Перед этим Лига уже выработала свое отношение к английским требованиям. Англичане требовали, чтобы армия была распущена и оружие было сдано.
Лига согласилась на это. И вот почему. В мирных условиях десятитысячная армия не могла решить судьбу страны. Решал ее народ. Значит, надо было переходить непосредственно к работе с массами. Надо было рассредоточить по всей стране кадры Антифашистской Лиги. То есть, подчиняясь требованиям англичан, Лига не теряла свою армию, а, наоборот, получала возможность более широко использовать ее в своих интересах, в интересах народа. Что касается сдачи оружия — на это Аун Сан тоже согласился. Оружие было сдано. Но никто не может сказать, какой процент его. Во всяком случае, небольшой. В стране, по которой два раза прошла война, накопилось очень много оружия — как японского, так и английского. И это оружие осталось у отрядов Лиги, у армии. Официально армия была распущена. Но на деле она сохранилась и с каждым днем становилась все сильнее. У Аун Сана не было никаких оснований доверять англичанам. И он был в этом прав.
И еще одно условие бирманцы выговорили при роспуске армии. Члены ее могли вступать в английскую армию. Все-таки в будущей колониальной армии, сколько бы она ни просуществовала, желательно было иметь своих людей. Маунтбатен вынужден был на это согласиться.
По дороге в Канди на переговоры с англичанами бирманская делегация остановилась в Индии, у Такин Тейн Пе. Там прошло предварительное совещание, на котором и была выработана окончательно позиция для переговоров в Канди.
У прилавка с селедкой толпится народ. Очищенное филе надеваешь на вилку, запрокидываешь голову, заглатываешь, как удав, полоску филе. А потом начинаешь жевать. Точнее – испытывать неземное, невиданное блаженство.
Тогда же было принято еще одно решение.
Дело в том, что уже долгое время англичане настаивали на том, чтобы Аун Сан перешел в их армию. Ему предлагали чин бригадного генерала и пост заместителя начальника штаба регулярной армии колонии. Или даже, если он будет несговорчив, чин генерального инспектора бирманской армии.
Селедка не просто тает во рту – она растворяется, распадается на молекулы, заполняя твой рот небывалой, незнакомой тебе вкуснотой. Трудно описать вкус и послевкусие. Остается только поверить.
Вот это предложение англичан и надо было тщательно обсудить. Становиться ли Аун Сану профессиональным военным или бросить армию? Аун Сан высказал свое решение: бросить армию, уйти в отставку и перейти полностью к работе в Лиге. Некоторые возражали против этого. Кое-кому из бирманских лидеров было выгодно, чтобы Аун Сан отошел от политической деятельности.
Но все-таки большинство поддержало боджока. Такин Тейн Пе писал по этому поводу: «Я поддержал мнение, что Аун Сану лучше перейти в политику. Я также верил, что в то время было жизненно необходимым создать Единый фронт прогрессивных элементов и национальных сил. И что не было среди нас ни одного человека, который мог бы выполнить эту роль лучше, чем Боджок Аун Сан. В конце нашей беседы Аун Сан сам заявил, что считает для себя необходимым покинуть армию. Таким образом, больше спорить было не о чем».
А рядом – и это тоже нельзя пропустить – на небольших жаровнях жарится, истекая полезнейшим жирком, свежайшая камбала. Камбалу ловко снимают с жаровни, кладут на поджаренную белую булку, посыпают хрустящим жареным лучком, заворачивают в тончайший пергамент и с улыбкой протягивают тебе.
А уезжая из Канди, Аун Сан передал Маунтбатену письме, в котором объявлял о своей отставке.
Замечаю, что ем с закрытыми глазами. Ем и постанываю от удовольствия. Неудобно? Да наплевать! Я не одна здесь такая.
«…Я передал моим коллегам по Антифашистской Лиге и по Бирманским патриотическим силам ваше предложение о переходе моем в бирманскую армию. Несмотря на то, что нам надо будет провести некоторые формальности, прежде чем мы сможем представить официальное решение, я уже сейчас могу сообщить вам, что я бросаю военную карьеру. Я сожалею, что мне придется расстаться с армией, по это решение настолько важное, что я ему обязан подчиниться».
В общем, вкус этой рыбы, стук сабо и звуки народной музыки нам запомнились навсегда.
Вот так мы заехали выпить кофе в ближайший приграничный городок.
Но по возвращении в Бирму Аун Сану пришлось снова заниматься военными вопросами. Правда, теперь уже официально бирманской армии не существовало, но часть ее влилась в регулярную армию — армию колонии, а одновременно создавалась народная добровольческая организация, которая и должна была заменить армию, только на более широкой, народной основе. В нее вошли многие из солдат и офицеров Бирманских патриотических сил, бывшие партизаны. Народные добровольцы были полувоенной организацией. Англичане, разумеется, не признавали таких формирований. Но в них уже в первые месяцы насчитывалось более двадцати пяти тысяч человек, не говоря о тех десятках тысяч, которые могли взять оружие в руки, когда это понадобится стране.
Голландия прекрасна. Прекрасен и Амстердам, с его каналами, узкими домиками, блошиными рынками, бело-голубой, похожей на нашу Гжель керамикой, которую, конечно же, мы купили в качестве сувениров. Прекрасны кафешки, стоящие вдоль каналов, велосипедисты, яростно накручивающие педали, музеи. Улицу Красных фонарей мы тоже не пропустили.
Создание народных добровольцев свело на нет все усилия англичан в Канди. У Лиги все-таки была своя армия. И это про нее писал известный экономист, профессор Фэрнивол: «НДО была бы страшной в партизанской войне против английской армии и не менее страшной для любого бирманского правительства, которое не смогло бы добиться ее лояльности».
Прекрасны Гаага и Роттердам.
2
Спасибо, Голландия!
Одной из важнейших причин, почему господство англичан в Бирме доживало последние дни, было экономическое положение в стране и политика англичан в этом вопросе.
Эстония
Уже перед войной Бирма никак не могла похвастаться здоровой экономикой. Во время наступления японцев ей был нанесен серьезный удар, за которым следовал трехлетний грабеж страны японцами. Потом вторично военные действия — наступление англичан. Так что в сорок пятом году в стране господствовал экономический хаос. Не было промышленности, сельское хозяйство опустилось почти до уровня каменного века, безработица приняла угрожающий размах. В стране царили голод и разруха. Риса собирали в три раза меньше, чем до войны, горных рудников действовало в десять раз меньше, чем до войны, две трети рисорушек стояло. Даже те кустарные отрасли, что поощрялись японцами, сошли на нет с падением денежного обращения. На страну, протянувшуюся с севера на юг на две тысячи километров, оставалось тридцать паровозов из трехсот, что были в сорок втором году.
В Эстонию мы ездили часто – там жила наша родня, мамин двоюродный брат, бывший капитан-подводник, и моя сестра, его дочь, с которой я очень дружила.
