– Нет, господин.

С 11 декабря, т. е. через шесть недель после ухода с базы (норвежцы за такой же срок прошли на три градуса южнее), экспедиция продвигалась на юг в составе трех саней, в которые впрягалось по четыре человека. Никакой иной «упряжной» силы у англичан к тому времени уже не было. Все десять пони давно вышли из строя, были перестреляны и обращены в пищу.

– Он сочтет весьма обидным, если получит письмо от меня, а не от собственного сына. Идите и напишите ему сейчас же, а потом принесите мне свое письмо на проверку.

Через десять дней одна вспомогательная партия в составе четырех человек повернула обратно с 85 7 ю. ш. Еще через две недели — 4 января 1912 г. Скотта покинула и вторая вспомогательная партии в составе трех человек. Скотт и его четверо спутников остались теперь одни. До полюса надо было итти еще 150 миль или 278 километров. Это расстояние было пройдено в две недели.

За час все было готово. Шижун написал весьма изысканное письмо о том, что молодой человек усердно работает, что делает честь его семье, и его любят префект, его супруга и домочадцы самого Шижуна. Он выразил благодарность господину Пэну за сына, которому предсказал прекрасную карьеру, и с радостью передал письмо секретарю, когда молодой человек снова пришел.

Любопытно отметить, что между 30 и 31 декабря англичане и норвежцы (последние в то время уже возвращались с полюса), находились приблизительно на одной широте—86° 50, и их отделяли друг от друга каких-нибудь сто миль, или 185 километров.

Что же касается письма Пэна, то оно выражало пиетет перед отцом самым надлежащим образом. Затем в нем давался краткий отчет о работе, о прекрасном пейзаже, о мудром управлении префекта. Но когда дело дошло до Шижуна, юный Пэн превзошел самого себя. Он описывал мудрость начальника, прямоту и доброту с такой очевидной признательностью и искренностью, что Шижун, возможно, покраснел бы, если бы и не хотел с самого начала именно этого.

Уже в эту пору участники похода шли с большим трудом, потому что им самим приходилось тащить сани, а такая работа — вообще очень тяжелая при плохом насте — быстро выматывает силы в высокогорной области, где более разреженный воздух пред\'являет к человеческому организму повышенные требования.

– Запечатайте свое письмо, и я запечатаю свое. – Он улыбнулся Пэну. – Я надеюсь, что вы будете вспоминать этот день как счастливый поворотный момент в своей жизни, а потому он будет удачным днем и для меня.

«Мы находимся в целом море острых мерзлых волн… Сняли лыжи и поплелись пешком. Местами ужасно тяжело, в довершение всего каждая заструга покрыта щетиной острых, разветвляющихся кристаллов… Высота 3 тысячи метров, температура — 32°», заносит в свой дневник Скотт 6 января.

* * *

Для облегчения саней партия дважды сгружает часть провианта, оставляя его на складах, и от последнего склада идет к полюсу всего с семидневным запасом. Амундсен от своего последнего склада, правда, расположенного на целый градус севернее, шел к полюсу с месячным запасом, кроме того, все его путевые склады были более богато снабжены, не говоря уже о том, что у него была постоянная возможность подкармливать и людей, и животных свежим собачьим мясом. Свое снаряжение и продовольствие Амундсен вез от «Бойни» на трех санях, запряженных восемнадцатью собаками, тогда как у Скотта все его имущество помещалось на одних санях, которые везли на себе люди. Десятого января Скотт пишет:

Шли месяцы, и Шижуну пришлось признаться, что, хотя Гуйлинь мог казаться глухоманью с точки зрения карьеры, это был самый счастливый период в его жизни. Да и с точки зрения карьеры время тоже не было потрачено впустую, поскольку вскоре стало ясно, что за любезностью префекта скрывалась не только доброта, но и проницательность.

«Всего 85 миль до полюса, но, как видно, и туда, и оттуда потребуется отчаянное напряжение сил; все же мы подвигаемся и это уже хорошо».

Он был выдающимся учителем, показал Шижуну, как вести себя с разными племенами и избегать конфликтов. Научил не только тому, как исполнять закон, но и тому, как управлять магистратами. К концу года Шижун понял, что узнал от префекта больше, чем от кого-либо после эмиссара Линя.

В этих словах слышится трагическая нота. Экспедиция еще не дошла до цели своих стремлений, а между тем силы ее участников, повидимому, уже падают. Надо как следует кормить людей, надо кормить их как можно лучше и сытнее — ведь количество пищи, вполне достаточное для людей, идущих рядом с санями, а тем более бегущих за ними на лыжах, прицепившись к задку саней, недостаточно для людей, волокущих за собою по промерзшему насту большие тяжести. А где же взять излишки еды, если ее только в обрез?

Поэтому, когда пришло письмо от господина Пэна с сообщением, что если он просто потерпит еще шесть месяцев, то его покровитель сможет обеспечить ему наиболее выгодную должность ближе к столице, Шижун остался доволен.

Двадцать семь миль до полюса… Теперь уже должны дойти! Остаются всего каких-нибудь два перехода. «Дело, можно сказать — верное, и единственная грозная возможность, это — если опередил нас норвежский флаг!», — записывает Скотт 15 января свои опасения.

Всем, кроме одного. Мэйлин собиралась уехать. Полтора года истекли.

Полгода без нее. Он попросил остаться еще на несколько месяцев, но Мэйлин отказалась.

Читаешь записи начальника экспедиции за эти дни января и чувствуешь, что люди напрягают все свои последние силы… С таким невероятным трудом продвигаются они вперед, а ведь надо будет еще возвращаться! Впрочем, может быть, блестящий успех, сознание, что они пришли к цели первыми, вольет в них новую энергию, даст новую силу измученному и иззябшему телу?.. Скотт не раз заносит в свой дневник, что люди зябнут, что они начинают плохо переносить холод. Сказываются результаты недоедания, плохого питания, недостатка жиров. Конечно, тут ничем не помочь, если увеличить паек и улучшить его не из чего! Но ведь важно еще душевное состояние, какой-то нервный под\'ем, как бы краток он ни был…

– Это было и остается самым поразительным событием, какое когда-либо со мной происходило, и я полна благодарности, – сказала она.

Однако будущее не сулило англичанам ничего хорошего. Суждено было сбыться их наихудшим опасениям. 16 января днем партия увидела впереди какую-то черную точку. Когда англичане подошли ближе, точка превратилась в черный флаг, привязанный в санному полозу. Кругом были следы саней, лыж и многочисленных собачьих лап.

«Вся история, как на ладони: норвежцы нас опередили и первые достигли полюса. Ужасное разочарование, и мне больно за моих верных товарищей. Завтра надо итти дальше к полюсу, а затем спешить домой с максимальной скоростью. Конец всем нашим мечтам, печальное будет возвращение. Очевидно, мы идем под гору и очевидно также, что норвежцы нашли более легкий путь», в отчаянии пишет Скотт 16 января.

Мэйлин была слишком честна, чтобы лгать о таких вещах.

Взволнованный неудачей, он даже забывает собственные слова. В октябре 1911 года он писал в одном из писем в Англию:

– Тогда оставайся еще на несколько месяцев, – взмолился он.

«Если Амундсену суждено добраться до полюса, то он должен дойти туда раньше нас, потому что будет двигаться быстро с собаками и непременно выступит рано. Поэтому я давно решил поступать совершенно так, как будто его нет на свете. Бег с ним вперегонки расстроил бы весь мой план; к тому же не за тем как будто мы сюда пришли».

– Дочка ждет меня. Я обещала ей вернуться через полтора года. Думаете, она не считает дни?

Теперь досада, горечь, сознание чрезвычайно тяжелого положения, в котором оказались Скотт и его спутники, ослепляют его, мешают ему воздать должное своему сопернику. Тщательный анализ пути Амундсена и пути Скотта и условий, в которых протекали их походы, со всей очевидностью показывает, что путь норвежцев был гораздо труднее и опаснее, а под\'ем на плоскогорье круче, чем у англичан. Правда, путь Амундсена был на 11 % короче пути Скотта, зато Скотт шел по уже известной и нанесенной на карту дороге, тогда как норвежцы продвигались вперед по совершенно неведомой области. Кроме того, условия местности, по которой шли англичане, были более благоприятными.

По совпадению как раз в это время пришло письмо от жены Шижуна. Оно было вполне любезным. Жена писала, что их сын Жухай, который скоро должен был отдохнуть от учебы, хотел бы, чтобы отец пригласил его на месяц полюбоваться на красоты Гуйлиня.

Существует очень распространенное мнение, что погода все время благоприятствовала Амундсену и была очень неблагосклонна к Скотту. Быть может, оно основывается на записях в дневнике английского исследователя, который неизменно, в особенности на обратном пути, указывает на различные помехи, задерживающие продвижение партии: мороз, пургу, сильные ветры… Но это мнение не подтверждается фактами. Не будем останавливаться на анализе метеорологических условий, сопровождавших походы Амундсена и Скотта, скажем лишь, что значительный перевес дней хорошей погоды отмечается именно у Скотта. Жалобы же его на постоянное ненастье и ссылки на дурную погоду об\'ясняются очень просто. То, что не замечалось упитанными, свежими людьми, не истощившими своих сил, было очень заметно для людей измученных, тащивших тяжелые грузы на себе, недоедавших и недосыпавших, постоянно зябнувших и потому болезненно переносивших всякое резкое ухудшение погоды.

