайджана, о приобщении к новым формам жизни.

Ахундов ненавидит глупость, невежество. С тончайшим юмором он рисует трусость Тариверди, но не менее беспощадно смеется и над трусостью \"честного немца\" Франца Фока, владельца обезьяны и медведя, ездящих в коляске по миру. Ахундов осуждает бесполезное и глупое бахвальство мелкими разбоями, осуждает эти \"дикие нравы\" — тяжелое наследие прошлого. Он смеется над ограниченностью и невежеством людей, незнанием жизни других народов, над растерянностью заседателя, незнакомого с местными языками, вынужденного прибегать к помощи неграмотных переводчиков, от \"перевода\" которых многое становится еще более непонятным и смешным. Можно ли управлять страной, не зная нравов, языка, интересов народа, не имея с ним органической связи? Ведь наступили другие времена, другие условия жизни.

Вот что мы читаем между строк этого жизнерадостного реалистического произведения. Сущность его — не в забавном случае с бродячим зверинцем, а в сознании того, что дальше так жить невозможно, что жизнь должна измениться, что должны восторжествовать новые отношения людей, их новые взгляды. А призраки средневекового мира с его варварскими обычаями должны исчезнуть бесследно.

Газета \"Кавказ\" отмечала \"искренний комизм и резкую наблюдательность\" автора. \"Медведь, победитель разбойника\" пользовался заслуженным успехом. Тщетно мечтал Ахундов видеть и слышать свои комедии на азербайджанском языке. Но он не отчаивался, не падал духом. Сколько энергии было в этом человеке из Нухи! Он творил, даже не зная, будет ли читать его произведения родной народ. Он творил, не надеясь видеть опубликованными свои произведения на родном языке. Но не писать он не мог. Ахундов был глашатаем новых идей, провозвестником нового мира.

16

Внимательно прислушивался Ахундов к пульсу жизни, стремясь распознать тайны социальных отношений, понять причины разорения старых бекских сословий, все нарастающего ропота крестьянских масс, бурных выступлений трудящейся бедноты города.

Если бы ему удалось освободиться от старых иллюзий, если бы он сумел видеть жизнь глубже, он бы понял трагедию народа, находящегося под двойным жестоким гнетом: царизма и местных помещиков. В 1852 году он еще слабо чувствовал приближающуюся грозу народных волнений, еще верил в возможность освобождения народных масс в условиях царизма, верил в возможность облегчения помещичьего гнета путем распространения грамотности и образованности, путем проведения тех или иных реформ. Но чем больше он знакомился с окружающим миром, чем больше задумывался над революционными процессами, происходящими в России, тем яснее становилась дорога его жизни, тем лучше он начинал понимать великие цели, стоящие перед ним.

По приказу главного управления канцелярии наместника Кавказа Ахундов по долгу своей службы должен был выехать в Карабах.

Мимо полуразрушенных деревень, огромных кладбищ, величественных чинар и плакучих ив медленно катилась по почтовой дороге карета штатного переводчика канцелярии наместника Кавказа Мирзы Фа-тали Ахундова. Ахундос ехал в Шушу. Путь был долгим и длинным.

В Шуше Ахундов познакомился со старым поэтом Касум-беком Закиром. Его простые, искренние стихи, написанные народным языком, понравились ему больше, чем пышные, трескучие касыдэ и эпигонствующие газели других многочисленных карабахских поэтов. Стихи Закира выражали трезвое отношение поэта к окружающему миру, будили мысль. Ахундов сразу полюбил их и, возвращаясь в Тифлис, захватил с собой некоторые из них, надеясь опубликовать в специальном сборнике азербайджанских поэтов XVIII и XIX веков.

Закир рассказал ему презабавную историю об агджабединском купце Гаджи-Каре, который с целью обогащения принял участие в одном контрабандном деле и попал в очень неприятное положение.

Вернувшись в Тифлис, Ахундов решил использовать этот забавный случай с неудачным купцом-контрабандистом для своей новой комедии, задуманной еще весной.

В течение очень короткого времени он написал новую пьесу \"Гаджи-Кара\", или \"Приключения скряги\", — шедевр азербайджанской драматургии.

Писатель строит сюжет комедии просто, как бы рисуя с натуры. Это глубоко реалистическая пьеса, раскрывающая типические картины азербайджанской действительности середины XIX века.