Торговое обращение вернулось к временам натурального обмена. Оккупационные рупии были отменены, а новых денег не было.
Таллин в советские времена был для нас абсолютной заграницей. Средневековая архитектура, булыжные мостовые, запах уголька, витающий над Старым городом, стройный, затянутый в черный смокинг трубочист в цилиндре, держащий под мышкой лесенку.
Прохлада и простор католических соборов, узкие мощеные улочки, крошечные сувенирные лавочки с вязаными свитерами, шарфами, варежками. Магазинчики с кожаными изделиями – ремнями, кошельками и портмоне. И, конечно же, ювелирные – серебро и янтарь, изделия местных художников-ювелиров.
Но не только крестьяне и рабочие находились в тяжелом положении. Бирманская буржуазия тоже чувствовала себя ограбленной. Те английские компании, что в течение трех лет были оторваны от Бирмы, от своих фабрик, промыслов, полей, теперь возвращались в страну, преисполненные уверенности в своих патриотических заслугах. Ведь их предприятия были разрушены во время войны, войны, в которой они в конце концов победили. Так кому же в первую очередь должна пойти помощь? Кому должны быть возвращены все льготы и привилегии? Им. И английское правительство не могло не откликнуться на просьбы своих фирм. В основу развития экономики Бирмы должны быть положены: финансирование английских компаний, ограждение их от иностранной конкуренции, восстановление помещичьей и ростовщической системы. Бирме надо было вернуть положение ведущего экспортера риса, а для этого нужно было сильное колониальное правительство.
Я не поклонница янтаря, не ношу его, но несколько раз порывалась купить – такие замечательные изделия мне попадались.
Беспроцентный заем, который английское правительство предоставило Бирме, уходил почти целиком на развитие тех же британских фирм. Для этого были выработаны секретные «проекты». Когда в сорок шестом году администрации пришлось их опубликовать, возмущение в Бирме было велико. На верховном совете Лиги в мае 1946 года Аун Сан говорил:
Янтарь – камень живой. Теплый, медовый. Его тянет взять в руку и понюхать. Мед прозрачный, мед засахаренный. Янтарные бусы – тяжелые, теплые, их не хочется выпускать из рук. Серебро массивное – янтарь нуждается в массивной оправе. Красота невозможная, из лавочки ухожу с трудом и сожалением – ну вот, опять не купила. Но и стоят эти авторские украшения ого-го.
«Чем больше мы узнаем, тем больше убеждаемся, что британское правительство обращается к затягиванию признания за нами права на политическую свободу для того, чтобы еще глубже укрепиться в нашей экономике. Получается, что, какая бы ни была в Англии политическая партия у власти (а в то время в Великобритании правило лейбористское правительство), основной их заботой остается, как говорил Черчилль, «что у нас есть, мы удержим». Мы же хотим полной свободы. А при отсутствии экономической свободы политическая свобода останется не больше, чем издевательством, фикцией».
Кроме запаха уголька, Старый город пахнет тмином из пекарен и, конечно же, кофе! Кофейни на каждом шагу, а кроме отличного кофе там продают и пирожные.
Ну вот представьте: восьмидесятые годы и – пирожные со взбитыми сливками и красной смородиной.
Бирманской буржуазии в кредитах и компенсации было отказано. Считалось, что она не понесла никаких потерь во время войны. Бирманских промышленников даже полностью отстранили от торговли и переработки риса в Нижней Бирме — основном рисовом районе страны. Положение было хуже, чем во времена японцев. В результате этих мер англичан даже правые круги бирманской буржуазии скорее были склонны поддерживать Лигу, чем английского губернатора.
Я уже говорила, что я кофеман, без кофе жить не могу. Запах кофе для меня – ароматерапия. Вкус кофе – блаженство и рай. А весь Таллин пахнет кофе.
Росло влияние Лиги среди рабочих и крестьян. В 1945 и 1946 годах было создано несколько профсоюзов. Прошли первые после войны забастовки. Теперь уже англичанам не удалось нейтрализовать борьбу рабочих национальными распрями. Когда забастовали докеры, англичане срочно привезли в доки индийцев. Но на следующий день ни один из индийцев на работу не вышел. Они вечером встретились с представителями бастующих и присоединились к ним.
Помню, как мы пили кофе в кафе яхтенного клуба в Пирита, на заливе, и в окна – от пола до потолка – смотрели на сероватое, матовое море. Оно не выглядит ласковым – скорее, суровым. Но все равно это море, и оно было прекрасно.
Пришлось бросить на разгрузку кораблей японских военнопленных.
И в деревне англичане потребовали, чтобы все вернулось на довоенные позиции. Ряд законов, которые они издали для деревни, требовал выплаты задолженности по арендной плате, налогам и ссудам. Все земли, что крестьяне захватили во время войны, надо было возвращать помещикам. После этих законов Лига могла полностью рассчитывать на полную поддержку всего крестьянства.
Столовые в Таллине в советские времена были совершенно другие – без привычного запаха вареного капустного листа и мокрой лежалой тряпки. Там пахло едой – не изысканной, нет, но у нее был съедобный и даже вполне аппетитный вид. И она была вполне по студенческому карману. В обычных столовых в граненых стаканах подавался густой кисель со взбитыми сливками. Бесшумно фланировали по залу подавальщицы с кружевными наколками в волосах и в белоснежных передниках, никаких пятен от борща и подливы. Конечно, мы знали, что в гостинице «Виру», где жили только иностранцы и очень важные люди, есть знаменитый гриль-бар с открытой кухней и там работают повара в смешных красных колпаках и красных же галстуках. Но попасть туда нам, простым смертным, увы, было невозможно. Не для нас, истекая соком, на вертелах, ожидая своей участи, крутились и подрумянивались аппетитные курочки. Да и три рубля, которые надо было заплатить важному швейцару, для нас, студентов, были огромные деньги.
Крестьяне надеялись, что документы на владение землями потерялись во время войны. Оказалось, ничего подобного. Их вывезли помещики в Индию, и в сорок четвертом году перед началом наступления передали англичанам на хранение. Тридцать шесть кули перетаскивали эти бумаги по улицам Симлы, укладывая в несгораемые шкафы правительства Дорман-Смита.
Ну и ладно, решили мы, переживем, голодными не останемся. И нашли замечательное место – кафе под названием «Молочный зал». Это скорее было не кафе, а столовая: довольно просторное помещение, простые пластиковые столы и стулья, стойка с едой, подносы. Никаких официантов и никакого меню. Только вот одна особенность – на всех столах стояли алюминиевые этажерки с выпечкой, разнообразными булочками: с корицей и изюмом, с творогом и вареньем, с тмином и сыром. Такая вот чудная этажерочка – бери, сколько хочешь. А ответ держать будешь на кассе. Там у тебя сухо, но вежливо спросят, брал ли ты булочки, что на этажерке? И ты честно скажешь, что брал, две штуки. Или три. Или пять, по аппетиту. Или вообще не брал – не люблю я эти ваши булки.