– Я должна уехать через месяц после окончания летнего сезона дождей, – заметила Мэйлин. – Почему бы вам не позвать его сразу после этого? Восхитительное время года, и сын составит вам компанию. Вы будете так заняты, что даже не заметите, что я уехала.

Достижение желанной цели не только не вдохнуло новой энергии в измученных исследователей, но, казалось, лишило их всякой уверенности в благополучном возвращении.

– Это не одно и то же. – Он печально улыбнулся. – Но ты права. Так я и поступлю.

«Великий боже! — восклицает Скотт. — Что это за ужасное место и каково для нас сознание, что мы за все наши труды даже не вознаграждены ожидаемым торжеством! Конечно, много значит и то, что мы вообще сюда дошли… Побежим домой; отчаянная будет борьба. Спрашивается, удастся ли?…»

И он отправил инструкции на этот счет.

Проведя на полюсе полтора дня, англичане 18 января двинулись в обратный путь.

* * *

«Итак, мы повернулись спиной к цели своих честолюбивых стремлений, и перед нами 800 миль (1300 км) неустанного пешего хождения с грузом. Прощайте, золотые грезы»… — такими словами заканчивает Скотт описание своего пребывания на полюсе.

Летние дожди закончились несколько дней назад, и Шижун начал планировать, как развлечь сына, слабо себе представляя, на что будет похожа их встреча. Прошло почти два года с тех пор, как они виделись в последний раз. Жухаю сейчас восемнадцать, и он теперь молодой человек, а не тот мальчик, которого Шижун помнил.

Начинается страшный обратный путь. Все труднее тащить на себе сани, но англичане еще справляются с ними и делают довольно большие переходы: помогает парус, поставленный на санях. Запасов пищи еле хватает на путь от склада до склада. Никаких излишков провианта в распоряжении Скотта нет. Стоит только пройти мимо какого-нибудь очередного склада, и положение экспедиции будет отчаянным. В первых числах февраля вблизи 85 параллели из пятерых исследователей трое уже начинают сдавать: у одного сильно отморожены руки, у другого — ноги. Скотт, разбил себе плечо, и оно жестоко болит.

Он был крайне удивлен, когда однажды днем на пороге появился Жухай.

– Мы ждали тебя через месяц!

Первым выбывает из строя самый крепкий и сильный участник похода — унтер-офицер Эванс. Результаты переутомления и недоедания сказываются прежде всего на нем. «Мы становимся все голоднее», — пишет Скотт. Эванс едва тащится за санями. Повидимому, он начал слабеть еще по дороге к полюсу; теперь его состояние стало быстро ухудшаться. Еще несколько дней — и Эванс погибает.

– Я приехал раньше, – ответил Жухай. – Ты не рад мне?

«Страшное дело так потерять товарища, — записывает 17 февраля Скотт это событие в свой дневник. — Но если спокойно обдумать, нельзя не согласиться, что это — лучший конец всем тревогам прошлой недели».

– Конечно рад! Я в восторге! – заверил его Шижун. – Просто удивился. Ты вырос. Усердно ли ты учился?

За месяц партия продвинулась за 84-ю параллель. Пройдена половина пути. За такой же срок норвежцы достигли 81° 30, хотя и делали ежедневно продолжительные остановки; но англичане не знали отдыха: голод безжалостно гнал их все вперед и вперед. Быстро надвигается осень, а итти еще далеко. Скотт по своему прежнему опыту знает, что условия погоды на Ледяном барьере скоро ухудшатся и будут очень мешать продвижению партии. Он спрашивает себя не без тревоги, что-то им предстоит дальше… Пока погода еще хорошая, ясная, полное безветрие, но очень холодно — 36–40 градусов мороза.

– Да, отец. – Жухай почтительно поклонился.

Второго марта Скотт доходит до склада на 81 ° 35. Здесь он находит «скудный запас горючего». Его едва может хватить — и то при строжайшей бережливости — на 115 километров пути до следующего склада. Между тем оказалось, что у одного из участников похода — капитана Отса — сильно отморожены пальцы ног. К тому же температура упала ниже — 40°. Скотт понимает, что при таком положении вещей партия не сможет совершать больших переходов.

– Ну же, входи! Расскажешь все новости из дому.

«В своем кружке мы бесконечно бодры и веселы, но что каждый чувствует про себя, о том могу только догадываться… Впереди очень, очень мрачно», описывает Скотт овладевающие им теперь настроение.

Жухай передал новости из дому. Его мать здорова.

– Великолепно! – воскликнул Шижун. – Немедленно напишу твоей дорогой матери, что ты добрался до меня в целости и сохранности.

С каждым днем «дела идут все хуже и хуже». При такой тяжелой изнурительной работе, при постоянной борьбе организма с лютыми морозами нужно усиленное питание, нужен отдых в тепле. Но топливо совсем уж на исходе, а продовольствие… 5 марта исследователи ложатся спать, поужинав чашкой какао и замороженным, едва подогретым пеммиканом! Хуже всего несчастному Отсу — товарищи ничем не могут ему помочь. Его силы могла бы еще поддержать горячая пища, но откуда ее взять?

Его младший сын тоже был здоров и корпел над учебниками.

Силы людей быстро падают. Все мёрзнут уже находу и вообще чувствуют себя отвратительно, стараясь вместе с тем сохранять внешнее спокойствие. 9 марта экспедиция доходит до склада, оставленного за 81-й параллелью. Провизии и топлива мало и здесь. Отс близок к концу. Он «мужественный человек и понимает положение», но все же просит у товарищей совета, как ему быть. Товарищи уговаривают Отса итти, пока у него хватает сил. Скотт приказывает участнику экспедиции, доктору Уилсону, «вручить всем средство покончить со страданиями», т. е. выдать из аптеки яду.

– Хорошо, хорошо, – произнес Шижун с улыбкой.

«Жизнь наша — чистая трагедия», с горечью пишет Скотт 16 или 17 марта («потерял счет числам», — об\'ясняет он свою неточность). Отс, в течение нескольких недель без жалоб переносивший жесточайшие страдания, решил сам положить им конец. Проснувшись утром, он сказал товарищам:

А вот дочь так и не поправилась и не могла пока покинуть родовое поместье.

— Пойду пройдусь. Может быть, не скоро вернусь…

– Я бы хотел, чтобы это было иначе, – грустно сказал Шижун. – Твоя мать совершенно права, что осталась с ней, но я бы хотел, чтобы это было иначе.

Он вышел. За тонкими стенками палатки неистовствовала пурга… Через несколько времени трое последних участников экспедиции снялись с лагеря.

Проводив его в кабинет, Шижун представил сына Пэну, рассказал ему о добром префекте и его жене, а также об этом регионе и его красотах. Слуга принес им чай. Сын казался достаточно счастливым. Он решил немного отдохнуть с дороги, прежде чем присоединиться к отцу и Пэну за ужином.

До склада остается двадцать одна миля (тридцать четыре километра), но Скотт сознает, что им едва ли удастся дойти. «До конца несомненно недалеко». «Мы теперь мерзнем на-ходу и во всякое время»… «Подвигаемся ужасно медленно». «Дневники и прочее найдут при нас или на санях». Такие записи вносит он теперь в свой дневник.

– Что мне делать? – спросил Шижун у Мэйлин.

– Мне уйти?

Еле-еле дотащились англичане до одиннадцатой мили от склада, но здесь их на трое суток задержала сильнейшая пурга.

– Нет.

Страшно читать последние строки дневника Скотта. Они просты, кратки, сухи, но это один из тех «человеческих документов», которым суждено пережить века.

– Тогда ничего не делайте.

«… пищи осталось на раз или два — должно быть, конец близок. Решили дождаться его, пойдем до склада, с вещами или без них, и умрем по дороге».

Но 29 марта, на восьмой день после того как партия была задержана пургой, англичане были еще живы. Скотт пишет в этот день:

Когда Мэйлин вошла, чтобы прислуживать им за ужином, Шижун представил ее по имени, и Жухай вежливо поздоровался, но непонятно было, осознал ли он, кто перед ним. После еды Пэн занялся письмами, так что отец и сын остались одни.

«Двадцатого у нас было горючего на две чашки чая на каждого и сухой пищи на два дня. Каждый день мы были готовы итти, а до склада всего 11 миль — но нет возможности выйти из палатки: так снег несет и крутит. Не думаю, чтобы мы теперь могли еще на что-либо надеяться. Выдержим до конца, но мы, понятно, все слабеем, и наконец не может быть далек».



– Домоправительница довольно красивая, – заметил Жухай. – Она прилагалась к этой резиденции?



Последняя страница из дневника Скотта



– Нет, – ответил отец. – Вообще-то, она моя наложница. Я забыл упомянуть об этом, когда представлял вас.

Как могли они протянуть так долго в том ужасном положении, в котором они находились?