Действие происходит в Карабахе. Гейдар-бек, обедневший азербайджанский дворянин, хочет жениться на любимой девушке Соне. Но у него нет средств для свадьбы. Работать он не привык, да и не хочет. Поэтому стал заниматься разбоем. Вскоре на него донесли начальнику. Тот предложил ему бросить воровство и разбой. Но чем жить, на что устроить свадьбу? Гейдар-бек решает вместе со своими приятелями Сафар-беком и Аскер-беком похитить свою невесту, увезти ее тайком. Но это обстоятельство смущает его. \"Для меня будет хуже смерти, если начнут говорить, что у сына Курбан-бека не оказалось денег на свадьбу и он был вынужден похитить свою невесту\". В решающую минуту один из друзей Гейдар-бека предлагает поехать в Тавриз и привезти контрабандным путем франкский товар и на заработанные деньги устроить свадьбу. Приняв это заманчивое предложение, беки обращаются за денежной помощью к агджабединскому купцу Гаджи-Каре.

Гаджи-Кара только что потерпел убыток от купленных в Шуше товаров и мечтает о ходком франкском ситце, который покупатели берут нарасхват. Но как достать его? Узнав о намерении беков, он вместе с ними идет за контрабандой. Накупив товаров, беки и Гаджи-Кара направляются обратно. Они благополучно переходят Араке, отгоняют вооруженных есаулов и, полагая, что больше особых опасностей не предвидится, отделяются от Гаджи-Кары. Тот, по природе весьма трусливый и жадный человек, желая показать свою храбрость, нападает на встретившихся ему по дороге бедных армянских жнецов. Заседатель с отрядом своих людей отводит его к уездному начальнику. Гейдар-бек об этом ничего не знает. Устроив на полученные от продажи контрабандных товаров деньги свадьбу, он беспечно наслаждается жизнью. Но счастье Гейдар-бека омрачается вызовом к начальнику. Гейдар-бек обвиняется в ограблении акилисских [49] армян-купцов, и его ждет суровая кара. Он отрицает свою вину. Приводят арестованного Гаджи-Кару. Гейдар-бек признается, что вместе со своими друзьями и Гаджи-Карой был в Тавризе, привез контрабандой товар, и просит у уездного начальника прощения, обещая, что впредь такими вещами заниматься не будет. Выясняется непричастность Гейдар-бека к грабежу, и начальник, уступая мольбам и слезам Соны, отпускает его на волю.

Случай с неудачной контрабандной торговлей — обычное явление в Закавказье середины XIX века. Но Ахундова интересует не этот частный случай, а сама жизнь и характеры людей.

Чувство нового — великая сила, противоядие против рутины. Весь удар комедий Ахундова, в том числе и \"Гаджи-Кары\", был направлен против косности и застоя азербайджанской жизни.

В образной форме Ахундов показал в своей новой комедии весьма важные исторические процессы. \"Гаджи-Кара\" дает глубокий анализ основных явлений, происходящих в экономической и общественной жизни феодальной страны. Писатель рассказывает о разложении дворянских гнезд и начинающемся зарождении буржуазных отношений в Азербайджане. В этом его заслуга не только как художника, но и как ученого и мыслителя.

Перед нами представитель идущего к своей неизбежной гибели дворянского общества — Гейдар-бек. Потомственный бек, живущий мечтами о прошлых временах, когда он мог не заботиться о куске хлеба, Гейдар-бек видит, как вокруг него все изменяется, но не находит в себе силы и умения приспособиться к новым условиям. Раньше его основным источником доходов была военная добыча, а жизнь полна была приключений, подвигов и славы.

Гейдар-бек смел, умен, щедр, жаждет личного счастья, но как жить, не знает. Развращенный дворянскими предрассудками, он презирает труд земледельца, торговца, но в случае необходимости не побрезгует обратиться к богатому купцу за деньгами, принять участие в контрабандной торговле. Не привыкший к труду, он занимается воровством и разбоем и не видит в этом ничего предосудительного. Ахундов осуждает отрицательные качества Гейдар-бека, он хотел, чтобы тот был общественно полезным человеком. Да и сам Гейдар-бек недоволен своим опасным ремеслом, но не знает, как иначе решить свою судьбу.

Гейдар-бек на грани разорения. Он погибнет, если не найдет путь к труду, к деятельности. Он уже вынужден был обратиться к купцу Гаджи-Каре за материальной помощью, вынужден заниматься торговыми делами. Постепенно растущее зависимое положение определенных слоев дворянства от ростовщического капитала было характерным явлением той эпохи.