В ответ на меры английского правительства крестьянство организовывалось под руководством Лиги и компартии. Уже в январе 1946 года была создана Всебирманская крестьянская лига. Времена восстания Сая Сана прошли. Теперь крестьяне были организованы и отлично знали, за что борются.
Вы поняли? Все на доверии. Обалдеть! Я представила себе, если бы такое ввели в московских столовках. Как тырили бы эти булочки и пирожки, как врали бы на кассе. Есть, что говорить, у нашего народа такое любимое слово – «халява».
В какой-то момент лавочку прикрыли. Никаких тебе этажерок с «честными» булочками. Бери на стойке и плати сразу.
– Слишком много туристов, – скривилась молодая кассирша. – Стали обманывать. – И глянула на меня так, что я поняла – речь про моих соотечественников.
И вот складывается парадоксальное положение. Практически вся страна за исключением небольшой кучки компрадорской буржуазии и нескольких оторвавшихся от народа политиков поддерживает Аун Caна, поддерживает Антифашистскую Лигу. И все-таки Лигу продолжают не признавать в Лондоне, продолжают считать ее экстремистской организацией. И если убрать Аун Сана, слышатся рассуждения и в Лондоне и в Рангуне, то Лига сама собой распадется и к власти придут «правильные, верные» люди.
Лига знала о поддержке масс и была уверена в своих силах. Для Аун Сана вопрос стоял не в том, получит ли Бирма независимость или нет. Вопрос стоял, получит ли она независимость в этом году, в следующем или через два года. Но это будет полная независимость, без скидок и оговорок.
Ну и еще один случай, на сей раз смешной.
Мы снова в Таллине: муж, сестра, мой семилетний сынок и я. Назавтра нам уезжать. Все небольшие деньги потратили – проели, купили сувениры родным и друзьям. В общем, в самом прямом смысле считаем копейки.
Осенью 1945 года Лига сама пошла навстречу губернатору и предложила превратить его Исполнительный совет в настоящий, представительный орган с тем, чтобы он потом превратился в учредительное собрание. И Лига представила губернатору проект, по которому из пятнадцати членов совета одиннадцать должны быть членами Лиги. Причем требования Лиги были вполне умеренными, ведь среди одиннадцати ее кандидатов не все были йебо и коммунистами. Некоторые выдвигались от «Мьочи» — бывшей партии У Со, некоторые от «Синьета» — бывшей партии Ба Mo. Обе эти партии в то время поддерживали Лигу в едином народном фронте.
Погода прекрасная, теплая, денег в обрез – какие уж тут магазины и кафе. И мы отправляемся на пляж.
Сынок наш знакомится с детками, и они прекрасно проводят время – играют в мяч, строят крепости, словом, заняты делом.
Губернатор решительно отказался от таких требований. В первую очередь вычеркнул коммуниста Тейн Пе. Тогда Лига отказалась принимать участие в Исполнительном совете. Правда, узнав об этом, члены Лиги из партий «Мьочи» и «Синьета» срочно покинули ее и вошли в Исполнительный совет. На силе Лиги это не отразилось, а бирманцам еше раз показало действительное лицо этих партий.
Настает время обеда. Мы достаем из кошельков жалкие остатки и бредем в пляжное кафе, чтобы хоть что-то купить. Хватает ровно на три сосиски, хлеб, два бутерброда с сыром и лимонад.
Но к зиме сорок шестого года губернатор стал уже куда более серьезно относиться к Лиге, чем летом. Он пригласил к себе Аун Сана.
Ничего, разберемся. Приносим нашу поистине драгоценную ношу в картонных тарелочках и ставим ее на свою пляжную подстилку. Глотаем слюну и потираем руки – сейчас поедим. И тут наш ребенок, увидев еду, бодро отряхивает ладошки от песка.
— Я предлагаю вам вступить в совет. Это ни к чему вас не обязывает. Но совет будет по-настоящему представительным, и вы сможете в нем стать легальной оппозицией.
– О, ребята! – восклицает дитя. – А вот и еда! Родители поесть принесли! Ну что, перекусим?
И вся ребятня, человек пять, устремляется к нам.
— Оппозицией?
Немая сцена. Детки рассаживаются вокруг подстилки.
— Ну, как консерваторы в Вестминстере.
Мы, взрослые, беспомощно переглядываемся. Что делать? Прогнать детей? Как-то не очень… Остаться голодными – это вообще ни в какие ворота. Да уж, создал наш добрый, воспитанный мальчик, что называется, ситуацию. Но тут я понимаю в очередной раз: кто, если не я, мать, жена, сестра? Громко выдохнув, обращаюсь к детям:
— Простите, но как мы можем выступать в оппозиции к силам, которые никого не представляют? Мы не считаем, что в Бирме есть оппозиция нам, если не считать вас, англичан.
– Так, мои хорошие. А сейчас мы прощаемся. Марш по своим родителям. У нас, дети, обед. А дальше – поезд, уж извините!
Во главе нового совета встал знакомый Аун Сану сэр По Тун. Это он, будучи премьером перед войной, арестовывал такинов. И теперь он ничего лучше не придумал, как обратиться к губернатору с предложением арестовать Аун Сана.
Бедные, растерянные и расстроенные дети! Простите меня! Неловко было ужасно.
Губернатор колебался. Он уже не очень доверял и своим бывшим друзьям. Друзья выступали на митингах и волей-неволей говорили о независимости. Они не могли говорить ни о чем другом — их просто никто бы не стал слушать. А Аун Сана губернатор начинал побаиваться.
А как объяснить семилетнему ребенку, что поступила я так, просто потому, что думала о семье.
Он писал в Лондон: «Насколько сильно действительное влияние Аун Сана, сказать трудно. Никто не устраивает демонстраций против него. Даже члены совета предпочитают помалкивать при народе, когда разговор заходит об Аун Сане». Особенно смутил губернатора Аун Сан тогда, когда после памятного разговора об оппозиции вынул из кармана генеральских, уже поношенных брюк декларацию, которую должны были обсуждать вечером того же дня на массовом митинге Лиги. В декларации, в частности, говорилось, что губернатор Дорман-Смит не имеет права представлять Англию в Бирме.
Да, некрасиво. Но в жизни, мой мальчик, бывают разные ситуации. И еще – дай бог этого тебе никогда не узнать.
— Я могу вас уверить, что эта резолюция будет принята на митинге единогласно, — сказал он, прощаясь с губернатором.
А три честно поделенные сосиски и два бутерброда пошли не очень, без аппетита как-то пошли.
Однажды сэр По Тун принес новость о беспорядках в городе Пегу. Там в окрестностях города орудовала какая-то банда.
Смешная вроде бы ситуация. А осадочек, как говорится, остался.
