ЗАГАДКА КАТАЛАУНСКИХ ПОЛЕЙ
Загадка? Скорее, загадки, которые поставили бы в тупик самого Сфинкса.
Обратимся к фактам и только фактам.
Сражение прекратилось, когда Аттила и Валамир, с одной стороны, Меровей и Гондиок, с другой, покинули поле битвы. Далее ничего не происходит. Вестготы воздают последние почести почившему королю и провозглашают нового — Торизмонда.
Аттила и его союзники ушли далеко к северу от Шалона-на-Марне и расположились в нынешнем Камп де Мурмелон и его окрестностях. Остатки обоза и артиллерии удалось эвакуировать без всяких проблем — никто не пытался преградить им путь.
Вестготы остановились неподалеку, на шампанских холмах, откуда вся равнина открывалась, как на ладони.
Аэций со своими легионами и франки встали между Марной и Вьерой, что позволяло Аэцию следить за всеми; он посылал похоронные команды закапывать трупы; позже их находили там в большом количестве.
Бургунды выбрали свой маршрут самостоятельно и остановились между Обом и Марной в окрестностях Шомона, приблизившись, таким образом, к Лангру и родной Бургундии.
Спустя всего три дня после великого сражения вестготы ночью снялись с лагеря и ушли.
На следующий день ушел Аттила с остатками войск и снаряжения.
Все еще многочисленные франки, несмотря на понесенные потери, на безопасном удалении последовали за гуннами, наблюдая за отступающим противником.
Через два дня пустились в путь бургунды, которые задержались, хороня умерших тяжелораненых. Они двинулись к Лангру и достигли Соны.
Однако долго пребывать в печали Юри ему не позволил:
Спустя еще четыре дня в направлении Орлеана выступили галло-римские легионы Аэция и римские варвары-федераты. Багауды уже давно разбежались маленькими группами.
– Так, а теперь ты расскажешь мне всё о друге, который замолвил за тебя словечко перед волком!
На Каталаунских полях остались только похоронные команды епископа Лу из Труа.
Все это трудно понять. Когда армии после боя разошлись в разные стороны, ничто не позволяло думать, будто война закончилась. Разумеется, все устали, но что мешало возобновить сражение дня через два-три? У Аэция не было ни малейших оснований полагать, что дикий Аттила признает себя побежденным и откажется от нового нападения, равно как и Аттила не мог считать, что упорный Аэций посчитает свой успех полным и откажется от преследования его войска вплоть до берегов Дуная.
Итак, первый вопрос: почему вестготы ушли первыми? Не было ли это предательством? Как мог Аэций примириться с уходом столь ценных соратников, когда угроза со стороны Аттилы — того самого Аттилы, который хотел захватить Аквитанию — еще не исчезла?
Бумажный щит
Вестготы не могли уйти без согласия Аэция. Теодорих II получил из Аквитании — интересно, как? — плохие вести. Случилось то, что можно было предвидеть: коренное население взбунтовалось против оккупантов-вестготов. Четверо младших братьев Теодориха 1 делали все, что могли, но не имели необходимых сил для подавления мятежа. Самое время было вернуть войска домой. Кроме того, у Теодориха II и Торизмонда, который неожиданно быстро оправился от своих ран, был и другой повод для опасений. Если бы в Аквитании в их отсутствие узнали о смерти Теодориха I, то наиболее нетерпеливый из четырех младших братьев, Эврих, мог провозгласить себя королем. Хотя его честолюбие и алчность поражали даже его братьев, способностями правителя, по их мнению, он не обладал.
Аэций предпочел бы удержать вестготов, но был вынужден уступить под давлением обстоятельств. Вестготы ушли бы и без его согласия. Упорствуя, он только рисковал бы потерять лицо и превратить друзей во врагов. К тому же, стоя на страже спокойствия Империи, он не желал, чтобы Аквитанию раздирали междоусобицы и на смену законному королю пришел узурпатор. Он уступил Теодориху II и Торизмонду, которые поклялись вернуться, если в том возникнет необходимость. Аэций попросил их только об одном: уйти ночью, не гася огней, особенно на склонах холмов, так как они были видны издалека. Тогда Аттила ничего не узнает или, по крайней мере, узнает не сразу.
Голем разнёс надгробие с мощью стенобитного шара. Обломки в облаке каменной пыли рассыпались по всей округе. Джес успела рывком втащить Мерле за собой в укрытие за гробницу до того, как на них посыпался дождь из осколков камней. Закашлявшись, она протёрла глаза от пыли и осмотрелась вокруг. Мерле, защищаясь, прикрыла голову руками. Пёстрые волосы, присыпанные сором, стали в серую крапинку. Нервным жестом она поправила на переносице очки, в которых треснуло одно стекло, и стала отряхиваться от каменной крошки. Выглянув из-за надгробия, она увидела его – совершенно невозможное создание из нагромождённых друг на друга камней, корней деревьев и мха, которое крушило всё вокруг. Ничто не могло остановить этого разбушевавшегося монстра.
Они прибыли в Тулузу как раз вовремя. Эврих, узнав о смерти отца, готовился захватить власть. Последовало выяснение отношений, в результате которого все сыновья Теодориха I признали королем Торизмонда. Однако это не помешало Теодориху и Фредерику убить венценосного брата во время набега на Прованс. Троном завладел Теодорих, который считал себя учеником Авита и мудрость которого воспел Сидоний Аполлинарий. Он увлекался философией, сражался со всеми соседями, проявляя при этом дикость, достойную Аттилы, посадил в Лузитании (Португалии) королем своего ставленника, захватил Нарбонну, расширил на какое-то время собственные владения в Галлии до Луары и в конце концов, в 464 году, был убит своим братом Эврихом. Тот аннексировал Прованс и, будучи фанатичным арианином, предал мучительной смерти всех священников; после его смерти, случившейся в Арле в 484 году, Меровинги изгнали вестготов из Прованса без надежды на возвращение. Все драматические испытания, выпавшие на долю Аквитании, хаос и анархия, царившие в ней в течение столетий, произросли из произвола и бесчеловечности этих бесстрашных негодяев.
– Ерунда какая-то… – произнесла Мерле.
Но возникает второй, гораздо более щекотливый вопрос: как Аттила мог уйти вторым? Вне всякого сомнения, он поддался на хитрость Аэция, не сообразив, что вестготы покинули лагерь. Огни костров ввели его в заблуждение.
Над ней пролетела приличная порция обломков – каменный титан, пошатываясь, шагал мимо расколотых надгробий и затоптанных могил. Маска на куске скалы, изображающая лицо, поворачивалась из стороны в сторону, пока он не посмотрел вверх.
Но было ли достаточно одного этого, чтобы вынудить его к отступлению? Его прошлое просто не позволяет в это поверить. У него оставалось самое меньшее 250 000 воинов, тогда как Аэций мог выставить от 110 000 до 115 000 человек, не больше. Армия в 250 000 воинов не отступает!
Рёв голема прогремел над кладбищем, согнав с деревьев последних спящих птиц. Обе девочки ещё ниже пригнулись за своим жалким укрытием. После короткого ливня земля была сырой и вязкой.
Естественно, Аттила знал о трудностях своего сына Эллака на восточной окраине империи гуннов и о волнениях на русских равнинах, но все же он отложил восстановление порядка и остался в Галлии. Так почему он вдруг так заспешил домой? Решил, что еще одно поражение в Галлии затруднит и вообще поставит под сомнение саму возможность восстановления его власти в Гуннии? Не исключено.
Но как он мог рассчитывать, что Аэций так просто даст ему уйти? Тому есть несколько объяснений.
Грохоча тяжёлыми шагами, сотрясающими землю, голем топал назад к тому месту, где они сидели ещё несколько минут назад. Могилы вокруг дуба были разорены, много памятников разрушено, могильные плиты расколоты. Но каменный великан, похоже, совсем не утомился. Утюжа всё на пути, он неудержимо нёс своё массивное туловище вперёд. Деревья он не трогал.
«Предположение первое: Аттила сохранял численное превосходство, и активное преследование его было чревато для Аэция определенным риском. Он отступал — и этого было довольно.
Чувствуя спиной холодный гранит, Джес ещё сильнее вжалась в стену склепа.
Второе предположение: Аттила был уверен, что Аэций не станет продолжать войну, так как, не получив от Валентиниана III дополнительных легионов, он мог преподнести отступление гуннов как победу и претендовать на триумфальную встречу в Италии.
«Это ведь то же самое существо, которое разорило и сад магестры. Но что он имеет против зелёных насаждений и почему следует за мной по пятам?»
Она чувствовала колебание земли и запах пыли в воздухе, с трудом удерживаясь, чтобы не чихнуть.
Третье предположение: возобновление сражения привело бы к полному разгрому гуннов, от которого Аэций предпочел пока воздержаться, понимая, что Аттила не нападет. Аттила же осознал, что одного только героизма и численного превосходства недостаточно, чтобы выиграть войну. Он оценил преимущества техники и снаряжения римлян и опасался нового, еще более тяжелого поражения. Поэтому он решил вести себя как побежденный, демонстративно отступив, чтобы Аэций посчитал ненужным добивать поверженного врага, признавшего свое поражение.
«Долгой игры в прятки мы не выдержим».
Четвертое предположение: между Аттилой и Аэцием существовал сговор. Даже сойдясь на поле брани, они инстинктивно оставались сообщниками. Каждый мог стремиться победить другого, но никак не уничтожить. Раздел «мира» все еще был возможен, надо было только дождаться удобного момента и разыграть свои личные козыри. Аэций отпустил Аттилу, как сделал это еще раньше под Орлеаном. Аттила сделал бы то же самое, если бы повернулось колесо фортуны и побежденным оказался бы Аэций. Можно даже предположить, что посредничал не один только Констанций и связь между Аттилой и Аэцием поддерживалась регулярно, даже в самые напряженные периоды их взаимоотношений. Подобное возможно и невозможно. Возможно, что в 451 году так и случилось…
Каменный великан удалялся неспешным шагом. У его ног колыхался влажный туман. Переплетённые в массивные колонны корни, мох и камни взвихривали дымку, проходя сквозь неё. Голем повернулся к ним спиной. Это был их шанс.