Гаджи-Кара — богатый купец. \"Если проживешь еще сто лет, и то не сможешь истратить твои деньги\", — говорит ему жена Тукез. Он в любую минуту может ссудить обратившихся к нему беков не одной сотней рублей. Гаджи-Кара — ростовщик, он даже самому близкому человеку не отдаст ссуду, не обеспечив себя выгодными процентами. \"Я никогда не даю денег без процентов\", — говорит он, обращаясь к бекам. Деньги — его стихия, его вера, закон жизни. \"В наше время, любезный друг, — замечает Гаджи-Кара, — лучше иметь карман, полный денег, чем сердце, полное отваги\". Это стяжатель, нарождающийся в условиях феодализма, буржуа, обладающий уже определенным весом. Имея деньги, он ставит в зависимость от себя потомственных беков. В то время как беки все больше и больше теряют почву под ногами, не знают даже, чем содержать свою семью, Гаджи-Кара еще больше обогащается, расширяет свои торговые операции. Этот провинциальный купец очень ограниченный человек, но он жизнеспособен, он знает силу денег, он далеко пойдет. У него свои расчеты, своя философия, свое понимание мира. Едва ли его можно назвать рядовым купцом. Он независим, не пресмыкается перед феодалами, а диктует им свою волю, свои законы.

Осуждая паразитическое существование беков, Ахундов без симпатии смотрел и на нарождающихся новых хозяев жизни, показывая их хищническую натуру, скупость, бессердечное отношение к окружающим. Гаджи-Кара морит голодом свою семью, вечно копит деньги, служит и молится золотому тельцу. Он сокрушается из-за потери ста рублей, умоляет вернуть ему отнятый есаулами двугривенный. Он смешон, но он сила, которая будет расти, к ней все чаще и чаще будут обращаться те, кто так презирает ростовщиков, но без их помощи жить не может.

Реалистический образ Гаджи-Кары — большая удача Ахундова. В нем он воплотил преклонение перед могуществом золота, рабское подчинение человека вещам. Изображая хищничество, бессмысленное накопительство, авантюризм, скопидомство нарождающихся азербайджанских буржуа, Ахундов невольно заглядывает в душу будущей буржуазии, которая в начале XX века станет орудием реакции, оплотом фанатизма, носителем развращенных и растленных идей пантюркизма, панисламизма.

Но едва ли всем этим ограничивается мир идей и образов замечательной комедии Ахундова. В ней, как почти и во всех своих комедиях, он уделяет много внимания сильным, волевым женщинам, борющимся за право жить, быть счастливыми. В этом отношении очень интересна Сона, возлюбленная Гейдар-бека. Умная, любящая, решительная девушка, она человек большого обаяния. В Соне еще много детского, наивного, но в ней уже чувствуется моральное превосходство над Гейдар-беком. Веришь, что благодаря этой еще неопытной, но умной девушке Гейдар-бек найдет дорогу к честному труду, найдет свое место в жизни. Также тепло обрисованы автором образы трудовых людей, простых армянских жнецов. В комедии дана критика и царского судопроизводства, показаны нечестность, жадность и несправедливость царских чиновников и есаулов. Вызывает некоторое недоумение образ доброго, всепрощающего уездного начальника, но это отчасти было уступкой времени, уступкой, без которой Ахундов едва ли мог надеяться на печатание своего замечательного творения.

Последняя комедия \"Адвокаты\" была написана значительно позднее — в 1855 году. В ней Ахундов затронул острую, актуальную тему своего времени — бесправное положение азербайджанки, образ которой всегда увлекал его — борца за раскрепощение женщины Востока.

Драматургия Ахундова дает богатейший материал для правильного понимания жизни Азербайджана первой половины XIX века, всесторонне показывает распад старого феодального уклада, основные противоречия и тенденции эпохи, быт и настроения различных сословий Азербайджана. Ахундов — основоположник азербайджанского критического реализма, проникнутого неукротимым духом исследования и анализа окружающей действительности. Простым народным языком, сильно отличавшимся от языка его публицистических произведений, он писал пьесы, стремясь разрешить в них коренные наболевшие вопросы современной ему жизни. Его драматургия обладала огромной обличительной силой.

С именем Ахундова связано начало истории нового азербайджанского театрального искусства. К 1850 году им были созданы основные драматические произведения, был создан репертуар будущего азербайджанского театра. Вскоре появилась возможность постановки его комедий на русском языке. На азербайджанском языке их покажут только в 1873 году. Постановка произведений Ахундова на русской сцене не только выдвинула его сразу в первые ряды писателей, но и укрепила в Азербайджане новый театральный жанр.