— Это не иначе, как начало всеобщего восстания. Надо сегодня же арестовать Аун Сана и послать туда войска.
В поезде мы с голоду не померли – таллинская сестра сварила яйца, зажарила курицу, положила помидоры и огурцы.
Губернатор запросил тамошнюю полицию. Никакого восстания не намечалось.
Мне казалось, что урок я усвоила – деньги надо считать, а расходы планировать и бюджет распределять, чтобы впредь не оказаться в дурацкой ситуации.
Оставалось два пути. Или ждать, пока влияние Аун Сана ослабнет, и тогда убрать его без шума, или найти вполне легальный и официальный предлог, приписать ему какое-нибудь преступление, что-нибудь пострашнее. Так, чтобы под этим предлогом не только физически изолировать Аун Сана, но и уничтожить его морально.
Думаете, получилось? Как же, ага.
На первый путь надежды было мало. Популярность Аун Сана никак не сходила на нет. Но противники боджока не оставляли надежды скомпрометировать его.
На бурном заседании Законодательного совета представители англичан Пирс, Вайз и другие требовали, чтобы, не считаясь ни с чем, правительство все-таки арестовало президента Лиги.
Азербайджан
— Это очистит воздух, — настаивали они. — Аун Сан уже сейчас потерял многих сторонников. Посмотрите, верхушка партии У Со и Ба Mo перешла на нашу сторону.
В этой замечательной стране мне довелось побывать еще при Советском Союзе – в прекрасном, интернациональном городе Баку жили наши друзья.
— Предлог?
Я слышала, что есть два города, определяющих национальность, – это Баку и Одесса. То есть бакинец и одессит – это характер, менталитет и традиции. Мне кажется, это абсолютно точно.
— Его речи. Каждая из них отлично подходит под статью о подстрекательстве к бунту. А это наказуемо. Вот посмотрите.
Ну про кавказское гостеприимство все знают, можно не повторяться.
Пирс постучал согнутым пальцем по пачке листков.
— Это перевод речи Аун Сана на конгрессе его Лиги. Я позволю себе прочесть несколько строк отсюда, несколько фраз, относящихся к истории. «Империализм и фашизм, по сути дела, представляют собой разные формы финансового капитала». Это же коммунистические идеи! Слушайте дальше. «Вначале империалистические круги Англии, Франции и других капиталистических стран кормили, поили и нянчили своего незаконного брата — фашизм. Мюнхенская банда в Англии несет ответственность за насилие над Абиссинией и Маньчжурией, за преступления фашизма в Испании, Германии, Европе и во всем мире. Империалисты в Азии различными путями поддерживали японских фашистов. Они надеялись на них, как на силу, способную сдержать подъем национально-освободительного движения. И не по их воле чудище Франкенштейна повернулось против своих создателей».
Здесь я просто хочу вспомнить прекрасный город, чудесных людей и очень вкусную азербайджанскую кухню.
Да, и еще – в Баку я с тех пор больше не была. Но верю, что этот город стал еще краше, еще обильнее.
Ну как? «Мюнхенская банда». Как вам это нравится? Так я могу найти примеров, подобных этому, примеров открытого оскорбления чести Британской империи десятки в каждой из его речей. А речи Аун Сан говорит почти каждую неделю.
Итак, мы в Баку. В любом доме накрыты столы – приехали гости. Свежая зелень, рассольные сыры, потрясающие кутабы, аналоги чебуреков, но жаренные почти без масла. Начинка любая – мясо, зелень, сыр. Кутабы хрустят поджаристой корочкой и тают во рту.
Например, послушайте, что он говорит про русских коммунистов: «Нас вдохновляет отвага и героический дух социалистических идей, с которым народы Советского Союза борются за победу социализма в своей стране, строят плановую экономику, с которым они поднялись на разгром фашистских банд во второй мировой войне, когда в течение долгого времени им приходилось бороться в одиночку, без всякой помощи. Мы преклоняемся перед мощью социалистической державы и особенно подчеркиваем роль ее в разгроме фашизма в Европе. Мы гордимся и тем, что великая страна социализма борется за права отсталых и порабощенных народов».
Отдельный разговор про азербайджанские первые блюда. Мой фаворит – дюшбара. Это крепкий насыщенный бульон с мелкими, с ноготь, пельмешками. По старинному преданию, невесту перед свадьбой проверяли – в столовой ложке должны были поместиться двенадцать пельмешек. Я не оговорилась – в столовой ложке. Ну вот и представьте. Конечно, сейчас дюшбаринки крупнее, но у хорошей хозяйки уж точно не больше ногтя большого пальца. Естественно, без наращивания.
Но ведь это уже поэма в прозе. Коммунистические песни, которым не место в Бирме. Я полагаю, все собравшиеся со мной согласны, что Аун Сан представляет непосредственную опасность как агент мирового коммунизма.
Присутствующие не возражали.
Бульон заправляется мелко нарезанной зеленью и подается в пиалах. Вообще есть зелень и готовить с обилием зелени нас научили именно азербайджанцы.
Но опять не пришли бы ни к какому решению, не окажись среди них бывшего Такин Тун Ока, который был обижен в свое время еше японцами, ибо прочил себя на место самого Ба Mo, но затея его сорвалась. Был он обижен и на Лигу, а Аун Сана ненавидел патологической ненавистью. Сам ли он додумался до своего плана или ему кто-нибудь посоветовал, неизвестно, но, так или иначе, Тун Ок выступил на совете и заявил, что видел собственными глазами, как во время наступления японцев на Бирму Такин Аун Сан зарубил саблей старейшину одной из деревень. Причем добить сам не смог и приказал закончить кровавое дело одному из своих солдат. Тун Ок потребовал, чтобы Аун Сана арестовали за убийство мирных граждан.
Есть в азербайджанской кухне летний супчик довга, делается он на катыке, но можно и на других кисломолочных продуктах, а заправляется вареным рисом и зеленью. Можно добавить и фрикадельки.
Даже те люди, которым хотелось поверить в такое обвинение, не смогли поверить Тун Оку. Во-первых, потому, что Тун Оку и так никто не верил. А во-вторых, даже самое поверхностное знакомство с Аун Caном полностью исключало возможность подобных действий боджока. Но тем не менее губернатор поспешно дал ход этому делу. Приказал начать расследование.
Еще один хит азербайджанской кухни – суп кюфта-бозбаш: густой, наваристый бульон с картофелем, помидорами, сладким перцем и обилием зелени и очень крупные фрикадельки. Внутрь фрикаделек кладется кислая слива алыча. И еще в бозбаш обязательно кладут нут. Во многие супы азербайджанцы кладут сухую, перетертую в порошок мяту.
Еще одно блюдо – садж. Вкуснейшее, надо сказать. Садж – это название сковороды с вогнутым дном, предназначенной для готовки на открытом огне.