Была у Аттилы и еще одна причина уйти: он должен был сохранить доверие союзников.
– Надо сваливать, – шепнула ей Мерле, уже собираясь вскочить. Но Джес удержала её за рукав кожаной куртки:
– Слишком рискованно. Вряд ли найдётся что-то ещё, за чем мы сможем спрятаться.
Если в сложившихся условиях Аттила и согласился сыграть для римлян и галло-римлян роль побежденного, то гунны и их союзники вовсе не считали сражение проигранным. Бой был прерван, и хотя обе стороны понесли тяжелые потери, ничего еще не было решено. В глубине души Аттила считал, что потерпел поражение, для стороннего же наблюдателя его отступление к Шалону могло выглядеть очередной военной хитростью, как и под Орлеаном. Он не намечал перед своими воинами иной цели, кроме туманного «поставить Рим на колени», и мог рассчитывать на их безоговорочное подчинение в предстоящих кампаниях. Уходя из Галлии (хотя он никогда не говорил и, видимо, тогда еще не думал, что гунны покидают ее навсегда), Аттила хотел показать, что после целого ряда проведенных здесь успешных боев он решил сменить театр военных действий по чисто тактическим соображениям. Воины любили риск и приключения и верили в полководческий гений Аттилы, поэтому выполняли приказы, не задавая лишних вопросов.
Мерле окинула взглядом руины вокруг. Глыбы камней и разбитые скульптуры врезались в ночь подобно бледным скелетам первобытных животных. Только плачущий ангел остался целым и в немой скорби возвышался над разорённым кладбищем. То, чему полагалось быть местом раздумий и последнего покоя, превратилось в арену грубого разрушения.
Аттила извлек из своего галльского похода немало ценных уроков: неожиданный героизм галло-римлян, участие на их стороне варваров-добровольцев и багаудов, стойкость осаждаемых городов и бесцельность «показательных» расправ. Кампанию следовало провести совсем не так, ударив одновременно и с севера, и с юга. Если бы только вестготы были союзниками гуннов!.. Галлия не смогла бы отразить двойной удар, не уменьем, так числом взяли бы. Но партия еще не закончена. Сейчас надо перенести войну в Италию, пребывавшую в упадке, загнивавшую под бездарным управлением ставленников Валентиниана и охранявшуюся армией наемников. Италия не способна на спонтанный национальный порыв в галльском стиле. После падения Италии и вестготы наконец поймут, что не в их интересах становится на пути победителя, и тогда завоевание Галлии станет вполне осуществимым делом.
– А что же делать? Ты собираешься прятаться тут, пока он тебя не найдёт? – спросила Мерле взволнованным шёпотом.
Аттила также рассчитывал, что франки, уже давно подбиравшиеся к Галлии, не остановятся на занятых рубежах, а продолжат свое вторжение. Надо дать им время увязнуть в борьбе с коренным населением, чтобы они обескровили себя понесенными в этой борьбе потерями. Заручившись поддержкой остготов, можно будет сравнительно легко покорить их. К тому же франки вряд ли выступят единым фронтом. Их многочисленные вожди и царьки постоянно враждуют друг с другом. Взаимная ненависть Рамахера и Вааста яркий пример тому. Часть франков может даже перейти на сторону гуннов. Франкам нужно будет еще «переварить» свои новые завоевания в Галлии, поэтому большинство их скорее всего примет дружеское покровительство Аттилы в обмен на признание его верховной императорской власти. Пока что они рассчитывают на расположение римлян, но их ждет скорое разочарование. Аттила по опыту знает цену этому расположению. Франки быстро расстанутся со своими иллюзиями, когда поймут, что они нужны Риму только для охраны его границ и что их дальнейшая экспансия будет воспринята враждебно или допущена на унизительных условиях.
Джес видела по её лицу, что она готова сейчас же броситься наутёк, но это стало бы верной гибелью.
Аттила питал надежду, что, когда он вторгнется в Галлию с юга, паника охватит всю страну и франки воспользуются этим, чтобы захватить новые земли в восточной ее части. Остатки верных Риму войск окажутся зажатыми между наступающими гуннами и франками. Надо только заранее провести переговоры с франками и выработать общие правила игры. Дипломатия сыграет здесь решающую роль.
– Не спускай с него глаз и предупреди меня, если он подойдёт слишком близко.
Аттила все больше укреплялся в мысли, что единственным правильным решением будет захват Италии и завоевание Галлии с юга. Для выполнения этой задачи требовалась сильная армия и надежные союзники. После битвы на Каталаунских полях его войско по-прежнему оставалось достаточно внушительным, и не было никаких оснований ожидать расторжения заключенных союзов. Надо было сохранить эти козыри, более не подвергая себя риску в Галлии, где кампания развивалась не слишком удачно. Оставалось уйти, и как можно скорее, воспользовавшись усталостью противника.
Ответа Джес дожидаться не стала. Присев на корточки, она достала из бокового кармана рюкзака один из маркеров, радуясь, что правильно сделала, запихав все эти вещи в рюкзак Ариана перед тем, как уехать. Тихо что-то шепча, она сложила большие пальцы вместе, и глифы на её коже начали светиться. Разрушенный склеп вряд ли был идеальным местом. На пористом камне маркер застревал на любой неровности, и линии не обладали необходимыми изгибом и силой. И всё же она чувствовала, как по ним распространяется магия, разрастаясь в хрупкую сеть. Глиф для защиты от разрушений она связала с глифом, защищающим от сглаза. Два глифа превратились в единый символ, и бирюзовые следы маркера соединились в золотые линии. Она окинула плод своих трудов критическим взглядом. Это в лучшем случае временная мера. Бумажный щит против гиганта из камня и дерева. Она собиралась вплести ещё один знак, чтобы придать конструкции больше стабильности, и тут услышала, как Мерле задохнулась от ужаса.
Уход франков объяснить намного проще. Хильдерик стал наиболее влиятельным франкским вождем. Его вассал Меровей, удельный князек или вообще никто, командовал значительными силами. Он хотел вернуться с войны овеянным славой и доказать всем, что Рим высоко оценил помощь франков и впредь будет дорожить столь ценным союзником. Благодарность римлян можно будет реализовать, получив более широкие «права на гостеприимство» в Галлии. К тому же галлы также могли оценить стойкость франков и положиться на них в деле охраны границ. Это значило, что новые волны франкских пришельцев будут встречены радушнее, чем прежде. Кроме того, надо было предстать освободителями от захватчиков, а не теми, кто спешит занять их место. Поэтому Меровей настойчиво предлагал Аэцию свои услуги, обещая проследить за отступлением гуннов из Галлии, заверяя того, что почтет за честь выполнение этой задачи, ибо тем самым докажет, сколь усердны франки на службе у Империи. На самом же деле этот рейд был выгоден прежде всего ему самому, еще более повышая значимость его роли и позволяя вернуться на берега Рейна. По дороге часть его воинов осела на севере нынешнего департамента Эн, тогда как другие мигранты обосновались в Артуа и в Пикардии.
– Нет, только не это! – простонала та. Секунды, понадобившейся Джес, чтобы понять, что сказанное относится не к ней, Мерле хватило, чтобы вскочить на ноги.
Бургунды всегда оставались верными союзниками Рима и становились все более дисциплинированными и управляемыми, несмотря на проявления то непонятной нерешительности, то несвоевременной воинственности и отваги.
Напрасно Джес пыталась схватить девчонку: было слишком поздно. Сперва неуверенно, а потом всё быстрее Мерле, покачиваясь, двинулась за големом. Джес не верила своим глазам.
«Проклятье! Что это в неё вселилось?! Если я останусь здесь – он меня, возможно, не найдёт. Если побегу за ней – он уничтожит нас обеих».
За участие в войне с гуннами они получили в 456 году право на поселение (практически — право на владение) в области секванов, столицей которой был город Везентис (Безансон), затем, в 469 году — в Лугудунской Галлии со столицей в Лугудунуме (Лионе). Впоследствии они вытеснили вестготов из Прованса. Король бургундов Гондиок, сын Гондикера (Гюнтера), умер в 463 году. Ему наследовал его сын Гондебауд, которому прежде пришлось избавиться от братьев-конкурентов. Он разгромил войска франка Хлодвига, после чего выдал за него свою племянницу Клотильду. Династические связи не помешали франкам покорить бургундов в 534 году.
Вздохнув, Джес бросила взгляд на аллею, которая привела её сюда.
Братство по оружию не предполагает вечной дружбы, иначе История была бы слишком простой.
«Если поспешить, то я успею добежать до ворот – и в машину. Может, это последняя возможность выбраться с кладбища живой».
И вот, наконец, тайна из тайн, загадка из загадок — поведение Аэция. Надо полагать, его действия определялись тремя факторами: текущими проблемами, собственным видением психологического портрета Аттилы и иллюзорными надеждами на блестящее будущее.
Ругая себя на чём свет стоит, Джес бросилась за Мерле.
Главной проблемой был уход союзников. Надо было отпустить вестготов без особой надежды на их возвращение в нужный момент, отпустить франков, приложив все усилия, чтобы заручиться их поддержкой на будущее и тем самым обеспечить охрану северных и северо-восточных границ, и, наконец, отпустить бургундов, договорившись с ними о защите центра и юго-востока Галлии и создав из них противовес вестготам на случай возможных осложнений.
Мерле мчалась к голему, который уже стоял перед ангелом. Маска не проявляла никаких эмоций, и всё же казалось, будто он восхищается статуей. Не потому ли Мерле рискует жизнью? Из-за скульптуры?