В 1851 году в Петербурге на любительской сцене впервые была поставлена комедия Ахундова \"Мусье Жордан, ученый ботаник, и дервиш Мастали-шах, знаменитый колдун\", а в феврале 1852 года на сцене тифлисского театра русские актеры представили другую комедию Ахундова \"Медведь, победитель разбойника\". Оба спектакля были встречены с большим интересом и вызвали горячие отклики в печати. Постановка этих пьес на русском языке — один из многочисленных примеров той важной исторической роли, которую играла русская культура в развитии азербайджанского национального искусства.

17

Что бы ни делал Ахундов, мысль о просвещении масс никогда не покидала его. Написанные им комедии могли служить прекрасным учебным пособием в школах Азербайджана, и писатель лелеял мечту опубликовать их на родном языке. Не так легко было ему добиться издания своих произведений. В докладной записке на имя попечителя Кавказского учебного округа барона Александра Павловича Николаи, говоря об азербайджанской литературе, он указывал на отсутствие книг на азербайджанском языке в учебных заведениях Закавказья. Сообщая Николаи о своих произведениях, Ахундов просит разрешить напечатать их и изучать в школах. \"Содержание их, — писал Ахундов, — известно по переводам на русский язык, только я прибавляю, что для учеников, желающих знать азербайджанский язык, эти пьесы, как единственные оригинальные произведения на азербайджанском языке, весьма полезные способы, по ним только можно судить о духе и свойстве азербайджанского языка, о расположении фраз и выражений и различных переменных слов и спряжений глаголов и проч. Относительно же правописания, за неимением положительных для сего правил, придерживался знаков и ударений, производимых народом при произношении каждого слова в разговорах, отступая от того правописания, которое доселе наблюдается многими единоплеменниками моими в письмах, по примеру персиян и турок и которые совершенно противоречат произношению азербайджанцев\".

Несмотря на все старания, Ахундову долгое время не удавалось добиться разрешения издать свои комедии на родном языке. Только в 1859 году он смог, наконец, напечатать их на азербайджанском языке по подписному листу.

Издание комедий Ахундова на русском языке (1853) сразу принесло ему большую славу. Статьи о нем появлялись в тифлисской и столичной печати, в зарубежных журналах. Большую статью о комедиях Ахундова напечатал Соллогуб. Похвально отозвался о его произведениях \"Русский Инвалид\".

\"Искусства повсюду служат лучшим средством для умягчения нравов, — писал рецензент \"Русского Инвалида\" (1853, № 8), — мы видели недавно пример этому в рассказе очевидца о китайских балах и страсти китайцев к европейским удовольствиям; посмотрим теперь, что говорит иностранец о благодетельном перевороте, который совершается ныне в нравах и обычаях закавказских племен — заимствуем эту статью из \"Magazin fur die Iiiteratur des Auslandes\", где она имеет название \"Татарский комический писатель\". Автор близко знаком с предметом и отличается особой оригинальностью выражений.

Кавказский Наместник князь Воронцов — большой любитель искусства драматического. При его просвещенном покровительстве в последнее время в Тифлисе появились уже два театра — русский и грузинский; представления их привлекают не одно европейское население, но и туземцев. Директором русского театра является известный писатель граф Соллогуб (автор \"Тарантаса\"), а у грузинцев драматургом князь Эристов, произведения которого считаются в Грузии образцовыми. Недавно в Тифлисе окончено новое великолепное здание театра, и фельетонист \"Кавказа\" известил об этом в довольно подробном и красноречивом описании; словом, театр сделался любимым увеселением в стране Багратидов, а посещение его много способствует уничтожению резкого различия, отделяющего азиатцев от европейцев. Можно было думать, что мусульманские поколения Закавказья по духу исламизма надолго останутся чуждыми подобных нововведений, но вот и между ними явился драматический гений, татарский Мольер, имя которого заслуживает того, чтобы сделаться известным его скромной родине. Этот татарский Мольер — Мирза Фет Али Ахундов по рождению и воспитанию татарин, впрочем отчасти знакомый с образованием Запада…\"

Автор статьи подробно излагал содержание пьесы \"Мусье Жордан\", давал оценку отдельным произведениям Ахундова. Так, например, он писал об \"Алхимике\":

\"Вторая пьеса Мирзы Ахундова называется \"Молла-Ибрагим, обладатель философского камня\", хотя она не столь занимательна для европейца, как первая, но также имела благодетельное влияние на соотечественников автора, потому что и здесь татарский комик орудием насмешки старается победить легковерие своих соотечественников, в чем они нисколько не отличаются от других восточных народов\".