Это решение губернатора испугало более трезво мыслящих англичан и в первую очередь английских военных, которые командовали бирманскими частями комиссаров областей, понимавших, какой популярностью пользуется Лига. 27 марта 1947 года ведущие английские офицеры и чиновники собрались на совещание. Оно проходило без губернатора — тот был в те дни на севере. На совещании зачитали письмо Маунтбатена, который резко протестовал против попытки арестовать Аун Сана, уверяя, что это равнозначно началу всеобщего восстания в стране, восстания, подавить которое если и удастся, то только после долгой и кровопролитной борьбы. Нет, это было слишком рискованно, и адмирал был против.
Мясо берется любое – баранина, говядина, курица. Сначала обжаривают мясо, потом добавляют овощи – картошку, баклажаны, сладкий перец, помидоры и лук. Овощи пропитываются мясным соком, а мясо принимает ароматы и вкусы южных овощей. В общем, сказка. Что-то наподобие рагу, но назвать так это блюдо язык не поворачивается.
И, конечно же, в Баку делают хаш – крепчайший мясной бульон, который варится с рубцом, хвостами и головой. Туда крошатся зелень и тонкий лаваш.
По очереди поднимались выступавшие.
Готовят в Азербайджане и долму – маленькие голубцы в виноградных листьях.
Четтль, генеральный инспектор армии: «Арест вызовет немедленное восстание».
Знаю, что давно идет спор и про хаш, и про долму – кому принадлежит пальма первенства, армянам или азербайджанцам. Лично мне все равно, да и какая разница? Государства эти соседские, блюда слегка отличаются в исполнении в Азербайджане и Армении, и мне кажется, главное, что это вкусно.
Генерал Бриггс, командующий регулярной армией колонии: «Арест Аун Сана вызовет немедленное восстание в рядах армии. На армию полагаться нельзя. Тем более что, помимо бирманских, в ней теперь есть индийские части, настроение которых и сторона, которую они выберут в случае вооруженного конфликта, весьма сомнительны».
Есть у азербайджанцев и плов. От привычного узбекского он отличается – рис и мясо в Азербайджане подаются отдельно. В азербайджанском плове присутствуют сухофрукты. Есть и отдельное блюдо – сладкий плов. Сухофрукты притушиваются до мягкости, потом томятся с маслом и кладутся поверх риса. Кстати, отличное вегетарианское и диетическое блюдо.
Генеральный инспектор полиции: «Опасно».
Азербайджанцы любят и шашлыки, и люля-кебабы, в которые обязательно кладут курдючный жир – для запаха и сочности.
Есть еще одно интересное блюдо в азербайджанской кухне – джиз-быз, жаркое из субпродуктов, печени, легких, почек и сердца, примерно в равных долях. В казане, в хорошо разогретом масле жарится до хорошей золотистой корочки нарезанный крупными дольками картофель. Потом его вынимают, и в этом же масле жарится лук. Дальше обжаривают субпродукты, потом все соединяют с луком и картошкой, добавляют зелень, и теперь уже тушится все вместе, до полной готовности и обмена ароматов и соков.
Начальник отдела расследований полиции: «Рискованно».
Джиз-быз я ела в азербайджанской деревне, готовил его мужчина. Из потрохов сделали джиз-быз, а из мяса барашка – шашлык и люля.
Совещание представило вернувшемуся из поездки губернатору свои соображения. Арест Аун Сана нежелателен. Губернатор не сдавался. Он продолжал держаться упрямой мысли, что Лига — это Аун Сан. А если Аун Сана не будет — Лига, развалится. Он послал в Лондон запрос на арест Аун Сана.
Азербайджан – страна морская, и поэтому в национальную кухню входит и рыба. И это, между прочим, не простая рыба, а изысканная – осетрина.
Телеграмма из Лондона с разрешением на арест застала губернатора в Сингапуре. В тот же день он вылетел обратно в Рангун и вызвал к себе генерального инспектора полиции.
Из осетра делают шашлыки. Все просто: рыба, соль, перец. К хорошему, качественному, а главное, свежайшему продукту ничего больше не надо. К шашлыку подают густой гранатовый соус наршараб. Настоящий наршараб течет медленно и тянется, как хороший мед.
— Выполняйте приказ, — сказал губернатор.
В советские времена черная икра в Баку была почти в каждом доме – обычная еда на завтрак, а вовсе не дорогущий деликатес. Ее щедро мазали на теплый, смазанный маслом чурек – и все, все, больше не буду!
— Но, ваше превосходительство, я еще раз хочу напомнить вам, что, возможно, ни я, ни вы не переживем беспорядков, которые последуют за арестом.
Тут же вспомнила своего внука, который очень любит икру. Разумеется, красную.
— Хватит, — ответил Дорман-Смит. — У нас есть указание из Лондона, и мы обязаны ему подчиниться.
Как-то я обмолвилась о черной, и мальчик с удивлением спросил:
Инспектор вернулся в контору, позвонил жене, чтобы она заперла дом и приказала слугам никого не впускать, а сам выписал ордер на арест Аун Сана, тридцати одного года от роду, обвиняющегося в убийстве, совершенном в 1942 году. Несколько минут он не мог заставить себя нажать на кнопку звонка.
– А что, бывает черная?
Потом сказал вошедшему лейтенанту:
— Возьмите взвод. Англичан. Вот адрес.
Нет, все понятно – никто без черной икры еще не умер. Но почему-то кольнуло. В общем, решили на Новый год сделать внуку сюрприз. Купили маленькую, на два бутерброда, баночку черной икры. И что вы думаете? Ему не понравилось, сказал, что красная вкуснее. Что сделали мы? Облегченно выдохнули. А ну как был бы в потрясении от черной?
И тут раздался телефонный звонок. Звонили из губернаторского дома. Только что пришла из Лондона вторая телеграмма. Арест отложить впредь до особого распоряжения.
— Это ваша работа? — опросил на другой день губернатор инспектора полиции.
Итак, черная икра в советские годы в Азербайджане была, и это факт. И никто не размазывал ее по куску хлеба, никто не экономил. Мазали щедро и без оглядки. В общем, икры мы тогда поели.
— Нет, я ничего не писал.
И теперь представьте: берег Каспийского моря, теплый чурек, белый сыр, здоровенные помидоры, маленькие, сладчайшие огурчики – что может быть лучше?
— Значит, все-таки кто-то нажаловался в Лондон. И скажу по правде, все-таки зря мы его оставляем на свободе.
Да, овощи и фрукты в Азербайджане чудесные – солнце.
Потом, через несколько лет, заказав книгу о себе писателю Морису Коллису, губернатор будет оправдываться перед историей. Он якобы лично неплохо относился к Аун Сану и не был уверен, стоит ли арестовывать его. Просто обстоятельства были сильнее его.
Еще там готовят национальные сладости: знаменитую пахлаву и твердые пирожки – шакер-буру. Очень сладко, для меня чересчур. И очень жирно – в эту выпечку кладут тонны сливочного масла. Вкусно – да. Но очень, очень специфично.