Аэций полагал — и не без основания, — что у него не было другого выбора. Союзники были измотаны в боях. Нельзя было вызвать недовольство вестготов и вынудить их изменить политический курс. Их участия в войне на стороне римлян удалось добиться с большим трудом и только благодаря поддержке Авита. Этот союз оставался довольно хрупким, и любая настойчивость сейчас была бы опасной, а главное, тщетной.
Но как бы Мерле ни торопилась, длинные ноги Джес позволяли ей перемахивать через препятствия, которые Мерле приходилось огибать. Позвать девочку она не решалась, боясь привлечь внимание голема. Вот над ними уже изгибаются ветви старого дуба. Ещё пара шагов – и Джес догонит Мерле. Она напряглась для прыжка – и тут голем обернулся. Чёрные дыры маски смотрели точно в её направлении. С яростным рёвом голем размахнулся, чтобы нанести удар.
Задерживать бургундов не имело смысла, так как их уход обеспечивал защиту восточных границ и центральных районов. Если опасность вторжения нависнет над Италией, бургунды смогли бы прийти на помощь быстрее других союзников.
Кулак стремительно летел на Джес, но она, прыгнув, с размаху врезалась в Мерле и, рванув её за собой, ощутила движение воздуха, когда удар прошёл на волосок от неё. Она упала меж расколовшихся камней, и рюкзак больно вонзился ей в спину. Несколько секунд у неё перед глазами плясали светлые искорки, затем взгляд прояснился. Она опрокинулась на бок и, закашлявшись, поднялась на колени. Её взгляд искал Мерле, но наткнулся на голема, который навис над ней с поднятыми руками, готовый похоронить её под собой в этом месте, именно для того и созданном.
С франками дело обстояло иначе. Они более других были заинтересованы в изгнании гуннов, поэтому Аэций намеревался удержать их при себе на случай возобновления боевых действий. Но, убедившись, что гунны уходят, он был рад отправить франков следом, чтобы контролировать отступающего врага и немедленно преградить ему путь, дав галло-римлянам время подойти, если Аттила предпримет попытку вернуть свои войска назад.
Что же такое сегодня творится в Аркене, что её постоянно хотят растоптать какие-то чудовища?! Это что, месть судьбы за не сданные в библиотеку книги? Атаки монстров постепенно начинали напрягать ещё сильнее, чем те мегеры из 10-го «Б», а это просто невозможно. По крайней мере, теперь ей уже не придётся их терпеть.
Но почему он был так уверен, что гунны действительно уйдут из Галлии? Аттила не раз водил его за нос…
Но удара не последовало.
Тайные переговоры двух военачальников? Маловероятно, но не исключено. Но все-таки главную роль сыграл психологический портрет Аттилы, который нарисовал для себя Аэций.
От ожидания боли её отвлекли знакомые звуки, лёгкие и незаметные как паутинки. Пространство вокруг заполнила нежная мелодия. Голем, замерев, посмотрел в ту сторону, откуда доносилась музыка. Джес, обернувшись, обнаружила у себя за спиной Мерле, стоящую на какой-то могиле. Над ней вечным стражем возвышался скорбящий ангел. Бережно держа перед собой гитару, она перебирала струны. Джес понимала, что нужно вскочить, убежать в укрытие, но не могла отвести взгляд. Каждый звук казался пятнышком краски на сером полотне. Краски соединялись в узор, в какую-то универсальную мелодию, в какой-то понятный каждому язык. Музыка была такой прекрасной и в той же степени всевластной. То же чувствовал и голем. Наклонившись, он опёрся на одну из своих каменных рук и зачарованно смотрел на Мерле. Джес сидела на корточках между големом и Мерле. Сама не понимая почему, она была совершенно спокойна, и не только она. Голем уже опустился на четвереньки, неподвижный как скала, из которой был создан.
Не умея разгадать планы Аттилы даже на ближайшее время, Аэций тем не менее сумел понять, что Аттила действительно хочет уйти. Он понял это, когда Аттила остановил сражение и не предпринял тут же новой атаки. Выход из боя и длительное бездействие не увязывались с излюбленной тактикой Аттилы, которой тот неизменно придерживался во всех битвах. Тактика предусматривала совершенно неожиданное, стремительное и ошеломляющее возвращение. Они не раз обсуждали тактические приемы, и Аэций всегда признавал эффективность этого маневра. Патриций еще больше уверился в своем предположении, когда Аттила отошел со своим обозом далеко в тыл, что не позволило бы осуществить крутой и неожиданный разворот.
Мерле стояла на могиле, глаза закрыты, лицо неподвижно. Брови, обычно недоверчиво сведённые, расслабились. Мира вокруг для неё больше не существовало. Значение имела только творимая ею музыка.
Кроме того, Аэций был твердо убежден, что на сей раз Аттила намеревался восстановить порядок в своей империи. Сам он поступил бы именно так, будь он на месте гуннского вождя.
С каждым аккордом дорогу обратно находили и духи. Возникая из тумана, они кружили вокруг голема, Мерле и Джес. На деревья снова садились птицы. Все затаили дыхание, чтобы стать частью чуда. Над лесным кладбищем воцарились мир и гармония.
Если Аэций был готов пресечь любые новые попытки Аттилы вторгнуться в пределы Западной Римской империи, то не имел ни малейших намерений помешать ему стать авторитетным хозяином дисциплинированной империи гуннов. Аттила имел на это право. Аэций даже полагал, что для бесчисленных разношерстных племен и народностей, населявших просторы от Дуная до Урала, Аттила являлся миротворцем, умелым организатором и гарантом правопорядка. Соседство диких и неуправляемых племен совершенно не прельщало Западную Римскую империю и еще менее — Восточную. Трудная задача умиротворения народов должна была приковать к себе все его внимание и занять продолжительное время. Если он снова возвратится к внешней экспансии, то его жертвой станет скорее Византия, чем Рим.
Но мир был внезапно нарушен. Музыку прорвал звук, подобный прорезающей древесину бензопиле. Шум становился всё громче. Голем раздражённо заворчал, а Джес поднялась на ноги. И в эту секунду к ним что-то пронеслось по аллее с громким механическим скрежетом.
Зарычав, голем встал – и тут на него вылетел грохочущий мопед.
Высказывалось и предположение, что Аэций хотел таким образом сохранить равновесие сил среди варваров. Союзы с ними никогда не были прочными, и в какой-то момент франки и бургунды могли обратить оружие против Рима, а остготы — оставить лагерь Аттилы. Поражение должно было образумить гуннов, и кто знает, не будут ли они впредь полезны Империи в ее войне против франков и прочих варваров? Им всегда нашлось бы применение в борьбе, например, с вандалами и герулами. Есть воспоминания, которые не забываются. Аэций не раз приводил гуннов Роаса — и когда сражался на стороне Иоанна Узурпатора, и когда боролся с Себастианом и Галлой Плацидией. Они всегда приносили ему успех. Почему бы и дальше не опираться на них, карабкаясь на политический Олимп? Примирение с Аттилой поможет уладить ему многие проблемы, которые — кто знает? — могли поджидать его в Риме. Если бы ход событий развивался иначе, чем он предполагал, и Фортуна снова отвернулась бы от него, гунны опять поддержали бы его честолюбивые замыслы. Для этого следовало уберечь армию гуннов от окончательного разгрома, чтобы не лишить себя возможности примириться с ними и сохранить их войско достаточно сильным для достижения своих целей.
Низко пригнувшись над рулём, Ариан чувствовал, что Юри стоит на сиденье позади него, крепко ухватившись за его плечо. Тролль размахивал своим деревянным мечом словно дубиной. Встречный ветер трепал его волосы, вокруг клубился туман. Угрожающе выставив вперёд рога, Юри завопил что есть мочи: «Джес, спасайся!» – и, мощным прыжком соскочив с мчащегося Воробышка, полетел навстречу голему.
Однако нет никаких подтверждений этой гипотезы, которая, прямо скажем, не делает чести римскому патрицию. Он должен был руководствоваться исключительно интересами Империи, сохраняя для нее потенциального союзника в борьбе с другими варварами, и, даже не исключая перспективы личного обращения к гуннам, думать о восстановлении величия Рима, освобождении его от безумного правления трусливого фанфарона Валентиниана III.
Увидев новую угрозу, тот небрежно, словно отмахивался от мухи, нанёс Юри удар. Каменный кулак настиг тролля в высшей точке полёта, и он, рухнув на землю, несколько раз перекувырнулся и, с размаху ударившись о надгробие, остался лежать без движения. Мелодия оборвалась.
Но решающим фактором, определившим поведение Аэция, было иллюзорное представление о собственном будущем, о том, как его встретят при императорском дворе. У Аэция не было и тени сомнения, что он возвратится в Рим победителем во главе сильной армии, испытанной в боях и поверившей в полководческий гений своего предводителя. Он был уверен, что его ждет восторженная встреча римлян и щедрые награды от императора. Теперь можно было даже заявить, что император правильно поступил, не дав ему дополнительных легионов, потому что такой талантливый военачальник, как Аэций, мог изгнать гуннов и теми небольшими силами, что у него были. Император и Рим-победитель удостоят его триумфа — торжественного вступления в Вечный город, даровавшегося самым великим полководцам в честь самых великих побед. Он станет triumphalis vir, героем, навеки внесенным в скрижали римской истории. Так он рисовал себе возвращение в Рим.
«Нет!» Бросившись бежать, Джес услышала собственный голос словно откуда-то издалека. Их разделяла всего дюжина шагов, но каждое движение казалось чудовищно медленным. Юри не шевелился: он с такой силой налетел головой на надгробие, что она слышала звук удара. Она перепрыгнула через мраморную поилку для птиц и, поскальзываясь, остановилась рядом с Юри, когда голем снова поднял кулаки.
Он был в этом столь уверен, что решил не брать с собой войска варваров-федератов и добровольцев, присоединившихся к нему в ходе кампании. Он распустил их прежде, чем вернуться в Арль, пообещав заслуженную награду, в целом не такую уж и большую. На триумф он хотел взять с собой одних только римских легионеров. Галло-римские легионы, более галльские, чем римские, были оставлены, к их полному удовольствию, в Галлии для обеспечения охраны правопорядка. Их командиры, впрочем, должны были сопровождать Аэция, чтобы разделить с ним его славу на триумфе и оценить оказанные ему почести.