Дневник капитана Скотта лежит теперь в одном из зал Британского музея в Лондоне под зеркальным стеклом витрины, рядом с другими молчаливыми свидетелями прошлого. Он раскрыт на той странице, где умирающий полярный исследователь пишет, держа карандаш в обмороженных пальцах:

– У тебя есть наложница? – Жухай в ужасе посмотрел на отца.

«Жаль, но я не думаю, чтобы я был в состоянии еще писать. Последняя запись — ради бога, не оставьте наших близких…»

Так погибли и последние трое участников английской экспедиции Скотта. Погибли в одиннадцати милях от склада, где их ждала пища, топливо — спасение…

– Всего одна, – ответил отец.

Спустя восемь месяцев трупы их были найдены спасательной экспедицией на 79° 50 южной широты.

– Мать знает?

Причины катастрофы сам Скотт пытался об\'яснить в своем «Послании к обществу», которое было написано им в последние дни. Не будем останавливаться на этом. Из того, что было уже сказано, с достаточной очевидностью вытекает, что главной и, пожалуй, единственной причиной гибели Скотта и его четырех спутников является организационная ошибка: странное пренебрежение к собачьему транспорту и неправильное и неполное использование его.

– Нет. Видишь ли, я взял ее только тогда, когда попал сюда.

Гибель Скотта и его товарищей была встречена в Англии очень бурно.

Какое-то время Жухай молчал.

Она не расценивалась бы как «поражение на-голову», дойди англичане до полюса раньше норвежцев. Теперь же надо было искать виновника разгрома и потому вполне естественно, что многие в Англии обрушились на Амундсена. Это он «загнал» своего соперника! Правда, сам Скотт видит причину несчастья в другом — «в невезении во всех рисках» и громко заявляет в последние, самые страшные минуты своей угасающей жизни, что все у него «было продумано в совершенстве».

– У тебя есть другая женщина, а моя бедная мать даже не знает?

Нигде и ни в чем Скотт не упрекает норвежцев, нигде он не осуждает Амундсена и не называет его виновником своей гибели.

– Для мужчины моего положения совершенно нормально иметь наложницу.

– Мать была права! – выпалил Жухай. – Ты думаешь только о себе!

Ясно одно: Скотт не мог ни завезти на промежуточные склады, ни взять с собой больше продовольствия, чем это позволяли сделать транспортные возможности экспедиции. Никакие излишки провианта, никакое изобилие пищи на вспомогательных складах не могли бы спасти измученных людей, тащивших тяжести на себе. Чем больше было бы у них снаряжения и продовольствия, тем скорее все участники похода выбились бы из сил. Ошибкой было превратить собачьи упряжки во вспомогательное средство, а людей — во вьючных животных.

Понадобилось, однако, много времени, чтобы беспристрастный критик мог подвернуть спокойному и хладнокровному анализу события, происшедшие столько лет назад в мрачных ледяных пустынях Антарктики. Слишком остро переживалась еще гибель Скотта в Англии, слишком долго еще хмель победы опьянял умы норвежцев.

С этими словами Жухай выскочил из кабинета.

На обеде, данном в Лондоне Королевским Географическим обществом в честь Руала Амундсена, президент общества, небезызвестный лорд Керзон, в своей речи отметил все то значение, которое Амундсен приписывал собакам в смысле влияния их на благополучный исход норвежской экспедиции, и закончил:

— Позволяю себе поэтому предложить прокричать троекратное «ура» в честь собак!

Шижун прождал целый час. Интересно, что еще жена говорила о нем за его спиной? Он не сердился на сына за желание защитить мать, но не мог ему позволить неуважительно относиться к отцу. По истечении часа он вызвал Пэна и велел привести Жухая.

Это было явной дерзостью, но Амундсен сохранил полное спокойствие, справедливо считая, что он стоит выше всяких нападок и оскорблений.

Когда Жухай вернулся, то все еще выглядел угрюмым.

Теперь даже английский критик находит в себе достаточно беспристрастия, чтобы воздать Амундсену должное за его подвиг — «одно из самых совершенных проявлений превосходства человека над силами природы», хотя для науки были потеряны огромные возможности, не использованные Амундсеном. Тот же критик трезво указывает на организационные ошибки Скотта, приведшие к катастрофе.

– Ты не должен оскорблять отца, – твердо заявил Шижун. – Какими бы ни были твои чувства, нужно проявлять ко мне уважение. Это твой долг. Пожалуйста, запомни это. – Он сделал паузу. – Что касается Мэйлин, то она, вероятно, никогда не встретится с твоей матерью, потому что, когда я уеду отсюда, она вернется к семье. Мне будет жалко ее потерять, но так тому и быть. Тебе она понравится.

Норвежские критики, и прежде всего сам Амундсен, преклоняются перед мужеством Скотта и его спутников, перед проявленными ими величием духа и силой воли, и вполне признают заслуги английских исследователей Антарктики. Ведь Амундсен считал, что если бы Шеклтон еще в 1908 году разгадал природу Китовой бухты и выбрал Ледяной барьер местом своей зимовки, то Южный полюс был бы открыт за два года до норвежской экспедиции.

– Она просто бедная крестьянка из глухой деревушки. Ей даже ноги не бинтовали!

ПОИСКИ ДЕНЕГ

– Мэйлин наполовину хакка. Как ты знаешь, хакка и маньчжуры не бинтуют девочкам ноги. Хотя, как это бывает, своей дочери она ноги бинтует. Что касается семьи, то у них большое хозяйство и много земли. Они живут за счет ренты.

Едва успев прибыть в Тасманию и известить мир о благополучном окончании своей замечательной экспедиции, Амундсен уже с головой уходит в новые планы. Лучше сказать, он возвращается к тому прежнему плану, который ему пришлось так неожиданно и решительно изменить, когда пришла весть об открытии Северного полюса Робертом Пири.

Это было правдой в прошлом, подумал он. Это может стать правдой в будущем. Таким образом, настоящим можно пренебречь.

Южный полюс достигнут, Амундсен стал мировой известностью и, конечно, на родине, в маленькой Норвегии, имя его сейчас превозносится. Почему бы этим не воспользоваться и не приступить сразу же к осуществлению старого замысла, перенеся поле своей деятельности из Антарктики в Арктику? Одним ударом можно разрубить гордиев узел многих затруднений и недоразумений, в особенности денежного характера. Когда-то что будет, но сейчас нужно ковать железо, пока оно горячо. «Нет большего мученья, как…» добывать нужные для экспедиции деньги! По собственному печальному опыту Амундсен знал, что очень часто это бывает делом совершенно безнадежным.

– Но она все равно кантонская крестьянка… – пробормотал Жухай.

Мало того, Амундсен давно уже понял, что широкую публику как в Норвегии, так и во всей Западной Европе и в Америке научные исследования интересуют мало. Публике нужна сенсация, ее волнует борьба конкурентов в погоне за рекордами.

Нужно было сразу же упрекнуть сына за грубость, но вместо этого Шижун решил его урезонить:

Скрывая свои честолюбивые мечты о достижении первым Северного полюса, Амундсен делал вид для широкой публики, что у «Третьей экспедиции „Фрама“ исключительно научные задания и что начальник ее даже в мыслях не лелеет никаких намерений „гоняться за рекордами“». А «широкая публика» в свою очередь делала вид, что она искренно верит этому.

– Вот увидишь, у нее элегантные манеры, она немного умеет читать и писать, как многие знатные дамы, и она в достаточной мере владеет мандаринским, чтобы декламировать стихи.

— Я был настолько прост, — пишет сам о себе Амундсен, — что поверил, будто люди достаточно просвещены, чтобы понять и оценить это (т. е. научно-исследовательскую работу в Арктике). Но я ошибся — постыдно ошибся! Я сделал печальное открытие, что людям нужны именно рекорды. Наука для них пустой звук.

Он про себя возблагодарил жену префекта за эти достижения Мэйлин и тут понял, что может сделать еще один выигрышный ход.

Поэтому Амундсен решает продолжать плавание «Фрама». Но предварительно нужно подготовиться к экспедиции. Время года было уже позднее и потому нельзя было рассчитывать, что «Фраму» удастся пройти через Берингов пролив в том же году. И вот Амундсен отправляет «Фрам» в Буэнос-Айрес на зимовку, а сам едет сначала в Австралию, а потом в Новую Зеландию, где выступает с докладами о своем походе к Южному полюсу. По окончании поездки он уезжает в Аргентину и прибывает в Буэнос-Айрес за день до прихода туда «Фрама».

– Между прочим, тебе следует следить за языком, когда будешь обсуждать с префектом Мэйлин, – добавил он, – потому что она близкая подруга его жены.

Крупный аргентинский капиталист дон Педро Кристоферсен, о котором мы уже упоминали, приходит здесь Амундсену на помощь и буквально спасает его от разорения. Вместе с Кристоферсеном Амундсен обсуждает план своей арктической экспедиции, причем оба приходят к выводу, что этот план надо изменить в смысле выбора нового направления.