Аун Сан отлично знал о всей переписке и разногласиях, касавшихся его персоны. В конце концов во всех конторах работали бирманцы — писцы, курьеры, мелкие чиновники. И почти каждый из них платил в Лигу членские взносы или бывал на ее собраниях.
Еще одно маленькое воспоминание – мы на бакинском рынке. Голова кружится от запахов – сладких, пряных, острых. Пестрят прилавки с разноцветными фруктами и сухофруктами, овощами и орехами, мясом и рыбой, сырами и сладостями. Самый разгар лета, жара. Я в открытом сарафане – жарко же! И тут наш бакинский приятель набрасывает на меня свой пиджак.
3
– Зачем? – удивляюсь я, пытаясь сбросить пиджак.
В феврале 1946 года из ссылки в Африке вернулся У Со. Он постарел, стекла очков стали потолще. А в остальном не изменился. У Со доставили в Бирму как раз в самый разгар кампании против Лиги. И он в эту камланию включился.
Но приятель суров:
– Так положено. Смотри, как на тебя глазеют! Здесь так не принято.
Примерно в то же время из Японии вернулся прощенный Ба Mo. Конечно, и губернатор и чиновники в Лондоне отлично понимали, что оба эти бывших премьера — люди в высшей степени ненадежные и что-что, а ненадежность свою они уже не раз доказывали. Но сейчас выбирать не приходилось.
В общем, «снять решительно пиджак наброшенный» не получилось.
Ни У Со, ни Ба Mo на первых норах не вошли в Законодательный совет. У Со ездил с визитами, выяснял обстановку, восстанавливал старые знакомства. Он даже нанес визит Аун Сану и предложил ему свое сотрудничество в рамках Национального фронта. Аун Сан сотрудничества не принял.
Помню завтрак на даче, на море. Ярко-желтое солнце и отчаянно синее небо. Я отламываю кусок чурека и по лестнице спускаюсь в сад. Там меня ждет любимое инжирное дерево с мелкими, золотистыми, липковатыми плодами. Я срываю несколько ягод, заворачиваю их в чурек и зажмуриваю от удовольствия глаза.
Вдруг 1 мая сэр По Тун, который еще не отказался от попыток добиться ареста Аун Сана, как подстрекателя к мятежу против законных властей, объявил, что в результате переговоров с У Со было достигнуто соглашение об объединении сил У Со и По Туна.
У инжира медовый вкус. У хлеба – вкус настоящего хлеба. Впереди море, бескрайнее, теплое. На горизонте оно сливается с небом. Мой маленький сын еще спит – раннее утро. А я – я не сплю. Потому что я отчаянно счастлива.
Бывают такие минуты…
Дорман-Смит телеграфировал в Лондон об этом новом союзе и просил разрешения ввести У Со в совет. Кроме того, губернатор просил разрешения срочно прилететь в Лондон, чтобы лично обсудить с премьером Эттли обстановку в Бирме и меры, необходимые для сохранения Бирмы в империи.
Из Баку мы уезжали на поезде, а не на самолете. И это отдельная история.
Эттли отказался давать оценку действиям губернатора. «Трудно что-либо понять, — отвечал он, — когда политические деятели в Бирме меняют свои позиции ежедневно». Эттли имел в виду У Со. Но на приезд губернатора в Лондон согласился. В министерстве были недовольны положением в Бирме. Оно ухудшалось на глазах. Англичане явно теряли позиции в стране. Надо было менять не только политику, но и губернатора.
Нас трое, муж, сын и я, но нам купили отдельное купе. И на перроне началось действо.
В наше купе занесли ящики, ящички, коробки и сумки, которыми моментально заполнилось все пространство. Мы перепуганно и сиротливо поджимаем ноги – для нас места практически нет: сверху сумки и ящики, под полками сумки и ящики, под столиком сумки и ящики. Из всех коробок и сумок оглушительно пахнет – там помидоры, свежая зелень, баклажаны, огурцы. Персики и груши. Банки с вареньем – абрикосовым, инжирным, кизиловым. Трехлитровые банки с компотом из фейхоа. Сухофрукты и орехи, копченая рыба кутум – перед едой отварить. А еще ящики с вином! Кстати, отличное было вино – нежное, легкое, полусладкое.
В июне 1946 года колониальное правительство перешло в решительное наступление на Лигу, на коммунистов. В районы и города направились карательные экспедиции. Все это называлось борьбой с бандитизмом. Начались аресты среди Организации народных добровольцев. Арестовывали сотнями. И в случае сопротивления расстреливали на месте. В мае расстреляли демонстрацию в Тантабине, в дельте Иравади.
В общем, настоящая катастрофа. Как мы доедем, как выгрузимся, как доберемся со всем этим добром? Сколько нам брать такси – два, три? Мы в панике.
А ничего! И доехали, и довезли, и разгрузились. И лифт выдержал и не сломался.
На похоронах убитых выступал Аун Сан. За день до этого губернатор пригласил его к себе и попросил не поднимать в Тантабине восстания.
Щедры азербайджанцы, нечего говорить. Теплый и добрый народ.
С каким удовольствием и теплотой вспоминаю этот благодатный, гостеприимный и солнечный край!
— Вы только обречете своих сторонников на смерть, — уверял он Аун Сана. — Зачем вы стремитесь к революции? Ведь все мы хотим одного и того же.
Как же все это было давно…
Молдавия
— Мы стремимся не к революции, а к свободе нашей страны. Если добьемся свободы мирным путем — тем лучше. Если свобода мирным путем не придет, возьмем ее с оружием в руках.
Кишинев в моей жизни случился не так уж давно, лет шесть назад, командировка. Прекрасный зеленый город. Можно представить, каким он был в прежние времена. Но сейчас даже в самом центре города, в его показательной, так сказать, части, бросаются в глаза неухоженность, заброшенность и разруха.
Аун Сан был совершенно серьезен. И губернатору стало страшно.
Это чувствуется даже на рынке. Торгуют бабульки. Пробуем и покупаем молдавскую брынзу. Да уж, домашняя брынза отличается от магазинной. Берем и первые ягоды у милейших, в белоснежных платочках продавщиц. Все за такие копейки, что нам неудобно – практически задаром.
— Но на этот раз на митинге я не собираюсь призывать к восстанию. Вы нас все еще недооцениваете. Такое местное восстание и в самом деле принесет множество неоправданных жертв. Нет, мы восстанем по-другому. Так что не волнуйтесь. Завтра восстания не будет. Но этих убитых мы вам не простим. Можно идти?
Народ одет не просто бедно, а очень бедно. Как жаль – благодатный, солнечный, щедрый край! Три урожая в год. Воткнешь палку – зацветет. Знаменитые виноградники, знаменитые коньяки и вина.
Селят нас в сетевой, а значит, очень хорошей гостинице. Кажется, единственной в городе. Вот там все чин по чину, почти Европа: шведские столы, пианистка за завтраком, красивые девушки на ресепшен. А выглянешь из окна – и становится грустно.