Прыжок Юри отбросил старый мопед в сторону, и Ариан упал вместе с Воробышком: ещё повезло, что не угодил под него. Едва он поднялся на ноги, как увидел Джес, стоящую над распластавшимся на земле Юри. Деревянный меч, с которым тролль совсем недавно противостоял орде гулей, валялся рядом сломанный.
Валентиниан III, как мы помним, в свое время поманил Аэция обещанием выдать свою дочь, принцессу Евдоксию, за его сына Гауденция. Но даже помолвка была отложена.
Джес что, не видит, что собирается сделать монстр?! Ариан метнулся к друзьям. Он понимал, что не успеет и что Джес не убежит. Она видела опасность, но она не оставит Юри одного. В отчаянии она швырнула в голема камнем, и Ариан увидел, что у неё на коже золотым светом горят значки. И тут на неё опустилась рука голема.
Здесь мы позволим себе небольшое отступление.
Всё перед ним залил сверкающий белый свет. Ему пришлось отвести взгляд, и одновременно он почувствовал, как наэлектризовался воздух. А потом прогремел гром, который свалил его с ног.
Читатель помнит, что византийский император Феодосий II женился на экстравагантной Афинаиде, которая в конце концов его бросила и обосновалась в Иерусалиме под именем Евдоксии. У них была дочь Евдоксия, Евдоксия II, если угодно, которая вышла замуж за Валентиниана III. От этого брака родилась другая Евдоксия, — Евдоксия Некоторую император и обещал отдать за Гауденция.
Вокруг было светло, и пахло сгоревшим деревом и землёй. С большим трудом он снова поднялся – лишь для того, чтобы увидеть, что Джес и Юри по-прежнему, распластавшись, лежат на земле. Никто из них не двигался.
Шатаясь, он побрёл к ним.
Евдоксия II уже по праву рождения вызывала к себе всеобщее уважение. Даже ее неверный и экстравагантный муж относился к ней с большим почтением. У нее был сильный характер и собственные убеждения, которые она умела отстаивать. Евдоксия не боялась указывать мужу на его ошибки и критиковать за капризы, легковесные решения и откровенные заблуждения. Иногда — увы, довольно редко, — ей удавалось заставлять Валентиниана прислушиваться к ее советам.
Над ними возвышался каменный великан, и от него валил дым. Тлеющий мох превращался в пепел, но бушевавшие вокруг него очаги пламени постепенно гасли. Корни обгорели, а камень почернел от копоти. Отламываясь от колосса, куски в центнер весом падали на землю всего в метре от его друзей.
Евдоксия II была преданным другом Аэция. Их отношения несомненно повлияли на ее негативную позицию в отношении Себастиана и Галлы Плацидии. Патриций знал, что мог рассчитывать на нее, к тому же она благосклонно смотрела на брак своей дочери с Гауденцием.
В один прыжок Ариан добрался до друзей, лежащих неподвижно, словно выброшенные игрушки. Из тела титана снова посыпались камни, и он пригнулся, закрыв лицо руками. Что же Джес натворила!
Итак, возвращаясь триумфатором в Рим, Аэций, уверенный в поддержке императрицы, готовился достичь главной цели своей карьеры — войти в императорскую семью и обеспечить сыну возможность со временем облачиться в пурпур.
Джес! Он наклонился над юной ведьмой и перевернул её на бок, бережно смахнув с её лица пыль и землю. Она выглядела совершенно измотанной: глаза закрыты, на щеках кровавые царапины. Но он увидел, что она дышит и веки подрагивают как во сне
Сам он наберет тогда такую силу, что прихоти и капризы Валентиниана III уже не смогут задеть его. Он станет подлинным правителем Рима. Кроме того, он, как и Евдоксия II, дочь византийского императора Феодосия, мечтал о воссоединении двух империй под одной короной. У Марциана, правителя Восточной империи, детей нет, и в его преклонном возрасте ожидать их от брака с Августой Пульхерией не приходится. Значит, все еще было возможно.
– Всё хорошо, – солгал Ариан, чтобы успокоить её и себя. Она пошевелилась.
Эти надежды заставили Аэция забыть о проектах раздела мира с Аттилой, если таковые существовали, и поспешить в Рим.
Увы! Как жестоко разочаровался он в своих ожиданиях!.. Спустившись с Альп, Аэций тщетно ожидал почетного эскорта. Император находился не в Риме, а в Равенне, значит, триумфа в Риме в любом случае быть не могло. Аэцию самому пришлось договариваться с городским гарнизоном, чтобы ему был обеспечен торжественный въезд. Император не прибыл встретить его, и Аэций направился в Равенну, чтобы приветствовать своего императора.
Когда Ариан сгребал обломки камней подальше от Юри, тот что-то пробурчал. «Ещё пять минут, папа», – пробормотал он. Слава богу, оба ещё живы, хоть и не в себе. Всё будет хорошо.
Конечно, он не знал, что, как и при снятии осады с Орлеана, шпионы, приставленные к нему Валентинианом, в очередной раз разоблачили его «предательство». Патриций — предатель, он не стал продолжать войну до полной капитуляции гуннов, распустил по домам вестготов, бургундов и других союзников и лишь для виду послал следить за Аттилой франков, зная, что они неспособны остановить его, поверни он назад. Аэций уберег от разгрома основные силы гуннов, чтобы иметь возможность воспользоваться ими в своих интересах. Кто знает, может быть, он уже сговорился с Аттилой о разделе Империи, и эта война случилась только потому, что Аттила запросил слишком много или же осторожность и мудрость императора не позволила Аэцию сразу реализовать свои узурпаторские устремления.
К полному удивлению Аэция, в Равенне его не встретил почетный эскорт, и патриций был вынужден встать лагерем на малоприятных для привала болотах, окружавших город. Аэций совершенно не желал подойти жалким просителем к городским воротам. Он направил к императору несколько своих старших командиров. Легионеры волновались и бурлили, чувствуя себя оскорбленными.
И тут голем рухнул. Медленно, как тонущая лодка, он стал крениться набок – и упал. За мерцающим пламенем тянулся дымный след. От падения гиганта всё затряслось, и поднялся столб пыли и земли. Почва под ногами колебалась так сильно, что Ариану с трудом удавалось устоять на ногах. Когда пыль улеглась, он увидел перед собой останки голема. Половину каменного туловища поглотила земля. Узкая маска размером с дверь ещё тлела по краям. Кусочки отломились, обнажив необработанную горную породу. На Ариана смотрели пустые глаза маски, и что-то в нём шевельнулось. Титан упал ещё живым, но мальчик чувствовал, что колосс умирает. Он был огромным и не принёс ничего, кроме разрушения, и всё же Ариан не испытывал никакого торжества. Он подошёл к нему поближе и стал разглядывать переплетение узоров, вырезанных в маске, от которой поднимались тонкие струйки дыма. Узоры казались ему смутно знакомыми. И тут титан зашевелился. Тысячекилограммовая рука, мучительно медленно оторвавшись от земли, дёрнулась к нему. Но целью был не он, а Джес и Юри. Пока рука с трудом продолжала тянуться к ним, куски скалы дробились на отдельные камни. Но гиганту было не суждено нанести удар: на полпути скала стала жертвой собственного веса, и он придавил её к земле всего в нескольких сантиметрах от Джес. Движение прекратилось, и только в тёмных безднах маски ещё угадывалась какая-то искра. Но искра, собственно, чего? Жизни? Это нечто не могло жить – и всё-таки сейчас оно умирало. Оно было врагом, ранило его друзей. Ему полагалось его ненавидеть – а он не мог. Так же, как невозможно ненавидеть бурю или волну прилива. Он хотел к друзьям, хотел помочь им, но что-то вынуждало его смотреть в тёмные глазницы маски. Что бы ни удерживало в этом существе жизнь, она угасала на глазах, и это эхом отзывалось в душе Ариана. Он опять не был хозяином своих чувств: как и при виде лесного пруда, он ощущал глубокую внутреннюю связь с тем, что его окружало. Разрушение на островке он воспринял как осквернение священного места – но почему и здесь он испытывает похожее чувство, словно наблюдает за смертью последнего выжившего существа какого-то вымершего вида? Он опять скользнул взглядом по маске и переплетению узоров на ней. Такие же были вырезаны на стволе дерева. С воспоминаниями о повреждённом дереве опять вспыхнул гнев. Но гневался не он один. Как и в доме тёти Лии, он стал свидетелем ярости самого места. Так же было и с волчихой.
Посланцы вернулись и уединились с Аэцием в отдельном шатре. Император даже не соизволил их принять! С ними говорил его министр и друг граф Максим Петроний — личный враг Аэция, — который поведал им, что патриций обвинен в измене и бегстве от врага! Естественно, обвинение не распространяется на командиров и легионеров, которые были вынуждены подчиняться приказам, хотя могли бы и воспротивиться, настояв на войне до полного уничтожения противника.
Значит, голем был обретшей форму яростью леса? Но почему тогда он напал на них? Ведь они не имеют никакого отношения к повреждённому дереву!
Единственным — но много значившим — утешением для Аэция было то, что ни один из его командиров не принял этот оскорбительный вердикт и войска были полностью солидарны со своим полководцем.
Его размышления прервал короткий царапающий звук. Он взглянул на руку голема, распавшуюся на цепь валунов – там среди камней что-то шевелилось. С невозмутимостью, свойственной только кошкам, какой-то внушительного веса рыжий кот точил когти об один из камней. Затем, сладко потянувшись, он взобрался на скалу.
Это печальное совещание было прервано прибытием доверенных лиц уважаемого префекта Авита, которые хотели засвидетельствовать свое почтение патрицию, прежде чем направиться в Равенну, где их должен был принять император. Глава делегации хотел переговорить с Аэцием с глазу на глаз, но патриций попросил его говорить в присутствии его старших командиров.