Удар попал точно в цель. Сын удивленно поднял глаза и замолчал. Шижун видел такое и раньше. Например, торговец берет себе вторую жену, его дети осматривают ее, и больше всего родных волнует, повысит ли она статус семьи или нет. Это вполне естественно, подумал он. Это инстинкт выживания. Дети ненавидят новую жену не потому, что она красивая, в то время как их собственная мать увядает, а потому, что у нее могут быть дети, а значит, придется делиться наследством, еще они считают более молодую женщину представительницей низшего сословия. Конечно, если она богата и приносит деньги в семью, тогда другое дело. Жухай больше ничего не сказал. Но позже тем же вечером, когда Мэйлин тихо проходила через двор, Шижун заметил, что сын с любопытством смотрит на нее.

Вместо того, чтобы еще раз огибать мыс Горн и затем пересекать весь Тихий океан, «Фрам» должен итти через Атлантический океан к Европе и, обогнув ее северные берега, итти на восток к Берингову проливу северо-восточным морским путем. Правда, при этом варианте экспедиции наверное придется зазимовать в пути еще до того, как начнется дрейф «Фрама» со льдами. Но лишняя зимовка будет только полезна для углубления научной работы и не повлияет на изменение плана…



Однако в осуществлении этого варианта что-то помешало Амундсену. Что именно, выяснить нам не удалось. Амундсен пишет, что Кристоферсен дал ему какой-то «правильный и мудрый» совет, но об\'яснить, в чем он состоял, Амундсен «не имеет никакого права».

На следующий день все отправились к префекту. Мэйлин и жена префекта удалились, а префект и Шижун взяли Жухая на экскурсию по окрестностям.

— Достаточно будет сказать, что результат снова заставил меня столкнуться с засовом и огромным висячим замком. Этот путь (т. е. плавание северовосточным проходом) был закрыт; единственно открытым оставался путь вокруг Америки.

Река Лицзян текла мимо домов и извивалась среди рисовых полей под присмотром нависающих над ними зеленых холмов, и пейзаж был настолько прекрасен, что от восторга перехватывало дыхание. Жухая впечатлили разные племена, представителей которых он встретил на улице. Он восхитился мужчинами племени чжуанов в строгих темно-синих одеяниях и их женщинами, тоже в темно-синих нарядах, но с ярко вышитыми фартуками. Женщины племени яо носили великолепные цветастые одежды с таким количеством серебряных украшений, что Жухай удивился, как они вообще могут ходить. Он насчитал по крайней мере пять племенных общин, но на улице все эти племена смешивались самым немудреным способом.

Повидимому, Амундсена ожидали какие-то крупные неприятности в Норвегии, в связи с его запутанным финансовым положением, в которое он попал при резком и внезапном изменении своего плана первоначальной экспедиции. Этим об\'ясняется и горечь его слов о людях, для которых «наука пустой звук», и вынужденное бездействие команды «Фрама», стоявшего на приколе в Буэнос-Айресе.

Ему понравились высокие деревянные дома, на первом этаже которых располагались сараи для сена, на втором – жилые помещения, а еще выше – кладовые.

Конечно, Амундсен стал в Норвегии национальным героем. Но деньги любят счет, и его норвежских кредиторов могла удовлетворить расплата только звонкой монетой, а не звонкими словами о славе национального флага и т. п. Один из норвежских биографов Амундсена, постоянный сотрудник крупнейшей столичной буржуазной газеты, плоть от плоти своего класса, — невольно высказывает очень горькую правду, повествуя об отношении норвежцев к своему знаменитому земляку:

– Так высоко, что даже крысы не могут добраться до запасов, – со смехом сообщил ему префект.

— У нас в Норвегии всегда так бывало. Каждый раз, когда Амундсен возвращался домой победителем из того иди иного похода, богатого подвигами, мы наперебой спешили друг перед другом превозносить его — на нашу долю тоже выпадала частица славы и почестей. Но когда дело у него не ладилось… тут мы сразу же выступали со своей язвительной критикой.

Они спустились к реке и увидели рыбаков в лодках.

– Наверное, эта река самая богатая рыбой во всей империи, – сказал отец. – В ее водах водится двести видов рыбы.

Итак «Фрам» пока остался в Буэнос-Айресе; для сокращения расходов Амундсен списал с судна большую часть команды, отослав ее в Норвегию, куда и сам уехал летом 1912 года, закончив свою книгу о Южном полюсе. Немедленно по возвращении домой он приступил к чтению докладов о своей экспедиции к Южному полюсу, об\'ездил всю Европу, а затем Северную Америку. В Америке он пробыл полгода, прочтя только в Соединенных Штатах 160 докладов, не считая бесчисленных дополнительных лекций в разных университетах и школах. Это был тяжелый труд. Нередко, проведя в поезде бессонную ночь, Амундсен должен был выступать с докладами и днем и вечером, иногда приезжая в лекционный зал прямо с вокзала. Непрерывные официальные приемы, банкеты, празднества, речи, столкновения с агентами антрепренера, шумная американская реклама, визиты членов «комитета по приему», визиты к губернаторам — бывшему, нынешнему и будущему, — бургомистру, членам городского совета и другим влиятельным лицам… Шумные поездки по городу в автомобилях с развевающимися флагами и духовым оркестром — для возбуждения у публики интереса к предстоящему вечернему докладу… Иной раз размеры и приемы американской рекламы превосходили всякие границы! Так, в одном городе со значительным процентом населения из скандинавских выходцев «комитет по приему» потребовал от Амундсена, чтобы тот взобрался верхом на какого-то битюга, разукрашенного лентами и бантами, и проехал по улицам во главе процессии из молодежи. Амундсен наотрез отказался от такого способа укреплять в Америке свою известность. Произошла бурная сцена.

– И все съедобны? – уточнил Жухай.

Отец не знал ответа, а потому переадресовал вопрос префекту, на что почтенный чиновник ответил с улыбкой следующее:

— До драки дело не дошло, но уверяю вас, до нее было недалеко! — пишет Амундсен, рассказывая об этом.

– Местные едят почти все.

Герою Южного полюса пришлось испытать немало унижений при собирании денег на покрытие своих расходов. Недаром он говорит: — Только не обладающий состоянием исследователь может понять те ужасные препятствия, которые возникают почти перед всеми исследователями, когда им приходится тратить свое время и труд на попытки собрать достаточный капитал для экспедиции. Бесконечные помехи и удары, наносимые гордости и самоуважению, — вот что сопутствует попыткам найти деньги, и это — трагедия в жизни исследователя.

На рынке они увидели великолепные вышитые ткани, выставленные на продажу, причем у каждого племени был свой стиль. Они наблюдали за толпой, слушающей музыкантов: один играл на бамбуковой флейте, другой на рожке, а им аккомпанировал старик, бивший в большой медный барабан.

Во время своей поездки по Соединенным Штатам Амундсен узнал, что вскоре будет открыт Панамский канал, и если «Фрам» прибудет в Колон к 1 октября 1913 года, то его судно будет пропущено первым. Немедленно отдается распоряжение привести «Фрам» в Колон, куда он и прибыл 4 октября. Но открытие канала все откладывалось, и судно бесцельно провело два с половиной месяца в тропических водах. За это время подводная часть корабля заросла морской травой и ракушками.

– Этому барабану, наверное, сотни лет, – сказал Шижун.

По улице шла группа певцов.

– Они начнут только через час-два, но вы можете задержаться и послушать, если хотите, – предложил префект. – Если вы останетесь здесь на год, то посмотрите разные праздники. У них даже бой быков есть.

Короче говоря, к тому времени, когда они в полдень вернулись в резиденцию префекта, Жухай почти забыл о вчерашней вспышке гнева, решив, что Гуйлинь – самое экзотическое и романтичное место, которое ему доводилось видеть.



Не дождавшись открытия канала, Амундсен отдал приказ итти старым путем на юг и затем через Магелланов пролив выйти в Тихий океан и подняться до Сан-Франциско с таким расчетом, чтобы прибыть туда не позднее мая 1914 года. Тогда экспедиция могла бы отплыть из Сан-Франциско в июне и еще летом войти в полярные льды. Для ускорения дела Амундсен зафрахтовал буксир, который и должен был довести «Фрам» от Пунта Аренас в Магеллановом проливе до места назначения.

Был полдень, еще довольно тепло. Жухай снова ушел в город. Мэйлин вернулась домой и теперь сидела на каменной скамье в саду, наполовину скрытая сладко пахнущим османтусом. Она взяла с собой вышивку, надеясь отточить мастерство, но не успела приступить к работе, когда на тропинке раздались чьи-то шаги.

Однако бессмысленное плавание «Фрама» в Колон и стоянка его там обошлись Амундсену дорого. «Фрам», вышедший из Колона 16 декабря, с большим трудом дополз к концу марта только до Монтевидео и вынужден был войти в док для очистки подводной части. Всякую надежду начать экспедицию летом 1914 года приходилось оставить. Такое большое опоздание привело к тому, что Амундсен приказал капитану отвести «Фрам» после очистки его подводной части в Норвегию. Попытка пройти в Берингов пролив через Тихий океан отпадала, оставался только один путь — через северо-восточный проход. Этим путем «Фрам» мог бы еще пройти в 1914 году.

Мэйлин удивилась, увидев Жухая, поскольку считала, что он все еще на площади слушает певцов, причем она заметила юношу раньше, чем он ее. Он выглядел озабоченным. Нет, не несчастным, а задумчивым. Наверное, пришел в сад, чтобы побыть в одиночестве, подумала Мэйлин и уже собиралась встать, чтобы уступить ему место. Но когда Жухай увидел ее, то, казалось, обрадовался и присел рядом.