С Аун Саном нельзя было договориться полюбовно.
Но как нас встречали и как принимали!
На следующий день после приезда повезли на экскурсию в знаменитые Криковские подвалы.
Роскошь бросается в глаза – какие туда вложены деньги! Мраморные холлы, винные хранилища, старинные дорогущие бутылки в пушистой плесени.
Выделили экскурсовода. По длинным, темным, прохладным лабиринтам хранилища едем на поезде. Останавливаемся у огромных бочек и слушаем рассказ.
Дальше залы, где производили знаменитые молдавские вина, коньяки и шампанское. Все в прошлом, сейчас производство заморожено. Огромные площади, заполненные современным оборудованием, стоят без дела. И тишина. Такая тишина, что становится не по себе. Нет, что-то еще держится, слабенько дышит, работает. Но это такой мизер по сравнению с былыми временами! И, конечно, все это сопровождается потерей рабочих мест.
Вот поэтому и уезжают голосистые молдаване, разбредаются по разным странам – в Румынию, Италию, Россию.
Экскурсия интереснейшая. Через три часа у меня встреча с читателями. Ничего, все успеем, думала я, и доехать до города, и отдохнуть в гостинице.
Ага, сейчас! Все получилось не совсем так, как я планировала.
После экскурсии нас пригласили в дегустационный зал, где ждали накрытые столы: закуска, горячее и так далее. Далее – это разнообразный алкоголь, который мы обязаны – это входит в экскурсию – попробовать с различными блюдами. Одно вино под сыры, другое – под мясную нарезку. Это под горячее, а это под десерт. Красное, белое, розовое. Вина, шампанское, коньяки.
Компания у нас не маленькая – принимающая сторона и мои коллеги из торгового дома издательства. Все оживленны и расслабленны. Я их понимаю – выступать через пару часов мне, а не им. Все радостно приступают к трапезе.
Экскурсовод с нами – дает советы, что налить и чем запить. Местные жители пьют и закусывают – для них ничего непривычного. Молодые московские и ростовские коллеги тоже от них не отстают. Нервничаю одна я, немолодая московская писательница, у которой через пару часов встреча с читателями в центральном книжном магазине Кишинева. Непьющая, надо сказать, писательница, плохо переносящая алкоголь.
В общем, как в песенке: «выпил рюмку, выпил две, закружилось в голове». Еще как закружилось! Так, надо брать себя в руки! Иначе – позор! Ничего себе столичная гостья!
Выхожу на улицу, нервно посматриваю на часы. Заглядываю в сувенирный магазинчик при заводе. Покупаю бутылку коньяка и вина – как без подарков. Возвращаюсь в ресторан.
А там еще веселее! Все пьют и едят, и до меня, зануды, никому нет дела. Молодые, здоровые мужчины и молодые, веселые – еще бы, выбрались на свободу! – женщины. Короче, смех, флирт и сплошное веселье. Так. Надо брать ситуацию в свои руки. В конце концов, кто здесь главный гость?
И тверда была моя рука, опустившаяся на плечо красавца-молдаванина, организатора нашей встречи, и сурово было мое лицо, и речь тоже строга. Вообще я воплощение строгости. Мне надо в город. Мне надо в номер отдохнуть и переодеться. И вообще, вы меня пригласили? Или вы забыли, что через два часа мы должны быть на выступлении в магазине?
Сложно изображать из себя мегеру. Сложно говорить со сталью в голосе. Сложно и неохота прерывать их веселье. И еще неприятно, а надо, работа прежде всего. В общем, рушу я эту идиллию. Решительно рушу, твердой рукой и металлическим голосом. А им так хорошо – кажется, сидели бы и сидели! В общем, со вздохами и плохо скрываемым раздражением гуляночка наша заканчивается. Я успеваю привести себя в порядок и настроиться на работу.
Встреча прошла прекрасно – милые люди, теплый, отзывчивый зал. Розы, пионы – да, здесь уже ранней весной пионы.
А вечером мне «отомстили» – принимающая сторона пригласила нас на прощальный ужин. Ресторан в национальной стилистике. Народный ансамбль, скрипки рвут сердце. И стол, уставленный яствами, – такой стол, что мы, москвичи, ошарашены и смущены. В общем, гулянка продолжилась. И кажется, меня все простили. И снова смех, снова кокетство. Молодость.
А я думала, как бы добраться до отеля.
Ох, всему свое время.
Подаренные цветы я раздала мужчинам:
– Отнесите женам, порадуйте! Зачем они мне в отеле? А завтра мы улетаем.
И еще – большое спасибо теплой стране и очень теплому народу!
В который раз понимаю: щедрость – это не наличие денег.
Широта и щедрость – это состояние души.
Вспоминаю тебя, Кишинев, с добром и симпатией.
Италия
Мне кажется, что писать про еду в Италии как-то не очень уместно, что ли. Италия – рай на земле. Италия – сказка. Италия – это полный восторг.
Недаром есть притча – бог летел на самолете и скидывал на страны подарки. Кому-то достались леса, кому-то горы. Кому-то море, а кому-то пустыня. Ну и так далее. А вот над Италией торбы с подарками порвались, и на эту страну посыпалось все – моря и горы, леса и озера. Все божьи дары, невероятная история, архитектура, ремесла.
И правда – во многом Италия впереди других стран. Например, это центр всемирной моды. Во всем мире ценятся итальянская мебель, стекло, ювелирное искусство. А еще автомобильная и легкая промышленность. Ну а про памятники культуры нечего и говорить!
Рим, Флоренция, Венеция.
Италия – мое восхищение, мое сердце, моя неизбывная любовь.
В Италии мне нравится все.
Ну а теперь про гастрономические впечатления.
Разнообразные блюда с макаронными изделиями, коих здесь множество, мне не очень милы, при всей моей горячей любви к макаронам.
Паста болоньезе, паста карбонара, многослойная лазанья.
Слишком много томата и сливок, слишком жирно, слишком все тонет в соусах.
Пицца. Пиццу я могу съесть раз в полгода. Ну не фанат я пиццы, что делать. И именно с пиццей нам в Италии не повезло.
Не попалась та, о которой мы много слышали.
Гораздо вкуснее мы ели пиццу в Америке, в Германии и даже в Москве.
С супами в Италии тоже не очень – невнятный минестроне, где в овощном бульоне плавают макаронные изделия. Суп буридда из морепродуктов, но это скорее рагу. На Сицилии есть суп макку, в который кладут бобовые, макароны и некоторые овощи. Согласитесь, бобовые с макаронами – как-то не очень привычно. Еще здесь варят суп риболлиту – густую похлебку из хлеба и овощей. Но все это не очень вписывается в наше представление о первых блюдах.
В каждой провинции есть свой суп, скорее густая и сытная похлебка, а в общем-то супы в Италии не очень распространены.