– Похоже, ты просто так не скажешь, что тебе от меня надо? – спросил Ариан у голоса в собственной голове.
До Авита дошли слухи о «ложных доносах» императору, и префект направил Валентиниану письмо, которое объясняло уход вестготов с бургундами, славило мудрое решение патриция перекрыть гуннам путь назад, пустив по пятам за ними верных франков, и восхваляло новый невиданный подъем престижа Рима в Галлии благодаря бесспорной победе.
Рыжий кот улыбнулся, как это делают только кошки: сощурил глаза и медленно поморгал, и Ариан понял, что другого ответа не будет.
После этого заявления, пролившегося целебным бальзамом на душевные раны Аэция и его людей, глава делегации переговорил с патрицием наедине, посоветовав ему от лица Авита соблюдать предельную осторожность и не входить в Равенну, пока его не позовут. Так и решили.
Кот запрыгал с камня на камень по бывшей руке голема, пока не добрался до Джес и не остановился рядом с ней.
– Да, я знаю, ей нехорошо, – кивнул Ариан.
Вечером того же дня Максим Петроний собственной персоной прибыл в лагерь Аэция и более чем любезно приветствовал полководца, сравнив его даже с Юлием Цезарем, возвратившимся из победоносного похода в Галлию. Максим Петроний поинтересовался, когда Аэций намерен торжественно вступить в город, где император поздравит его с победой перед строем его легионеров. Договорились, что на следующее утро Валентиниан обнимет овеянного славой патриция.
Но кот прошествовал мимо Джес и остановился у его рюкзака.
Невозможно удержаться от еще одного отступления и не рассказать о судьбе некоторых новых персонажей этой драмы.
– А-а-а, понимаю: ты думаешь, в рюкзаке для тебя есть что-то вкусное? – Опустившись рядом с Джес на колени, Ариан открыл рюкзак. – Боюсь, придётся тебя разочаровать: разве что ты позаришься на свечи, камни, стеклянного жука, мел, моток верёвки… – Ариана потрясло, сколько всяких вещей запихнула в его рюкзак Джес, – сломанный карманный фонарик, а может, комикс про Борстфрида? – Он протянул коту журнал, который тот с интересом обнюхал. – Мой старый свитер, шнур для зарядки мобильника и… – Ариан взял в руки предмет, которого он никогда прежде не видел, – переливающийся зелёным светом самородок размером с кулак, лёгкий и твёрдый, как янтарь. Разглядывая камень, он осторожно погладил его, и тот оказался тёплым. Ариан чуть не уронил его. В этом камне что-то было. Что-то движущееся. Теперь он различал медленный ритм. Что-то в этой штуковине растягивалось, а потом снова сжималось. Как… как сердце, с ужасом осознал Ариан.
Евдоксия III никогда официально не провозглашалась невестой Гауденция, и Валентиниан со спокойной душой отдал ее в жены другому. Евдоксия II пыталась воспротивиться этому, но тщетно.
Он вспомнил слова Дианы и понял, что держит в руках. Кот бросил взгляд на камень, обнюхал его, а затем заполз в рюкзак, в котором наверняка было спрятано что-то повкуснее.
Максим Петроний не переставал завидовать Аэцию, которого сравнивал с Юлием Цезарем. Он ревновал к воинской славе и популярности патриция. Он столь сильно преуспел в организации заговоров и покушений на своего врага, что Аэций, зная, чьих это рук дело, в конце концов испугался и бежал из столицы. Он вернулся только тогда, когда уже не мог поступить иначе, и лишь за тем, чтобы в последний раз попытаться спасти Рим. Аэций пал от руки императора, империю которого хотел спасти, но, по крайней мере, умер, думая (хотя в этом нельзя быть уверенным), что победил.
Ариан поднялся на ватных ногах, бережно держа камень обеими руками. Как же такое может быть? Он ощущал исходящую от него энергию, и с каждой секундой, пока камень был у него, ему становилось всё лучше. Жжение в руке утихло, он чувствовал себя бодрым и отдохнувшим. Юри, перестав ворчать, зевнул не открывая глаз. Но ритм внутри камня замедлялся. Осторожным шагом Ариан поспешил к голове великана. Что же теперь делать? Держа пульсирующий камень в одной руке, другой он провёл по маске, и она упала. За ней показалась гладкая серая горная порода. В центре зияла дыра размером с кулак. Ариан судорожно сглотнул. Он в последний раз взглянул на зеленоватое мерцание у себя в руках, ощутил присущую ему головокружительную жизненную силу, а затем поднял сердце леса и вернул великану.
Максим Петроний был любимым советником Валентиниана, и именно он, вне всякого сомнения, был вдохновителем убийства Аэция. Теперь он становился вторым лицом в государстве.
Но… плоть Валентиниана была слаба, а подлость велика.
Валентиниан III не привык, чтобы противились его капризам. Он беспрестанно менял любовниц, содержал «олений парк», который возродит у себя спустя тринадцать веков один французский король.[5] К нему доставляли и блудниц, и девственниц, но в последнее время этот сексуальный маньяк взял моду совращать особенно аппетитных супруг своих приближенных. Еще никто ему не отказывал, а он умел щедро благодарить за оказанные услуги.
И вот он положил глаз на жену Максима Петрония, но та оказалась верна своему супругу. Однако Валентиниан не успокоился. Он сделал ее первой фрейлиной императрицы, и теперь ей по званию полагались отдельные покои во дворце в Равенне. Однажды он проник туда в сопровождении двух пособников, которые связали даму и вышли из спальни, чтобы император мог беспрепятственно учинить насилие над ней. Совершив надругательство, Валентиниан осыпал женщину брильянтами, поклялся ей в вечной любви и удалился, велев подручным освободить ее. Она в ярости швырнула им в лицо брильянты (а те, и глазом не моргнув, подобрали их) и бросилась искать отмщения у мужа.
Она нашла его в одном из дворцовых коридоров и все рассказала. Максим Петроний, не мешкая, отправился в покои императора и, произнеся приветствие, зарезал его.
Едва сердце очутилось на своём месте, по скале побежали трещины и засветились изнутри. Из скалы хлынул зелёный, тёплый свет. При этом свете камень стал зарастать мхами, грибами и лишайниками. Над головой голема буйно разрастался ковёр растительности, перекидываясь оттуда на землю. Ростки упирались в ботинки Ариана. А из маски голема ввысь устремилось молодое деревце. Папоротники раскидывали свои руки, и расколотые надгробия проворно обвивал плющ. Старый дуб, под которым стоял на страже плачущий ангел, медленно устремлялся ещё выше в небо. Скоро его ветви затянули всё свободное пространство до узкой аллеи. Место последнего успокоения стало местом новой жизни.
Не тая убийства, он собрал в зале высших церковных, светских и военных сановников и сообщил им о преступлении и «немедленной казни» Валентиниана III, после чего под приветственные крики провозгласил себя императором.
Начавшись в 455 году, правление Максима Петрония в том же 455 году и завершилось. За несколько месяцев он проявил такую некомпетентность, беспомощность и алчность, что стал ненавистен всем. Овдовев, он предложил выйти за него замуж вдове своего предшественника Евдоксии II. Гордая Евдоксия ответила отказом. Тогда он объявил о браке без согласия «своей супруги». Евдоксия, не колеблясь, призвала на помощь короля вандалов Гейзериха, который и разграбит Рим, пощаженный Аттилой.
Что-то прозрачное, отдалённо напоминающее человека, проплыло мимо Ариана и слилось с деревцем, которое росло замысловатыми изгибами. Деревце тут же дало побег, приветственно устремив его в сторону Ариана. Побег превратился в ветвь, большой дугой выгнувшуюся к земле.
Гейзерих, не заставив себя ждать, захватил Рим, а Максима Петрония возмущенная толпа забила камнями за трусость и глупость.
Евдоксия последовала за Гейзерихом в Африку. Утверждают, что она была его пленницей, но это маловероятно. Ее ничто не удерживало в Западной Римской империи, которая окончательно подпала под власть варваров, несмотря на все усилия Юлия Непота и Ореста. Евдоксия охотно последовала за вандалом, которого сама призвала, и с его полного согласия и под его защитой отправилась в Константинополь, где и окончила свои дни.
XV
– Обалдеть! И какого же вида ты шаман? – Сзади подошёл Юри, держа толстого кота, который, громко мурлыча, растопырил перед собой все четыре лапы. Поймав обеспокоенный взгляд Ариана, Юри покачал головой. – Да всё нормально. Башка гудит, но чтобы свалить тролля, нужно что-то покруче голема.
ОТСТУПЛЕНИЕ ЕЩЕ НЕ ПОРАЖЕНИЕ
Ариан воздержался от замечания, что именно это и произошло. Помедлив, он только кивнул, пристально разглядывая Юри:
Отступление гуннов представляло собой человеческую драму, о которой свидетельствовали и современник Приск, и, столетие спустя, Иордан, Кассиодор и Прокопий. Тяжелораненые умирали один за другим. Их наскоро хоронили по берегам ручьев, где земля была мягче. Больных и легкораненых везли на телегах. Многие сами кончали с собой, предпочитая смерть мучениям, многих неизлечимых приходилось добивать или бросать умирать на обочинах дороги, опасаясь заразы. Идущие следом франки приканчивали их или оставляли умирать и гнить не похороненными. По пути от Шалона до Рейна погибло до девяти тысяч гуннов и их союзников.
– Слушай, а не может быть, чтобы у тебя от рога отломился кусо… – Но тут он заметил идущую к ним Джес. Она, похоже, ещё неуверенно держалась на ногах и, подойдя, ухватилась за тролля.
У франков была возможность вверять своих раненых заботам галло-римских епископов и монастырей, но и они понесли чувствительные потери.
– Что здесь происходит? – взгляд её упал на растения, продолжающие всё медленнее расти вокруг.