Шестого апреля «Фрам» в четвертый раз покинул Буэнос-Айрес, куда он прошел из Монтевидео, и направился в Норвегию. И на этот раз дон Педро Кристоферсен оказал Амундсену значительную денежную поддержку.

– Могу я задать вопрос? – спросил он.

— Без его влияния и помощи «Фрам», по всей вероятности, до сих пор стоял бы еще в Аргентине, — писал Амундсен в 1921 году.

– Конечно. – Мэйлин вежливо склонила голову.

– Как ты стала наложницей моего отца?

Шестнадцатого июля 1914 года «Фрам» прибыл в норвежский военный порт Хортен в Кристианиа-фьорде. Здесь Амундсен предполагал поставить свое судно в ремонт. Вся команда была списана и раз\'ехалась по домам. Можно было надеяться, что по окончании ремонтных работ удастся еще в том же году выйти в плавание на север, чтобы, обогнув Европу, войти в воды северо-восточного морского пути. Конечно, и при таком варианте Амундсен едва ли рассчитывал покрыть все расстояние до Берингова пролива за одну навигацию. Таких случаев история тогда еще не знала. Эта честь досталась только в 1932 году советскому ледокольному пароходу «Сибиряков». Но Амундсен мог надеяться пройти северо-восточным путем с одной зимовкой, как «Вега». Тогда он оказался бы осенью 1915 года в дрейфующих льдах к северу от Берингова пролива, т. е. к тому самому времени, к которому мог бы попасть туда и через Тихий океан via Сан-Франциско. Значит, плавание «Фрама» из Америки в Норвегию никакого выигрыша во времени Амундсену не давало. Очевидно, дело было не в этом. По всей вероятности, нельзя было больше ждать: общественное мнение требовало от Амундсена действий, и разгуливание «Фрама» в течение двух лет вдоль восточных берегов Южной Америки никто не мог себе об\'яснить. Кто мог знать, что здесь скрывалась тяжелая драма и упорная, хотя и безнадежная борьба?

– Ох! – Она не ожидала вопроса в лоб. – Ваш отец был очень добр к моей семье, – начала она после небольшой паузы. – Но если я расскажу, что именно он сделал, вы должны пообещать никому не передавать мои слова, так как это может поставить вашего отца в неловкое положение.

Тщательный осмотр «Фрама» показал, что корабль находится в худшем состоянии, чем это казалось с первого взгляда. Судно было сильно тронуто гнилью, следы которой были замечены во многих местах еще во время перехода «Фрама» от Аргентины. Ремонт одного только корпуса должен был обойтись по крайней мере в 150 тысяч крон золотом. Новое препятствие, которого, казалось, никак не преодолеть! Но помощь Амундсену пришла совершенно неожиданно и с такой стороны, о которой еще месяц тому назад в широких другах Европы никто не мог и подумать.

– Отлично. – Он нахмурился. – Обещаю!

– Несколько лет назад мой двоюродный брат попал в беду. Мы были очень близки. Моя семья практически усыновила его. Я называла его братишкой, как младшего брата. Вашему отцу было предписано арестовать его, но братишка был совсем еще молод, и ваш отец отпустил его. Я задолжала вашему отцу и думала, что никогда не смогу вернуть ему долг. После этого я не видела вашего отца много лет. Но несколько месяцев назад, оказавшись недалеко от нашей деревни, он заглянул к нам. К тому времени прошло уже полтора года, как умер мой любимый муж. Мы с вашим отцом побеседовали. Наверное, я была одинока, и, по правде говоря, мне казалось, что и он тоже. Так одно и зацепилось за другое. И вот я тут.

Вспыхнула империалистическая война. Никто не мог предполагать тогда, как она обернется для Скандинавии, каковы будут ее последствия для Норвегии. А пока Амундсен счел себя вынужденным отказаться от правительственной субсидии в 200 тысяч крон, предоставленной в его распоряжение постановлением стуртинга. Государственная казна с началом европейской войны сразу сильно опустела, и 200 тысяч крон были для норвежского министерства финансов большими деньгами. Однако вскоре это положение радикально изменилось. Пока одни страны воевали, заливая землю кровью трудящихся, выбрасывая каждый день миллионы рублей, сжигая их в огне ураганных бомбардировок, уничтожая под развалинами недавно цветущих городов, топя в морских волнах в виде военных и торговых кораблей, топча под ногами в виде неснятых жатв, страны нейтральные богатели, их капиталисты засыпались деньгами, не зная, куда их девать. Одновременно росли цены, и голод начал стучаться в окна домов бедняков.

– Я не знал его с такой стороны, – признался Жухай.

И вот наступило такое время, когда норвежское министерство финансов было радо, что у него берут деньги; и тогда Амундсен снова пришел за своей ассигновкой на 200 тысяч. Но это случилось много позднее, а пока Амундсен сидел у себя дома на берегу Буннефьорда, ломая голову над тем, где бы раздобыть денег на ремонт «Фрама» и как покрыть расходы по организации экспедиции.

Похоже, рассказ Мэйлин произвел на него впечатление.

– Но ведь никто же из нас всего не знает, ведь так?

Увы, ни ремонтом «Фрама», ни экспедицией на Северный полюс в Норвегии больше никто не интересовался. После первых недель, последовавших за началом мировой войны, когда в нейтральных странах прошел период общего смятения, ужаса, переполоха, закрытия фондовых бирж, мораториума, банкротств, крахов, — все более или менее предприимчивые люди — те, у кого были хоть какие-нибудь деньги, и те, у кого никаких денег не было, но было жадное стремление их получить, ринулись, обгоняя друг друга, к одной цели: к скорейшему обогащению! В первый раз в своей жизни Амундсен — человек не деловой и до сих пор чуждый всякого рода стремлений к наживе, человек, никогда не умевший устраивать и вести даже собственные свои финансовые дела, в первый раз в своей жизни Амундсен тоже занялся различными финансовыми комбинациями. Он вложил все свое маленькое состояние в акции пароходных обществ, и в короткий срок нажил путем спекуляций около миллиона крон. Но и на этот раз, и кажется впервые в буржуазном мире, человек спекулировал не ради наживы, а для того, чтобы собрать необходимые средства на исследовательскую экспедицию. Пожалуй, это может до некоторой степени об\'яснить образ действий Амундсена. Кроме того, будущее покажет, что простаку вообще не по дороге с прожженными дельцами. От амундсеновского миллиона скоро не останется ничего, а самого его опутают по рукам и по ногам темные пройдохи и чуть ли не по миру пустит родной брат!

– Полагаю, да. – Он печально кивнул. – Я злился на отца из-за мамы. Я решил завтра же вернуться домой, если отец меня не остановит.

Но обо всем этом будет еще сказано. Пока же вернемся несколько назад, к довоенному времени, к мирному и тихому 1909 году.

– Мне кажется, что отец не стал бы препятствовать вашему отъезду. Он не подал бы виду, но очень расстроился бы.

– Но он расстраивает маму.

Амундсен никогда не был консерватором в использовании средств полярной техники. Если он стоял за собачий транспорт, то лишь потому, что этот способ передвижения до сих пор является непревзойденным в полярных странах при проведении углубленной научной работы. Нынешние воздушные экспедиции в Антарктике, как и отдельные полеты в Арктике, дают очень много в смысле разведки с воздуха, аэрофотос\'емки, нанесения местности на карту, проверки и исправления существующих карт, но посадка и под\'ем летающих машин з полярных странах до сих пор еще сопряжены со значительным риском. Поэтому вполне естественно, что Амундсен, сторонник коротких, решительных ударов — цель достигнута и можно считать дело законченным, — не мог не заинтересоваться теми широчайшими возможностями, которые способна дать исследованию авиация. В то время, когда велась подготовительная работа по организации экспедиции «Фрама», авиация еще переживала свое детство. Можно было лишь мечтать о том, что даст летательная машина «тяжелее воздуха» в будущем, но никаких практических выводов из этого не решался еще делать даже самый смелый фантазер.

– А она знает о происходящем?

– Нет.

Однако Амундсен еще в 1909 году интересуется опытами со змейковыми аппаратами и заказывает себе змеéк, который мог бы поднимать на воздух человека. Предполагалось производить при помощи такого аппарата воздушные разведки в дрейфующих льдах, когда «Фрам» пройдет к северу от Берингова пролива.

– Простите, что я это говорю, – вы можете подумать обо мне плохо, – но так ли необходимо рассказывать ей? Вы же знаете, что вскоре я уеду домой.

Змеек был сделан и на нем совершались удачные под\'емы на высоту до 600 метров. Поднимался на воздух и сам Амундсен. Во время опытов со змейковыми аппаратами был убит молнией капитан Уле Энгельста, заместитель начальника экспедиции на «Фраме». На этом и закончились эксперименты Амундсена, тем более, что план его похода на «Фраме» уже изменился.

– Ты считаешь, что он не возьмет тебя с собой в следующее место службы?