Ахундов посылал свои комедии русским писателям, интересовался их мнением.

Полонский, находившийся в дружеских связях с Ахундовым, после отъезда из Тифлиса прислал своему азербайджанскому другу пьесу \"Дареджана\" и обратился к нему с просьбой прислать свою автобиографию. В ответ на это в октябре 1853 года Ахундов отослал в Петербург сборник своих комедий, напечатанных на русском языке. В письме Полонскому Ахундов писал: \"Иван Федорович Золотарев доставил Вашу драму \"Дареджана\", и я, с большим удовольствием приняв этот лестный для меня подарок, не раз прочел прекрасные Ваши стихи. Теперь, желая также отблагодарить Вас подарком, я посылаю к Вам в знак памяти один из экземпляров моих комедий и остаюсь с чувством неизменной к Вам дружбы, которая не передается в изъявлении каких-либо доказательств. Касательно же содержания Вашего письма к Александру Ивановичу Рагозину имею честь сообщить Вам, что разбор моих комедий и моя биография уже написаны г. Вердеревским и скоро будут напечатаны — в газете \"Кавказ\" или в журнале \"Отечественные записки\". Литератор этот, который известен в редакции Петербургских журналов, недавно приехал в Тифлис и ныне служит вместе с нами в Канцелярии Его Сиятельства Князя Наместника. Он первый спросил меня о моей биографии, а потому мне невозможно было повторить ее в письме к Вам, прошу в этом Вашего дружеского извинения.

С истинным почтением и совершенною преданностью имею честь быть покорнейшим Вашим слугою Мирза Фет Али Ахундов\".

Книгу Ахундов послал Полонскому с надписью: \"Якову Петровичу Полонскому в знак памяти и дружбы от автора Мирзы Фет Али Ахундова 26 октября 1853 года из Тифлиса\".

Как возмужал и вырос Ахундов за эти годы! Вся общественно-политическая и идейная обстановка России конца сороковых и начала пятидесятых годов оказывала сильное воздействие на его политические и эстетические взгляды. По всей стране распространялось \"крамольное\" письмо В.Г. Белинского к Гоголю. \"Много я ездил по России: имя Белинского известно каждому сколько-нибудь мыслящему юноше, всякому, жаждущему свежего воздуха среди вонючего болота провинциальной жизни. Нет ни одного учителя гимназии в губернских городах, которые бы не знали наизусть письмо Белинского к Гоголю\", — рассказывает И.С. Аксаков.

Напутанный революционными событиями, царь всеми силами стремился укрепить свою неограниченную власть, сохранить в стране крепостническую систему. Кружок Петрашевского был разгромлен царской охранкой. 22 декабря 1849 года Петрашевский был отправлен в кандалах в далекую ссылку. Цензура свирепствовала. В университетах и институтах был установлен жесточайший контроль и шпионаж. Но палач русского народа был бессилен задушить революционную мысль. Борьба революционно-демократического лагеря против царского самодержавия продолжалась. Не прекращались в России волнения крестьян, выступавших против гнета крепостников-помещиков.

Дикий произвол, бесстыдная эксплуатация господствовали и на родине Ахундова. Безотрадная и беспросветная жизнь азербайджанского народа была полна горя, слез и страданий. Забитость, фанатизм, невежество железными цепями сковывали народные массы. Об Азербайджане можно было бы сказать словами великого русского революционера-демократа Добролюбова: \"Это мир затаенной, тихо вздыхающей скорби, мир тупой, ноющей боли, мир тюремного, гробового безмолвия, лишь изредка оживляемый глухим, бессильным ропотом, робко замирающим при самом зарождении. Нет ни света, ни тепла, ни простора; гнилью и сыростью веет темная и тесная тюрьма\". Это об Азербайажане сказал писатель-демократ начала XX века Джалил Мамедкули-заде: \"Когда я впервые в жизни открыл глаза, я увидел мир во мраке\". Да, Азербайджан был одним из самых страшных уголков царства мрака.

Ахундов поставил перед собой великую историческую задачу: пробудить свой народ, вырвать его из состояния рабства и варварства. Это была мечта. И эту мечту он мог осуществить, только опираясь на передовых людей России, учась у великих русских демократов, вдохновляясь русским освободительным движением, внимательно прислушиваясь к голосу трудовых масс Азербайджана.