Уже вблизи рейнских берегов Меровей остановил свои войска, продолжая издали следить за гуннами: он хотел, чтобы те могли воспользоваться всеми переправами и перешли реку как можно скорее.
– А что последнее ты помнишь? – спросил Ариан.
Аттила назначил общий сбор к северу от современного Штутгарта. Здесь он вел подсчет потерь. Вполне вероятно, что с поля боя не вернулись Берик и Констанций. О них нигде больше не упоминается. Катапульты и баллисты сохранились лучше, чем можно было бы ожидать, и это сыграло впоследствии свою роль. Эсла, вероятно, был направлен за Волгу на помощь Эллаку в борьбе с акацирами и прочими мятежными каспийцами. Эдекона, Ореста и Онегеза император от себя не отпускал и часто обращался к ним за советом.
– Я помню только, что швырнула в голема каминный камень, а дальше – ничего.
Никто не сомневался, по крайней мере в его ближайшем окружении, что Аттила откажется от продолжения борьбы, хотя, несмотря на витавший призрак поражения, он оставался еще очень силен. Даже если он проиграл битву, — а его гордость велела гнать эту мысль прочь, — это был всего лишь неудачный эпизод войны, один этап, который он счел нужным преждевременно и с некоторыми потерями завершить, чтобы начать новые кампании, лучше спланированные и подготовленные. Regressus поп est clades; receptus поп est desertio (отступление — не поражение, отойти — еще не значит уйти).
– Каминный камень? – удивился Ариан.
Да, все это так. Но вновь встает вопрос, который уже возникал и не раз еще со всей прямотой напомнит о себе.
– Эй, только не тот красивый оранжевый камень для тепла! Ты что, не могла бросить ему в голову что-нибудь уродливое? – огорчился Юри.
Аттила отступил от Константинополя. Аттила снял осаду с Парижа. Теперь Аттила не стал возобновлять сражение на Каталаунских полях. Не служит ли это доказательством его нездорового непостоянства, неспособности завершить начатое дело, за которое уже дорого заплачено, не свидетельствуют ли приступы неожиданной нерешительности о его психическом расстройстве?
– Да я хотела, но ты оказался слишком тяжёлым.
Улыбка тролля обнажила острые резцы. Юри попытался толкнуть Джес локтем, но она увернулась.
Это предположение совершенно несостоятельно. Поступки Аттилы имеют под собой весомые основания. Штурм Парижа не решал стратегических задач, а отступление с Катал аунских полей, хотя и нанесло болезненный удар по его самолюбию, было продиктовано исключительно здравым смыслом. Продолжение битвы могло обойтись слишком дорого, разумнее было пересмотреть план кампании.
– Магестра заставит меня до скончания дней драить полы. Это был подарок её сестры, – Джес, вздохнув, посмотрела на Ариана. – А теперь не томи, рассказывай уже, что здесь произошло.
Тогда как ряд исследователей находят бессмысленным «дезертирство» с Каталаунских полей, другие, напротив, далеко заходят в противоположном направлении, утверждая, что Аттила, обладая поразительным чутьем и даром предвидения, предугадал тот холодный душ, который обдал Аэция по возвращении в Италию, и последовавшее затем ослабление Рима.
И Ариан рассказал о святилище и сердце леса, о краже и нападении на Аркенский лес. Он уже начал говорить о том, как обнаружил сердце леса в своём рюкзаке, когда из кустов за их спинами кто-то выскользнул.
Было бы ошибкой делать из Аттилы провидца. Можно только предположить, что оборот событий, которого он никак не ожидал, доставил ему немалое удовлетворение.
Правильно истолковав его взгляд, Джес в панике обернулась.
Вернувшись на Дунай, он без труда добился от остготов, ставших частью его империи, обещания вернуться по первому зову и милостиво оказал гостеприимство войскам тех союзников, которым было далеко добираться до своих родных краев. Аттила теперь спокойно ждал новостей из Рима и Равенны.
– Мерле! – воскликнула она, бросившись навстречу девочке. Пёстрые волосы, кожаная куртка и слишком большая гитара так же гармонировали с кладбищем, как мобильная связь с Аркеном. Она чуть приподняла руку в робком привете. Но Джес заключила её в объятия. Девочка замерла, однако затем всё же обняла ведьму в ответ. – Это Мерле, – представила её Джес остальным. – Если бы не она, голем вколотил бы меня в землю аж до нижнего города.
А новости были ободряющими. Плохой прием, оказанный Валентинианом Аэцию, весьма его порадовал. Теперь можно было с уверенностью заключить, что их примирение не будет ни искренним, ни долгим. Тонкий дипломат, Аттила понял, что сейчас не стоило предпринимать каких-либо решительных действий, надо было только выждать необходимое время, пока ситуация в Равенне не накалится до предела.
Мерле вдруг срочно понадобилось протереть очки пуловером, хотя из-за треснутого стекла это занятие выглядело лишним.
Это развязало ему руки, и Аттила взялся за наведение порядка в своей империи и подготовку итальянского похода, о котором уже давно мечтал: он вторгнется в Италию, раздавит Валентиниана и Марциана, а затем ему откроется дорога в Галлию с юга, тогда как остготы и их союзники обрушатся на нее с северо-востока.
– А кто этот фавн? – спросила она наконец, когда Юри, не скрываясь, вытаращился на неё.
– Фавн? – изумился Юри. – Какой фавн? – он быстро огляделся, а потом до него дошло, кого она имеет в виду. – Нет-нет, ты очень ошибаешься. Судя по всему, ты не особо разбираешься в мифологии, – защищаясь, он поднял руки, и кот плюхнулся на газон, откуда окинул Юри полным упрёка взглядом, а затем, подойдя к Ариану, принялся бодать его ногу. Юри, склонившись к Мерле, объяснил ей словно маленькому ребёнку: – Я тролль! – Он красноречиво ткнул в свои рога.
Какое-то время он намеревался переправиться через Вислу, договориться о поддержке с бастарнами и верными венетами, использовать их в борьбе с мятежниками к западу от Борисфена и Понта (Днепра и Черного моря), вызвать к себе навстречу Эллака (и конечно же Эслу), подчинить бунтовавших сарматов и роксоланов при помощи их соплеменников, сохранивших верность, преподать хороший урок акацирам, аланам и метидам и раз и навсегда обеспечить Эллака защитой и нужными союзами.
Мерле только пожала плечами:
– Как хочешь. Но быть фавном вовсе не стыдно.
Юри нервно рассмеялся, чего Ариан за ним ещё ни разу не замечал, и оглядел компанию в поисках поддержки:
Онегез отговорил его. Аттиле не следовало покидать лагерь, если он хотел сохранить необходимые союзы для похода в Италию. Онегез предложил послать за Вислу его самого. Эдекон и Орест также предложили свои услуги. Аттила не захотел отпускать от себя Онегеза. По его плану, этот отличный администратор, блестящий полководец и ловкий дипломат должен был оставаться здесь, чтобы контролировать пути, ведущие в восточную Галлию, и альпийские перевалы во время итальянской кампании, а также вести переговоры от имени императора гуннов с батавами, франками и другими германскими племенами. У Эдекона и так было много забот по увеличению числа и техническому совершенствованию осадных машин. Выбор падал на Ореста. Аттила знал, что Орест не захочет упустить возможность повоевать в Италии, а значит, постарается обернуться быстро, что, впрочем, всегда было в его духе.
– Джес, ну просвети уже свою подругу! Она, видимо, впервые в Аркене и не всё понимает. Я – и фавн… – он опять неестественно засмеялся.
Джес задумчиво посмотрела на него:
Каждый блестяще справился с данным ему поручением. Аттила прекрасно умел подбирать себе помощников и использовать их личные качества и знания. Аттила прислушивался к их советам и критическим замечаниям. Императора и советников объединяла взаимная приязнь. Сколь ни странно, но такая сильная и всеподавляющая личность, как Аттила, умел работать в команде и делегировать полномочия.
– Ну, не знаю. И у фавна могут быть рога. А ты ведь любишь гулять по лесу, и животных любишь.
Его министры-полководцы сами были сильными личностями, а Орест и Берик даже слишком сильными. Между ними не раз возникало соперничество, главным образом из-за излишнего рвения, но во многом в силу жажды почестей, которые зачастую выражались в старшинстве на приемах. Особенно часто имели место стычки между Орестом и Эдеконом, но в большинстве случаев третейским судьей выступал Онегез, и конфликт улаживался без вмешательства императора. Преданность всех советников императору бесспорна: генеральный штаб не раз единодушно и не всегда безуспешно противился слишком рискованным предприятиям, в которых опасности могли подвергнуться его жизнь или свобода. Они предпочитали самого Аттилу его славе. Несомненно, такая привязанность объясняется их полной зависимостью от императора. Все, что они имели, они получили от него. Они чувствовали себя актерами в спектакле, который мог быть начат только им и не мог продолжаться без него.
Юри побледнел, отчего узоры на его коже проступили ещё сильнее. Глаза в панике округлились, уши затрепетали.
Сегодня отвергают, и не без основания, видение истории, связанное исключительно с личностью, волей и капризами великих людей. Великий человек, сколь бы велик он ни был, всего лишь представитель своей расы, своего климата, своего времени и своего окружения. Исторические катастрофы приводят к переоценке реальных средств, которыми он мог в действительности располагать. Аттила был азиатом-кочевником, урожденным вождем воинственных захватчиков. Но это лишь одна линия, а не весь план. Его ум, энергия, пороки, слабости — определяли его действия, которые могли быть и другими. И если бы они были другими, мир был бы другим. Аттила изменил облик мира.
– Но у меня же нет козлиных ног! И разве я целый день играю на флейте и пью вино?!
В то время как Аттила обдумывал план будущей кампании и направлял все усилия на поддержание заключенных союзов, Онегез сумел, хоть и не без труда, наладить связь с франкскими вождями.