Вернувшись в Норвегию из Антарктики, Амундсен увидел, что за время его отсутствия авиация сделала очень большие успехи. В 1913 году, совершая поездку по Германии с докладами об экспедиции к Южному полюсу, Амундсен впервые увидел, как аэроплан оторвался от земли и начал парить в воздухе, плавно описывая круги. В неописуемом восторге Амундсен не мог отвести глаз от летающей машины, волнение овладело им.

– О нет, мне нужно возвращаться домой, – ответила Мэйлин. – Я полагаю, ваш отец воссоединится с вашей матерью.

— Я стоял, глядя на машину, летавшую по воздуху, а в памяти моей еще свежо было воспоминание о долгих санных поездках в Антарктике. За какой-нибудь час аэроплан покрыл расстояние, которое при путешествиях в полярных областях заняло бы много дней и стоило бы тяжелой работы, — рассказывал он об этом.

– Может быть. – Жухай задумался на минуту, а потом мрачно добавил: – Моя мать постоянно жалуется. Она заявляет, что отец должен был добиться большего успеха.

– А мне он кажется успешным.

Конечно, для надобностей полярного исследования требуется, чтобы аэроплан мог продержаться в воздухе без посадки значительное время. И Амундсен понимал, что перед аэропланом лежит еще очень долгий путь. Но все же, все же…

Когда-то Амундсен решил сам научиться искусству навигации, чтобы быть независимым от капитана экспедиционного судна. Теперь он ревностно принимается за изучение летного искусства. Ведь для того, чтобы использовать все возможности, предоставляемые летающей машиной, нужно научиться летать самому! И Амундсен совершает несколько полетов в Германии и во Франции. Один из первых деятелей норвежской авиации капитан Сем-Якобсен дает ему уроки теории летного дела, и в конце 1914 года Амундсен покупает у своего учителя аэроплан системы Фармана. Уже тогда у него возникает мысль об использовании этого аппарата во время предстоящего плавания «Фрама» северовосточным путем.

Летом 1914 года Амундсен сдает экзамен на гражданского летчика. Первый полет он совершает в качестве пассажира, причем происходит катастрофа — аппарат падает с высоты десяти-двадцати метров и разбивается вдребезги. Нужно вспомнить, что ранние Фарманы походили на летающую этажерку, положенную плашмя. Пилот и пассажир сидели между натянутых проволочек и тоненьких стоек, прямо под ногами людей разверзалась бездна.

И пилот, и Амундсен отделались только испугом. Но испуг этот прошел, очевидно, очень скоро, потому что Амундсен пожелал продолжать экзамен, указав на вторую машину, стоявшую на аэродроме. На этот раз все обошлось благополучно. Амундсен летал и как пассажир, и сам вел машину, элегантно приземлившись с высоты 150 метров. Ему был выдан аттестат за № 1, так как Амундсен был первым, кто выдержал в Норвегии испытание на звание гражданского летчика.

– Наверное. Но не по ее меркам. – Он потупился. Казалось, он о чем-то размышляет, и Мэйлин не отвлекала его. Внезапно Жухай обратился к ней: – Ты считаешь отца хорошим человеком?

В списке норвежских сухопутных летчиков значится такая запись:

Мэйлин ошарашенно уставилась на него. Разве может задавать такие вопросы сын? Разве вправе она судить?

«Амундсен Руал, родился в 1872 году, местожительство: Кристиания, род занятий: полярный исследователь, летная школа: Военного ведомства, Международный сертификат: № 1; число летных часов: 20».

– Когда ты молод, – начала Мэйлин, аккуратно подбирая слова, – то хочешь разделить всех людей на плохих и хороших. Но знаете, они так не делятся. Все мы что-то среднее. – Она вспомнила о Ньо. Скольких людей убил братишка еще до того, как отправился сражаться на стороне тайпинов? Она даже знать не хотела. – Мало кто хороший все время. Чаще они хорошие в какие-то моменты. Остается лишь надеяться, что человек делает больше хорошего, чем плохого. Лично я считаю, – подытожила она, – что нужно смотреть на то лучшее, что есть в человеке.

Но не только сам Амундсен обучился летному делу; еще будучи в Буэнос-Айресе, он предложил помощнику капитана «Фрама» лейтенанту Доксруду, который должен был принять участие в намеченной арктической экспедиции, использовать свое пребывание в Аргентине, чтобы научиться летать. При денежной поддержке дона Педро Кристоферсена Доксруд успешно сдал испытания и получил диплом летчика. Не удовлетворившись этим, Амундсен выражал желание, чтобы еще кто-нибудь из состава участников будущей экспедиции научился летному искусству.

– И все?

Когда разразилась мировая война, Амундсен подарил свой Фарман государству для использования его для нужд военного ведомства. Ни о каких экспедициях — ни морских, ни воздушных, ни комбинированных — не могло быть больше и речи. Собственных средств у Амундсена не было, а мысль о частной поддержке он считал теперь безнадежной.

– Ну, можно попытаться изменить в другом человеке те черты, которые тебе кажутся нехорошими. Думаю, мы, женщины, чаще пытаемся изменить наших мужчин, чем наоборот.

Итак, во время войны Амундсен последовал примеру многих своих сограждан и составил себе капитал. Но уже в 1916 году он прекратил свои финансовые операции, решив, что им уже накоплено достаточно денег для покрытия всех расходов по организации совершенно новой экспедиции. Главной статьей расхода должен был явиться капитальный ремонт «Фрама». Однако за те два года, что «Фрам» простоял в Норвегии, состояние судна значительно ухудшилось и выгоднее было построить новый корабль. На этом решении Амундсен и остановился. Весной 1916 года им был заключен контракт с судостроителем Кр. Йенсеном, который взялся построить корабль за 300 тысяч крон. Чертежи и расчеты для постройки нового судна были основаны на опыте «Фрама» — оно должно было быть яйцевидной формы, т. е. днище судна делалось округлым, чтобы прямому напору льдов не подставлялось никакой поверхности. Давление льда только содействовало бы выпиранию судна вверх. Такая форма подводной части обеспечивала наибольшее сопротивление при наименьшей поверхности.

– Правда?

– И нужно быть аккуратной. Если будешь постоянно ворчать или ущемлять гордость своего мужчины, он просто уйдет. Куда мудрее принимать его таким, какой он есть. – Она криво улыбнулась.

Одновременно с заказом корабля Амундсен занялся закупкой провианта и снаряжения для экспедиции. На этот раз ему пришлось отступить от обычного порядка: все закупки были сделаны им в Америке. Цены в Норвегии сильно поднялись и продолжали подниматься; к тому же норвежские коммерсанты оказались недобросовестными. Патриотизм патриотизмом, но дела остаются делами! В 1912 году при подготовке экспедиции в Арктику Амундсен заказал все консервы в Норвегии, но получил такой товар, что пришлось выбрасывать за борт ящик за ящиком! Во избежание повторения подобной истории Амундсен решил на этот раз произвести свои закупки за границей. Единственным свободным рынком тогда была Америка, и осенью 1916 года он отправился в Соединенные Штаты. Вопрос о снабжении экспедиции первоклассным провиантом был настолько важен, что Амундсен счел нужным возложить обязанности приемщика товара на самого себя. Задача была нелегкая. Пришлось об\'ездить бесчисленное количество фабрик, перепробовать сотни сортов различных произведений американской пищевой промышленности. Один из друзей Амундсена, помогавший ему в работе, надолго приобрел отвращение ко всякой пище и на несколько дней слег в постель. Зато труды оказались не напрасными. Все продовольствие экспедиции было действительно превосходным.

Понял ли Жухай, что она намекает на его мать? Наверное. Но виду не подал. В любом случае он, похоже, решил свернуть эту тему.

В марте 1917 года Амундсен вернулся в Норвегию и посвятил все свое время подготовке к экспедиции, считая, что главные трудности остались уже позади. Но вскоре Соединенные Штаты вступили в мировую войну и вывоз всякого продовольствия из Америки был запрещен. Опять новое препятствие, которое могло задержать отплытие экспедиции на неопределенный срок. Однако, благодаря энергичной помощи Фритьофа Нансена, находившегося тогда в Соединенных Штатах, Амундсену была выдана экспортная лицензия, причем он дал обязательство пользоваться американским привозным провиантом только во время экспедиции. Впоследствии, когда все грузы прибыли из Соединенных Штатов в Норвегию, Амундсену пришлось пережить немало неприятных минут в связи с введением продовольственных карточек и полной невозможностью для населения достать многие продукты питания даже за огромные деньги. Амундсена осаждали толпы добрых знакомых и друзей, надоедавших ему просьбами поделиться с ними тем или другим. Ведь в то время белую муку продавали только в аптеках по рецептам врачей! Амундсен твердо отклонял все просьбы, хотя, по его же словам, экспедиционных запасов продовольствия, рассчитанных на пять лет плавания, могло свободно хватить по меньшей мере на восемь. Но он дал обязательство и отступать от него не считал себя в праве.

– Думаешь, стоит остаться?

– Да. Это красивое место. Вам стоит насладиться отдыхом. – Она улыбнулась. – Уверена, такой красивый юноша мог бы найти себе подруг среди местных девушек.