В то время как в типографии наместника Кавказа М.С. Воронцова печатались комедии Ахундова в русском переводе, началась Крымская война. Рука об руку с русскими воинами против турок сражались азербайджанские, грузинские и армянские отряды. К берегам Дуная были отправлены отважные карабахцы, которые не раз отнимали у турецкой армии знамена, беспощадно преследовали врага на берегах Прута и Дуная.

18

В марте 1854 года адмирал Нахимов одержал блестящую победу над турецким флотом в Синопской бухте. Англия и Франция объявили войну России. Вражеская эскадра военного флота вошла в Черное море. Началась героическая эпопея обороны Севастополя, вновь выявившая мужество и патриотизм русского народа.

В течение всей Крымской войны Ахундов внимательно следил за борьбой русской армии против объединенных сил Турции, Англии и Франции. Все его симпатии были на стороне России.

Желая собственными глазами видеть героизм и мужество своих сородичей, он принял решение немедленно отправиться на войну.

Об этом важном факте биографии Ахундова ничего не было известно. Не было обращено никакого внимания на то серьезное обстоятельство, что Ахундов в течение многих лет проявлял особый интерес к турецкой истории и войне России с Турцией. Относясь сугубо критически и даже с некоторой неприязнью к правителям современной Турции, он видел в феодальной деспотической Турции не только противника России, которой он служил, но и злейшего врага своего народа. Героические страницы истории родной страны привлекали пристальное внимание Ахундова. Ему было известно, как часто турецкие султаны с разбойничьими целями вторгались в Азербайджан, разоряли села и города, разрушали и уничтожали культурные памятники азербайджанского народа. Чем глубже изучал он историю, чем ближе знакомился с взаимоотношениями азербайджанцев и турок на протяжении веков, тем больше проникался ненавистью к турецким пашам и султанам.

Крымская война не изменила его взглядов. Он знакомился с рукописными материалами на фарсидском и турецком языках, читал много книг о Турции, перелистывал страницы русских газет и журналов. В результате этих упорных изысканий и терпеливого изучения исторических документов Ахундов написал статью \"Положение турецкой армии под Багдадом в 1618 году\", которая была опубликована в 1853 году на русском языке в № 53 и 54 тифлисской газеты \"Кавказ\". В этой очень любопытной статье рассказывается о турецком вторжении на территорию Азербайджана в начале XVII века и последовавшем за этим изгнании и позорном бегстве турок.

Это было в годы царствования Мамед-шаха. \"Казалось, недалек был час его политического падения, безначалие и внутренние раздоры подтачивали его. Царствующий шах по слабости характера не в силах был обуздать своеволие полководцев. Каждый из них всевозможными путями добивался первенства и власти и, добившись, теснил других и грабил подчиненные себе провинции. Ханы, которые были посильнее, завладели целыми провинциями, не признавали власть шаха\". Так начинает Ахундов свою статью, рассказывая о событиях, предшествовавших нашествию турецких янычаров на Азербайджан.

Внутренними раздорами и смутами в Иране воспользовались турки. \"Быстро перешли турки персидские границы, — говорит Ахундов, — и без большого труда завладели всем Азербайджаном и другими пограничными провинциями\". Но успехи янычаров были очень непродолжительны. На престол вступил сын Мамед-шаха Шах-Аббас, который вскоре дал сокрушительный отпор турецким захватчикам. \"Бедные турки\", с иронией отмечает Ахундов, были изгнаны из Азербайджана и бежали. Тем не менее они не оставили своего агрессивного намерения поживиться богатствами чужих стран. В 1618 году турецкие войска во главе с Гафизом Ахмед-пашой осадили Багдад. Но все их козни, враждебные намерения вновь были опрокинуты Шах-Аббасом. Атакованная им турецкая армия была смята и разгромлена. Многие из пеших турок были раздавлены конницей. Другие бежали и пропали без вести. Остальная же часть войска \"успела достигнуть лагеря, но была как мотылек с обожженными крыльями и сокрушенным сердцем\". Устами \"простодушного и правдолюбивого турка\", одного из начальников разгромленных турецких частей, Ахундов говорит: \"Спина исламской армии согнулась от этих уронов и неудач\". Турки уже не мечтали о Багдаде, а думали о собственном спасении, ибо \"дела приняли дурной оборот\": они настолько были напуганы воинами Шах-Аббаса, что, заметив самого слабого из них, считали его героем Фирдоуси — богатырем Рустамом.