Обеих девочек его слова, похоже, не убедили. Более того, они смотрели на него настороженно и с сомнением – так орнитологи, должно быть, разглядывают какой-нибудь новый вид зяблика.
Положение вещей изменилось. Меровей, здоровье которого подорвали тяготы походов, скончался. Юный король Хильдерик наделал столько глупостей, что вожди франков изгнали его в Тюрингию, к королю Бизину. Через некоторое время Хильдерик вернулся и вернул себе корону. С собой он привел жену Бизина, которая влюбилась в него в изгнании, и женился на ней. От их брака родился Хлодвиг. Некоторое время у власти находился совет вождей с весьма неопределенными полномочиями, кое-как осуществлявший правление. Раздоры не заставили себя долго ждать, и сложившаяся ситуация мало располагала к крупномасштабным совместным действиям.
– Ариан! – Юри обернулся к нему, голос у него при этом слегка надломился. – Ну объясни ей хоть ты!
К тому же Аттила ушел, и теперь франкам больше мешало сопротивление римлян в их дальнейшей экспансии в Галлии. Уже давно у них за спиной остались Сомма и Эна, Сен-Кантен и Лан, уничтоженные Орестом. Франки были уже во Фландрии, Артуа, Пикардии, Пеи-де-Ко и Бовэзи, стремясь к Ла-Маншу.
Ариан увидел, как в глазах Джес, когда Юри повернулся к ней спиной, вспыхнули задорные огоньки. Он сделал пару шагов к Мерле.
Онегез говорил с франкскими царьками и вождями племен, намеревавшимися идти дальше на запад, обещал им, что за тылы нечего беспокоиться, так как Аттила намерен перенести войну в Италию. Война в Италии их нимало не заботила, даже напротив, сулила им выгоды, так как занятый собственной обороной Рим ослабил бы давление на Галлию.
– Привет! Я Ариан, и я здесь тоже совсем недавно, – он протянул Мерле руку. Она взглянула на неё так, словно это была дохлая рыбина. Он уже собрался убрать ладонь, но тут она всё же протянула свою. Пожатие было таким же вялым, как и кратким.
Онегез сумел достичь результатов, превзошедших все ожидания. В Галльскую кампанию франки-рипуарии Вааста сражались на стороне Аттилы, тогда как салические франки приняли сторону галло-римлян. Прежние союзники снова пожелали присоединиться к гуннам. Франки-рипуарии — «франки с берега» (Рейна), латинское «ripa» (берег), превратилось в «гірuа» — заявили о готовности идти в Италию, что полностью отвечало желаниям Аттилы.
– Сатир ошибается. Я здесь уже несколько месяцев. И может, вы всё-таки объясните, что здесь происходит и какой урод разгромил всё кладбище?
– Сатир? Это же всего-навсего синоним к фавну. Я не фавн. Я тролль! – в отчаянии пояснил Юри.
Эдекон наращивал численность и качество катапульт и баллист. Он увеличил количество легких баллист, метательных машин «большой дальности и высоты поражения». Наряду с классическими запряжными баллистами были сконструированы машины, которые перевозились одной лошадью. Несомненно, были учтены особенности будущего театра военных действий с горными отрогами и узкими тропами. Эти машины, видимо, предполагалось также использовать в авангарде для разрушения легких укреплений. Сохранились упоминания и о «пращах-баллистах», которые переносились воинами на спине и могли метать большие камни. Однако до настоящего времени не было обнаружено ни одного образца такой машины.
– Ладно. Тролль так тролль. Значит, как настоящий тролль ты и живёшь под мостом? – поинтересовалась Мерле.
В отличие от прошлой кампании, теперь сознательно делался упор не столько на количество катапульт, сколько на повышение их качества. Упростилась транспортировка и возросла скорострельность, однако в отношении веса снарядов большого прогресса достигнуто не было. Производство катапульт, транспортируемых в разобранном состоянии на телегах, было прекращено. Все стационарные катапульты были размещены в рейнско-дунайской зоне и использованы для укрепления оборонительных линий. Тяжелая катапульта перевозилась четверкой лошадей, запряженных попарно, легкая — одной парой коней. Расположение лошадей попарно, а не цугом иногда затрудняло движение по дорогам. Катапульта была устроена следующим образом: на прямоугольной платформе, установленной на «шасси» телеги, крепили метательный рычаг типа «журавль», к концу которого привязывали мешок с «боевым зарядом». Рычаг пригибали к земле и привязывали к колышку, вбитому вертикально. Достаточно было развязать узел, и рычаг резко возвращался в исходное вертикальное положение, выпустив снаряд.
– Под мостом? – Юри возмущённо вскинул брови. – Не надо верить всему, что пишут в «Фонаре». История про проездную пошлину тоже сплошная выдумка. Я часто голоден? Конечно! Но я ведь из-за этого не сжираю всех, кто идёт по мосту…
Приблизившись вплотную к Ариану, Джес подала ему знак, и они, отойдя в сторону, предоставили Мерле и Юри разбираться друг с другом.
Гунны так преуспели в совершенствовании катапульт, что их машины по эффективности превосходили греко-римские. Для обеспечения абсолютной неподвижности катапульты в момент выстрела колеса шасси запирались колодками. Бойцы при катапульте были защищены экраном, представлявшим собой металлическую раму, обтянутую кожей, который устанавливался на платформе под небольшим наклоном в сторону спускового механизма машины. Защитный экран имел двойное назначение: уберегал бойцов спереди от стрел и камней противника, выполняя функции неподвижного щита, и увеличивал дальность полета снаряда, так как верхняя перекладина его металлического каркаса служила тупиковым упором для рычага, обеспечивая более резкий и, соответственно, более сильный толчок. Некоторые катапульты имели два рычага: на левой и на правой стороне платформы, которые позволяли производить двойной выстрел.
– А ты уверен, что камень, который ты нашёл в рюкзаке, и есть сердце леса?
Ариан, помедлив, кивнул:
Снаряжение воинов также совершенствовалось. Появился стальной шлем с височными пластинами и назатыльником. Повсеместно распространилось ношение кинжала.
– Думаю, да. Да ты взгляни вокруг, – он показал на лес, в котором они оказались. – А ещё это объясняет, почему этот псих дважды напал на нас. Ему были нужны не мы, а сердце. Вот только я не понимаю, как оно попало в рюкзак, – он вопросительно взглянул на Джес.
Орест следовал практически тем же маршрутом, что первоначально наметил для себя сам Аттила. Но он несколько задержался на территории современного юга России, где «люди с равнин» — грейтунги остготского происхождения — подвергались набегам «лесных людей» — тервингов вестготского происхождения. Последних надо было образумить. В Трансильвании в целом все было тихо, за исключением горных районов, где надо было усилить защиту земледельцев в долинах и на склонах. Орест попытался использовать против мятежников сарматов и роксоланов, сохранивших верность, но пришел к заключению, что вообще все роксоланы весьма ненадежны. С его прибытием, как по волшебству, утихомирилось большинство акациров, метидов, кавказцев и каспийцев. Тем не менее Орест с Эллаком провели ряд карательных экспедиций, истребляли мятежников, разоряли городки, смещали местных вождей. Привыкшие к облавам аланы укрылись так, что их не сумели найти. Уходя, Орест оставил Эллаку снаряжение и опытных командиров.
Но она потрясённо покачала головой:
Аттила наметил план кампании: пройти классической дорогой римских легионов до Сирмия на Саве в нижней Паннонии, затем обрушиться на самую мощную крепость во всей Италии — Аквилею, на северном побережье Адриатического моря, недалеко от современной Венеции.
– Я никогда не видела того, что ты описал, и в рюкзак это положила точно не я.
Такого ответа Ариан и ожидал. Он взглянул на дерево: его ветвь образовала дугу, под которой уже можно было пройти. Буквально за несколько минут кладбищем вновь завладел лес. Лишь в нескольких местах лунный свет падал на бледные надгробия среди папоротников и кустарника. Плачущий ангел, казалось, смиренно склонился перед мощным дубом.
Оттуда предполагалось осуществить вторжение в Венецию и Лигурию, а затем в Этрурию до самого Рима, который он, естественно, желал захватить. Он намеревался оставить сильное войско у Аквилеи, чтобы пресечь возможные попытки вмешаться в войну со стороны византийского императора. В зависимости от достигнутых результатов и состояния войск, он мог бы затем воссоединиться с этими силами и уже со всей армией пойти на Константинополь. Для него это не было решенным вопросом. Он допускал, что может удовлетвориться одним сдерживанием сил византийцев, отложив захват Восточной Римской империи на более позднее время, когда уже завладеет Галлией.
– Если это не кто-то из нас, – произнёс он наконец, твёрдо глядя в глаза Джес, – то я знаю, куда нам надо идти.
Аттила занялся укреплением союзов, но столкнулся с большими сложностями, которых совершенно не ожидал. Остготы, занимавшие тогда главным образом долину Тейсы — венгерской Тисы, — подтвердили свою братскую солидарность с гуннами, заверив, что отныне входят в Гуннскую империю, однако при этом не спешили принять активное участие в новой эпопее. Валамир был верным другом и почитателем Аттилы, но ему приходилось считаться с мнением своих командиров и воинов, еще не отдохнувших после Галльского похода и к тому же несколько усомнившихся в непобедимости Аттилы после его отступления.
Аттила снова и снова доказывал, что отступление не значит поражение. Они вежливо соглашались, но не верили ему. Отступление было, и кампания не удалась. А теперь их зовут карабкаться по альпийским кручам. Они не смели сказать, что после великой авантюры Галльского похода им хорошо живется в долине Тейсы и их главная забота — приращение королевства и вытеснение соседей.
Короче говоря, отряд они выставят — Валамир настоял на этом, — но массовую поддержку окажут, только если в этом будет необходимость. Впрочем, разве плохо, что здесь останутся верные войска, способные пресечь любые происки врагов в этих краях?