Пока шли все эти подготовительные работы, Амундсен получил от правительства Соединенных Штатов Америки приглашение посетить боевые позиции американских войск во Франции и Бельгии Вероятно, основанием для этого приглашения был «разрыв дипломатических отношений» Амундсена с Германией. Когда немцы начали неограниченную подводную войну и стали топить, часто без предупреждения, суда и нейтральных государств, заподозренные в военной контрабанде, Амундсен выразил свое негодование и протест единственным доступным ему способом: явившись к германскому послу в Осло, он не принял протянутой ему руки, прочел вслух письмо об отказе от всех немецких орденов и иных знаков и вручил послу пакет с ними.

Он явно сомневался:

– Но все приличные девушки заперты по домам. Их нельзя видеть, пока они не выйдут замуж.

Нужно заметить, что, вообще говоря, Амундсен никогда не критиковал немцев за пользование подводными лодками для нанесения ущерба коммерческим судам вражеских и даже нейтральных стран, когда на этих судах перевозилась военная контрабанда. По его мнению, единственная надежда Германии на победу заключалась именно в подводной войне.

– Есть и другие. – Она поднялась с места. – А сейчас мне пора к вашему отцу. Если вы поссоритесь с ним из-за меня, я расстроюсь. Но если вы не поссоритесь, то потом будете довольны.

Пока Германия пускала ко дну чужие корабли, Амундсен еще терпел, но когда в октябре 1917 года было взорвано без всякого предупреждения норвежское судно и немецкая подводная лодка обстреляла спасательные лодки, в которые в панике спускался экипаж, Амундсен, возмущенный столь явным нарушением всех законов «морской этики», счел необходимым выступить с протестом.

Интересно, последует ли Жухай ее совету?

Немецкая буржуазия надолго запомнила этот поступок Амундсена. И даже теперь некоторые норвежские биографы Амундсена стараются несколько замять эту «неловкость», допущенную знаменитым полярным исследователем, и стараются об\'яснить, что «резкий протест Амундсена следует рассматривать совершенно изолированно, как не имеющий ничего общего с его взглядом на весь немецкий народ в целом».



Протест Амундсена мог иметь для него очень неприятные последствия, так как экспедиция на своем пути вдоль северных берегов Европы должна была проходить через ту зону, которую немцы об\'явили запретной и где они топили все суда. Но Амундсен поддался первому порыву — хотя и обдумывал свой шаг целые сутки, «чтобы еще раз взвесить свое решение»; кроме того, он не ожидал от немцев акта прямой мести. Все же, когда ему представился благоприятный случай, он принял все меры предосторожности.

Для Шижуна этот месяц был счастливым временем. Он прислушался к Мэйлин и проводил как можно больше времени с сыном. Они вместе ездили по окрестностям, и он смог рассказать Жухаю много полезного о жизни на имперской службе. Они посещали деревни, где обитали племена, пару раз поднимались в горы и даже вместе порыбачили на реке.

Юноша пользовался большим успехом у префекта и его жены. Они сочли его обаятельным. Жена префекта сказала, что он очень красивый, а префект написал о Жухае восторженные письма паре друзей, которые могли бы пригодиться ему в дальнейшей жизни.

НА «МОД» ВДОЛЬ БЕРЕГОВ СЕВЕРНОЙ АЗИИ

Пэн также сыграл свою роль.

В день национального праздника — 7 июня 1917 года — судно Амундсена было спущено на воду и получило название «Мод», в честь норвежской королевы. Рассказывают, что Амундсен несколько видоизменил обычный церемониал, неуклонно соблюдаемый в буржуазных странах при спуске корабля со стапеля. Вместо того, чтобы разбить о форштевень «Мод» бутылку шампанского, он разбил о него кусок льда со словами:

– Пойдите с моим сыном куда-нибудь вечером, если можете, – попросил его Шижун. – Ему следует повеселиться с кем-то более близким по возрасту.

— Я не намерен выказывать пренебрежения к благородной виноградной лозе. Но ты уже сейчас должна чувствовать себя в своей настоящей стихии! Для льдов ты построена и во льду будешь проводить свое лучшее время и там разрешишь свою задачу!

Несколько раз молодые люди выпивали вместе.

Это было сказано — очень эффектно, и произвело большое впечатление на публику, собравшуюся на верфи. Американские рекламные уроки не прошли даром, и как ни возмущался Амундсен методами своих американских антрепренеров, все же кое-что от них он перенял. Он крепко-накрепко запомнил, что громкие слова очень доходчивы до публики и прекрасно ею воспринимаются.

– Я сомневаюсь, что в компании с Пэном он попадет в неприятности, – признался Шижун Мэйлин.

В середине месяца Шижун сказал Мэйлин:

Для сокращения своих расходов, которые все росли вместе с ростом цен на материалы, Амундсен исхлопотал разрешение правительства использовать некоторые предметы корабельного имущества «Фрама»: мачты, снасти и т. п. Поднялся шум. Возникли разные «комитеты охраны „Фрама“». Раздавались голоса, что Амундсен совершает чуть ли не святотатство, грабя «старый доблестный „Фрам“». Нашлись «специалисты», ратовавшие за применение какой-то жидкости, якобы останавливающей начавшееся гниение древесины. Опрыскивая этой жидкостью поврежденные части корпуса судна, можно еще сласти судно от гибели и т. д. Новое препятствие, новые задержки подготовительных работ. Пока «Фрам» спокойно гнил в Хортене, никто не интересовался судьбой славного корабля, но стоило только заговорить о снятии с него никому ненужного имущества, как самые превыспренные чувства обуяли норвежских пламенных патриотов. Амундсен всю жизнь сам был патриотом, однако того, что происходило сейчас, он не понимал! С горьким чувством вспоминает он об этих днях, когда против него была начата целая кампания. Амундсен был так занят снаряжением экспедиции, что ему некогда было высказать свое искреннее мнение о «деятельности» комитета охраны «Фрама».

– Я получил письмо. На обратном пути Жухай должен навестить родственников матери в Пекине. Поскольку ты едешь вниз по реке в Гуанчжоу, домой, то не будешь возражать, если он сопроводит тебя в порт? А оттуда направится вверх по побережью и по Великому каналу в Пекин.

Мэйлин с нетерпением ждала путешествия. Ехать по реке быстрее и приятнее, чем по дорогам. Погода будет теплой и мягкой, а кругом такая красота. На самом деле первый раз в жизни она будет предоставлена самой себе, без каких-либо обязательств.

Вскоре «Мод» была приведена в Кристианию; началась работа по установке 240-сильного мотора, по оснастке судна, устройству и отделке внутренних помещений и т. д. Стали прибывать и участники будущей экспедиции. Первым явился старый соратник и друг Амундсена, спутник его по походам «Йоа» и «Фрама», Хельмер Хансен. Сначала предполагалось, что Хансен пойдет в плавание первым штурманом, но в воздаяние многих его заслуг Амундсен решил назначить его капитаном «Мод». Затем в состав команды вошли: Вистинг — первый штурман, Карл Сундбек — машинист и Рейне — парусник. Все трое участвовали в плавании «Фрама» в Антарктику, а Хельмер Хансен и Вистинг и в походе к Южному полюсу. Таким образом, Амундсен заручился помощью четверых своих старых товарищей. Остальными участниками экспедиции были: молодой ученый Харальд Свердруп, теперь один из крупных зарубежных полярников, Кнудсен, Тессем и Тоннесен В состав экспедиции входило всего девять человек вместе с Амундсеном. Он всегда устанавливал очень жесткие штаты! Зато участники его экспедиции бывали всегда загружены работой и должны были уметь делать все. Единственный научный сотрудник экспедиции на «Мод» X. Свердруп занимался не только научно-исследовательской работой, но и исполнял обязанности повара, отдаваясь этому делу со всем пылом и рвением. Правда, произведения его поварского искусства далеко не напоминали те кушанья, которые выходят из умелых ручек норвежских дам, на-зубок выучивших какой-нибудь «Подарок молодым хозяйкам».

Было бы невежливо по отношению к Шижуну и его сыну отказаться от такого благоразумного предложения, так что она сказала «да».



За несколько дней до отъезда Жухая префект предложил посетить пещеры. Как и следовало ожидать, среди карстовых холмов было довольно много пещер. Ближайшая находилась всего в нескольких минутах ходьбы от их дома. Жухай с отцом пару раз заходили с фонарями, чтобы осмотреть изящные завесы из сталактитов, свисающих с потолков. Но эта пещера была совсем маленькой.

Весной 1918 года Амундсен снова побывал в Америке, где выступал с докладами о своей поездке на фронт, и лишь за несколько недель до отплытия «Мод» вернулся в Норвегию. Еще перед этим он виделся в Лондоне с командующим американскими военно-морскими силами адмиралом Симсом, который ознакомил его с методами, применяемыми союзниками при борьбе с немецкими подводными лодками. Накануне выхода «Мод» в море норвежский посол в Германии посоветовал Амундсену испросить у германских военных властей разрешение на плавание у северных берегов Европы, иначе какая-нибудь подводная лодка может пустить «Мод» ко дну. Амундсен поблагодарил за добрый совет, но твердо заявил, что он не будет обращаться к германскому правительству ни с какими просьбами. Получив от адмирала Симса сведения о наиболее благоприятном времени для прохода опасной зоной (когда немецкие подводные лодки уходят домой для возобновления своих запасов), Амундсен решил попытаться пройти и без разрешения.