Но голодными, как понимаете, никто не останется. Свежайшие морепродукты, мясо и рыба – словом, повторюсь – в Италии прекрасно все!
Захотелось вспомнить одно маленькое путешествие и связанное с ним гастрономическое впечатление.
История такая. Сидим мы в Шереметьево, ждем своего рейса в Италию. По совету подруги заказали отель в прекрасном городке Террачина. Летим до Рима, а там на машине километров сто двадцать. Красота, будем глазеть по сторонам. И в этот самый момент мне приходит письмо от читательницы: «Дорогая Мария, люблю ваши книги». Ну и так далее.
Читательница – гид по Риму.
Я улыбаюсь и отвечаю: «Спасибо большое, очень приятно, вот я как раз именно в этот самый момент лечу к вам, в Италию, и буквально через часа четыре буду в Риме».
Мне отвечают: «Да что вы, как здорово! Надеюсь, увидимся и познакомимся».
Мы увиделись, и чудесная Виктория провела блестящую экскурсию по Вечному городу. А дальше мы познакомились с ее замечательной дочкой Женечкой, ее итальянским мужем и их маленькой дочуркой. И ребята повезли нас в чудное место под названием Сермонета. Городок расположен на склонах гор Монти-Липини, в нижней части Апеннин. Сермонета известен своей маленькой, но непобедимой крепостью. Владельцами этих прекрасных земель была семья Каэтани. Но коварный Борджиа отобрал эти земли.
Перед Сермонетой мы заехали в аббатство Валвишиоло.
Старинный монастырь, горная дорога и, наконец, сам городок. Узкие мощеные улочки, католический храм, центральная площадь. Местность горная, поэтому есть смотровая площадка с потрясающим видом.
И вот пришло время обеда.
Крошечная таверна, в которой хозяйничают две женщины, свекровь и невестка. Внутри что-то жарится, парится, варится, по всей округе разносятся немыслимо вкусные запахи.
При входе в корзине лежат белые грибы. Они чуть отличаются от наших, но все же это настоящие белые.
На улице три деревянных стола и стулья. Улочка узкая, столы стоят прямо у стен монастыря, примыкая к его прохладной, грубо отесанной каменной кладке.
Хозяйка, пожилая и шумная, в косынке, повязанной по самые брови, в большущем переднике и домашних тапочках, отчаянно жестикулируя, вкусно и колоритно рассказывает нашим друзьям о блюдах. Советует кролика, тушенного в вине и горных травах, при этом шумно причмокивает и, сложив три пальца, несколько раз их громко целует – сказка, фантастика! Монастырский рецепт пятнадцатого века!
– Гарнир? – удивляется хозяйка. – Вам нужен гарнир?
Да, моему мужу нужен гарнир, он так привык.
– Спагетти? – уточняет она и, кажется, начинает нас презирать.
Муж просит картошку. Ну что поделать, привычка – вторая натура. Тушеное мясо он привык есть с гарниром. А картошка всегда лучший гарнир.
– Хорошо, – разочарованно соглашается хозяйка и куда-то уходит – не в ресторанчик, не внутрь, а куда-то вниз по улице. Заметьте, в тапках и переднике.
Мы переглядываемся. Смущенно ждем развития событий.
Минут через десять она возвращается с сеткой картошки и пропадает в недрах таверны.
До нас доходит – наша милая хозяйка ходила в овощную лавку за картошкой для моего мужа. Ничего себе, а?
Нет, понятно – здесь все рядом, все на расстоянии вытянутой руки, здесь все друг друга знают. И все-таки мы очень тронуты.
Через полчаса мы едим великолепного кролика с тонко порезанной, с хрустящей корочкой настоящей домашней картошкой.
Улица центральная, торговая, проходная. Мимо нас снуют люди, в основном деловой местный народ – городок не туристический, приезжих мало – словом, толп нет. Зато это настоящая, живая, провинциальная, истинная Италия, как она есть, с поварихой в домашних тапочках, с домашним вином, с тирамису, сделанным при нас, с домашним печеньем с миндалем, испеченным этим же утром, с густым черным кофе и запахом белых грибов в плетеной корзине, стоящей у входа в таверну.
Это небольшое путешествие из тех, которые запоминаются на всю жизнь. Как и людская теплота, и отзывчивость, и желание сделать добро – спасибо, Вика и Женечка! И дай вам бог.
Что я горячо полюбила в Италии – это десерт семифредо. Нечто вроде мороженого с различными наполнителями – фруктами, орехами, ягодами, шоколадом. Переводится это название как «полухолодный» или «полузамороженный», хотя заморожен десерт полностью. В семифредо, в отличие от мороженого (джелато), входят взбитые яйца, белки и желтки взбиваются по отдельности. Примитивно – семифредо смесь мороженого и безе. По консистенции напоминает замороженный мусс. Это что-то необыкновенное!
Ну почему все вкусное или вредно, или ужасно калорийное?
Ну и, конечно, мой фаворит – ризотто с грибами и морепродуктами. Рис в ризотто отваривают на мясном бульоне, он получается немного разваренный, похож на тот, что в рисовой каше, и уж никак не родственник знаменитому рассыпчатому рису в узбекском плове.
Как сказала моя подруга, много лет живущая в Италии:
– Знаешь, что главное в ризотто? Крепкий и наваристый бульон. А из чего получается крепкий и наваристый бульон? Правильно – из куска хорошего мяса, и непременно с костью.
Я усвоила.
И повторю – еда в Италии лично для меня дело вторичное и побочное.
Главное – сама страна. Моя любовь навсегда.
Австрия
Австрия прекрасна без оговорок. Австрия – это королева, сановная принцесса, статная красавица в жемчужных шелковых одеждах с бриллиантовой тиарой на золотистых, вьющихся волосах. Австрия строга и не кокетлива – ей незачем кокетничать, она знает себе цену. Ей нечего заигрывать – она и так королева.
Вена – королева Австрии. Она горда, высокомерна и даже надменна – имеет право. Вена обладает блестящим вкусом.
В этом городе все было вкусно. Маленький отельчик в центре, завтрак в милейшей гостиной со старинной хрустальной люстрой с чуть мутноватыми от времени подвесками, кружевными скатертями, венскими стульями. Изящная посуда, никакого современного ширпотреба. Замечательный кофе в тончайших, красивейших чашках, густые, желтоватые сливки в изящном молочнике. Тонко нарезанные сыр и ветчина, копченая колбаса и круассаны.
Из австрийских блюд в фавориты попали знаменитый суп из говядины тафельшпиц и венский шницель.
Как в любой европейской столице, в Вене полно кафе и ресторанов с национальной кухней – азиатской, китайской, японской, вьетнамской. Есть среди них шикарные и дорогие, есть и попроще, на любой кошелек.
Прекрасны кофейни в Старом городе. Выбор пирожных – глаза разбегаются.