Даже гепиды из Дакии (почти совпадающей с территорией современной Румынии) мялись в нерешительности. Их отважный король Ардарих также был другом и большим почитателем Аттилы. Но гепиды понесли тяжелые потери, а отступление, некогда казавшееся хитроумным маневром, теперь оценивалось иначе. Сейчас гепиды заняты установлением военного и экономического сотрудничества с дружественными народами, в частности, герулами с южных Карпат. Конечно, они выделят императору гуннов отряд храбрых воинов, и прежде всего опытных пехотинцев, умевших драться в римском строю. Но нельзя ослаблять Дакию, это неразумно: кругом враги, стало известно, что даже свевы из далекой Швабии строят захватнические планы! Наконец, ответный удар Восточной Римской империи на вторжение в Италию может быть направлен именно сюда.
Небольшое войско они выделят — Ардарих настоял на этом, — но основные силы останутся в Дакии. Дополнительные силы они предоставят гуннам, только если в этом будет необходимость.
Герулы на северо-востоке Венгрии оказались еще большей проблемой. Пока войско герулов сражалось в Галлии, дома между вождями вспыхнула свара. С возвращением войска враждующие кланы только окрепли, и борьба продолжилась с новой силой, так что уже через несколько недель страна полностью погрузилась в анархию.
За завесой
Клан Деодорика стремился к тесному сотрудничеству с гепидами и был готов обратиться к Ардариху за военной помощью в борьбе с другими кланами. Рассматривался даже союз с гепидами, предполагавший создание нечто вроде союзного государства.
Другой клан сделал ставку на остготов.
Третий клан, племя скиров, стремился объединить под своей властью все племена герулов и соседние народности, образовав настоящее королевство, главным источником существования которого стала бы служба в наемниках у того, кто больше заплатит.
Листва не особенно приглушала цоканье лошадиных копыт, и они тяжело и монотонно стучали по булыжникам. Бильбо не спешил. Он тащил тяжёлый груз, который на рынке совсем не уменьшился. Старая повозка покачивалась и заметно скрипела на любой неровности.
Одной из жен Эдекона была скирская княжна, которая родила ему в 433 году сына Одоакра. Этот Одоакр станет королем герулов, затем королем Италии, низложит последнего императора Западной Римской империи Ромула Августула, приказав обезглавить его отца, которым был не кто иной, как Орест! Воистину шекспировские страсти!..
– Я тебе потом объясню, сказала она. Ха, что это ещё за объяснение, Бильбо?
Но в то время Аттила мог больше положиться именно на скиров, благодаря влиянию Эдекона. Большого войска собрать не удалось, но, по крайней мере, упрочились союзы и можно было рассчитывать хоть на какой-то контингент добровольцев.
Для старого мерина такие беседы были не в новинку, и поэтому он отвечал так же, как всегда, и трусил себе дальше по лесной дороге.
Все это, в целом, выглядело не блестяще. Аттила тяжело переживал неудачи, что отразилось даже на его здоровье.
Но он не отказался от своих планов. Да, он покажет, что отступление было не поражением, а преддверием к самой великой его победе!
Возможно, Аттила допустил еще одну ошибку, отправив вместо себя в карательный поход Ореста. Дипломатические контакты, возможно, лучше было бы доверить Онегезу и Эдекону. Может быть… может быть…
– Они хоть словечком обмолвились о том, что происходит, или спросили, не хочу ли я пойти с ними? Нет!
Очевидно, в тот роковой момент, когда Аэций узнал, что не Аттила наводит порядок в империи гуннов, подготовка новой кампании была раскрыта. Аэций оказался достаточно умен, чтобы разгадать готовящееся вторжение, на этот раз в Италию. Оставалась, однако, слабая надежда, что удар будет направлен на Константинополь, если только не одновременно в обоих направлениях.
Тогда еще не завершился тот краткий период, когда Аэций мог надеяться вернуть себе полное доверие Валентиниана и считать себя всемогущим верховным главнокомандующим и политическим советником.
Мерле взглянула на вещевой мешок у себя на коленях, в который положила всё самое ценное.
По здравому размышлению, он в присутствии Максима Петрония и главных министров изложил Валентиниану то, что полагал необходимым предпринять для спасения Империи.
Император, двор и правительство должны переехать в Галлию, по крайней мере в Арль, хотя и там нельзя было обеспечить надежной защиты. Он предпочел бы Тур, Блуа, а лучше Орлеан. На худой конец Париж. Он назначил «патрицием Галлии» графа Эгидия, храброго воина и умелого администратора, посоветовав ему уделять особое внимание обеспечению полной безопасности и полного «римского порядка» от Бретани до Тула и от Луары до Соммы — в этих пределах должен был образоваться четырехугольник «абсолютной безопасности».
– Но она сказала, что я хорошо играю, Бильбо, – Мерле не удалось сдержать улыбку. – Ты бы меня слышал! Ни дрожащих пальцев. Ни фальшивых аккордов. Всё получалось словно само собой. Я никогда ещё не видела так много духов, как сегодня. А потом этот каменный великан. И вообще – разве такие бывают? Я уж думала, он их угробит. – Нежно погладив вещевой мешок, она заметила, что тёмный лак на ногтях отслоился. Она ласково потрепала бок мощного мерина. – Да, и нечего так шевелить ушами. Ты, наверное, думаешь, что я странная. Но видел бы ты фавна! Глаза как у зверя, шея бычья, а рога – таким бы и горный козёл позавидовал. Или Джес со всеми этими светящимися значками на коже. – Она не произнесла этого вслух – но рядом с такими фриками на неё никто бы и внимания не обратил. Никто из них ничего не сказал про её волосы или шмотки. Джес даже обняла её. Может, дружба так и начинается? Она безуспешно попыталась сдуть с лица чёлку. – Ты прав, Бильбо. Они наверняка такие же, как все, и появятся, только когда им что-нибудь будет нужно, а в другое время про меня и не вспомнят. – Она подумала о вечеринке по случаю дня рождения, на которую пригласили весь класс. Весь – конечно же, кроме неё.
Аэций напомнил, что франки особенно хорошо проявили себя в последней кампании. Надо как можно скорее наделить их статусом привилегированных союзников, заручившись их поддержкой в защите восточных окраин Галлии. Можно также с уверенностью положиться на усердие бургундов, неравнодушных к законным льготам, которые им предоставляют.
Гнедой мерин фыркнул.
В ответ последовала буря негодования. На Аэция посыпались почти неприкрытые оскорбления.
– Да знаю: мы с тобой друг у друга единственные друзья, и больше никто нам не нужен.
Перебраться в Галлию! После того, как недавние события показали, что это — самая опасная и наиболее уязвимая из всех провинций Империи!
Ей было очень жаль, что Бильбо приходится тащить такую тяжесть, и, хотя большому коню это ничего не стоило, она чувствовала себя виноватой. Она оглянулась на повозку, полную тыкв. Стоял конец октября, начался праздник свекольных призраков. Продавать тыкву с каждым днём становилось всё сложнее. И сегодняшний рыночный день ничем не отличался от остальных. Старуха за прилавком напротив вёдрами продавала эти дурацкие яблоки сорта «аркенгольд», а она так и осталась с непроданными тыквами. Продала меньше дюжины. Потому-то она и не торопилась возвращаться домой: не хотелось видеть озабоченное лицо дедушки, когда будет въезжать в…
Уехать в Галлию! Конечно, только для того, чтобы туда снова явился Аггила со всеми оставшимися силами и новой ордой союзников и наемников!
Что это? Бильбо навострил уши. Обернувшись в седле, Мерле увидела два слишком быстро приближающихся ярких огня. По улице за ней мчалась чёрная машина.
Арль открыт и защищен хуже, чем любой город в Италии, к тому же никогда нельзя быть уверенным в добрых намерениях вестготов.
Ну что за придурок! Неужели не видит, что едет настоящая лошадь, запряжённая в повозку?!
Долина Луары? Только потому, что новый префект, который еще не может оценить своих сил, получил задание установить там римский порядок?
Машина промчалась мимо, и грива Бильбо взметнулась в воздушном потоке. От испуга Мерле чуть не выронила вещевой мешок.
Орлеан? Что за глупость! Все убедились в его уязвимости! Или Аттила не осадит его вновь только потому, что с ним там столь великодушно обошлись?
– Эй ты, недоумок, тут разрешено не больше тридцати! Чтоб у тебя тачка заглохла, а тебя самого понос пробрал! – проорала она вслед двум удаляющимся красным огонькам.
Тур? Блуа? А почему не Лаваль, Ле-Ман, Анже или еще какая-нибудь луарская деревенька?
Париж? Это что, в память о Юлиане? Или из-за чудесного заступничества Женевьевы? Город не выдержит регулярной осады.
Валентиниан, с большим удовольствием внимавший этим критическим замечаниям и завуалированным обвинениям, остановил обсуждение, сказав, что император он, а ему нравится его теперешняя жизнь, и привычек своих он менять не намерен, поэтому ни под каким видом из Италии не уедет.
Поздним вечером на извилистой улице царило умиротворение. Через каждые несколько шагов вспыхивал тёплый свет газовых фонарей, выманивая из темноты фасады старинных домов. Как и положено в этот час, стояла полная тишина, и все большие дома вокруг купались в сознании собственной значительности. Покой нарушал лишь приземистый домишко, зажатый между двумя роскошными особняками. Обычно тихий и неприметный, сегодня он показал себя с совершенно другой стороны
Некоторое время спустя Аэций попросил личной аудиенции у Валентиниана, чтобы изложить другие проекты. Император отказался, и снова был созван большой совет.
Упорный стук в дверь сменился сильными резкими ударами, которые уже нельзя было игнорировать. Помигав, ожил свет над входной дверью, и удары наконец прекратились. Дверь приоткрылась, и в щёлочку выглянул настороженный глаз:
Аэций заявил, что ввиду нежелания императора покинуть Италию ему нужна другая столица вместо Равенны. Враг уже подступал к ней достаточно близко. Болота защищают, но вместе с тем и изолируют город.