– Здесь есть один старый музыкант, – начал префект. – Однажды отец показал ему пустынное место, заросшее камышом, из которого он изготавливал флейты. Отец сказал, что раньше там была большая пещера, но он никогда не видел входа и не знал никого, кто видел. Может, вход завалило или что-то в этом роде. Но мне было бы любопытно узнать. Мне кажется, до этого места всего около трех миль. Почему бы не отправить вашего сына с Пэном, чтобы попытаться найти вход в пещеру? Занялись бы на какое-то время. А если обнаружат что-нибудь сто`ящее, мы тоже сходим посмотреть.

Двадцать четвертого июня 1918 года «Мод» покинула Кристианию. Наконец-то начиналась та экспедиция, к которой Амундсен готовился так давно и которая потребовала от него шести лет упорнейшей работы! Сколько было преодолено препятствий, сколько трудностей, подчас совершенно неожиданных, возникало со всех сторон! План 1908 года становился реальностью, хотя осуществлялся он несколько иначе. Вернее, с другой стороны. Вместо того, чтобы войти в воды Ледовитого океана через Берингов пролив Амундсен теперь собирался войти в них с запада, пройдя туда северо-восточным проходом.

Пэн и Жухай пришли в восторг от предстоящего приключения и на следующее утро с энтузиазмом отправились в путь вместе со старым музыкантом.

«Мод» была по своим размерам меньше «Фрама»— всего 292 тонны (вместо 407 тонн «Фрама»), но шире. Считают, что качествами своей постройки она превосходила «Фрам». Из-за долгой проволочки научное оборудование экспедиции устарело, теперь это послужило ей только на пользу — все инструменты были приобретены заново.

Вечером того же дня они вернулись раскрасневшиеся и возбужденные.

Четырнадцатого июля Амундсен присоединился к экспедиции в Тромсо. Оттуда «Мод» прошла в последнюю норвежскую гавань Вардо, а затем вышла в море. Кончилась подготовительная стадия, начиналась серьезная часть пути: впереди была опасная зона, где повсюду шныряли немецкие подводные лодки, где каждая минута могла грозить гибелью. Эту часть пути Амундсен справедливо считал самой страшной. Были приняты все меры предосторожности: спасательные лодки подготовили к спуску в любую минуту, в них погрузили провиант на две недели. Спасательные пояса, теплая одежда и т. п. держались наготове.

Впрочем опасения его были напрасны: немцы нигде не показывались и никто не угрожал «Мод».

– Всего-то три мили отсюда, но совершенно безлюдно. Нам пришлось прорубить тропу через камыши, но в итоге мы нашли пещеру. Она огромная! – воскликнул Жухай.

Обогнув северную оконечность Европы, «Мод» направилась дальше к востоку вдоль берегов Северной России и через месяц после выхода из Кристиании достигла Югорского Шара. Здесь в состав экспедиции вошел один из русских радистов Геннадий Олонкин. Амундсен счел очень полезным его участие в плавании «Мод», так как многие радиосообщения передавались на русском языке; кроме того, Олонкин мог послужить переводчиком при сношениях с разными народностями севера и северо-востока Азии.

– Очень впечатляет! – подтвердил Пэн. – Если господин префект захочет осмотреть пещеру, нам понадобятся рабочие и два дня на подготовку.

Состояние льдов в том году было довольно неблагоприятным для плавания в этих водах, и весь август был потрачен на проход через льды Карского моря. 9 сентября «Мод» обогнула крайний северный пункт Азии — мыс Челюскина. За всю историю человечества она была лишь седьмым судном, прошедшим мимо этого мыса (первыми были «Вега» Норденшельда с «Леной», затем «Фрам» Нансена, потом «Заря» «Таймыр» и «Вайгач» Вилькицкого и Толля). Со свойственной Амундсену внимательностью и уважением к трудам своих предшественников, он потом во время зимовки поставил на мысе Челюскина знак: на медном шаре был выгравирован путь «Веги» и сделана надпись: «В память покорителей северо-восточного прохода Адольфа Эрика Норденшельда и его славной команды. Экспедиция „Мод“ 1918–1919 г.».

– И фонари, – добавил Жухай. – Цветные фонари. Много! Тысяча штук!

За мысом Челюскина «Мод» встречала все более непроходимые льды и 13 сентября вынуждена была остановиться на зимовку у восточного берега Таймырского полуострова. Здесь в «Гавани Мод», как было названо это место, экспедиция провела ровно год. Зимовка была не особенно приятна для Амундсена, но он считался с ее вероятностью и потому решил использовать время стоянки в «Гавани Мод» как можно продуктивнее. Были построены метеорологическая и магнитная обсерватории, где велись непрерывные наблюдения; кроме того, подвергнута научному изучению северная часть Таймырского полуострова, не обследованная предшествовавшими экспедициями. Амундсен намечал также исследование островов Северной Земли, за несколько лет перед тем открытых русской экспедицией Вилькицкого. Но тяжелое состояние льдов помешало осуществлению этого плана; пришлось удовольствоваться только санной поездкой на остров Малый Таймыр.

Таким образом, севернее этого острова экспедицией Амундсена не было сделано ничего, и честь подробного изучения и исследования островов Северной Земли целиком досталась советским полярникам. Г. А. Ушаков — первый начальник постоянной радио-метеорологической станции на острове Домашнем в группе островов Сергея Каменева (у западных берегов Северной Земли) и его ближайший помощник геолог Н. Н. Урванцев во время своих санных поездок нанесли на карту всю группу островов Северной Земли и, благодаря этой блестящей работе, заняли место в первых рядах исследователей Арктики.

– Да вы что! Вам повезет, если сотню дадут.

Но когда на следующее утро Шижун рассказал об этом префекту, тот расхохотался.

Долго и томительно тянулось время зимовки. Ледовые условия были крайне неблагоприятны и даже в летние месяцы «Мод» не освободилась от тяжелых об\'ятий полярных льдов. Пришлось взрывать лед, и только 12 сентября 1919 года — ровно через год от начала зимовки — «Мод» опять оказалась на чистой воде. Но уже через одиннадцать дней льды снова стиснули судно со всех сторон, и экспедиция застряла вторично — на этот раз у острова Айона в Чаунской бухте у северо-западных берегов Чукотского полуострова.

– Дайте им тысячу, – велел он.

В день окончания зимовки двое из команды «Мод» — Кнудсен и Тессем — покинули корабль. Оба ушедших погибли, и трупы их были найдены через несколько лет, в разное время розыскными экспедициями, организованными советским правительством по просьбе норвежского правительства. Около трупа Тессема был найден пакет из прорезиненной материи с донесениями Амундсена и некоторыми научными материалами.



В описании их ухода, вернее, ухода Тессема, потому что Кнудсен был послан сопровождать его, — описании, сделанном Амундсеном в разное время, есть что-то недосказанное. Очень может быть, что у него были с Тессемом какие-то трения и он воспользовался случаем избавиться от неприятного спутника. Возможно, что неудачное развитие экспедиции «Мод» с первых же ее шагов, тяжелая зимовка и т. д. заставили Тессема пожалеть, что он пошел в плавание и устрашиться перспективы просидеть во льдах еще несколько лет. Так или иначе, но он ушел с ведома Амундсена и последний принял все меры, чтобы путешествие Тессема прошло по возможности гладко и закончилось благополучно, и дал ему надежного и опытного спутника. Гибель Тессема и Кнудсена — единственный случай катастрофы с людьми за все экспедиции Амундсена. Как уже упоминалось раньше, его спутник по плаванию на «Йоа» Густав Юль Вик умер от болезни. От болезни же умер в Колоне участник плавания «Фрама» — Бек.

Это была целая процессия. В первом паланкине сидел префект, во втором – Шижун, в следующих двух, меньшего размера, везли жену префекта и Мэйлин. За ними шли различные мелкие чиновники и местная знать, а потом отряд стражи и свита слуг.

Первая зимовка была чревата для Амундсена всякими неприятностями. В конце сентября, спускаясь по лесенке на лед с беременной собакой в руках, он был сшиблен другой собакой, в недоумении остановившейся на ступеньках, а потом стремительно кинувшейся обратно на палубу. Амундсен упал с высоты трех метров, ударившись правым плечом прямо о гладкий и твердый, как камень, лед. От боли он почти потерял сознание и только с помощью Вистинга мог вернуться на «Мод». Вистинг проходил в Норвегии краткий курс подачи первой помощи и потому исполнял в экспедиции обязанности врача. Он осмотрел Амундсена и нашел у него сложный перелом плеча. При малейшем прикосновении к перелому мускулы плеча сокращались и начинались сильнейшие судороги. Боясь, что при наложении гипсовой повязки рука срастется как-нибудь неправильно и плечевой сустав потеряет свою подвижность, Вистинг положил руку в лубок. Первые дни Амундсен очень страдал от непрекращающихся болей, вызываемых судорогами, и даже вынужден был слечь в постель. Затем после нового осмотра Вистинг прибинтовал ему руку к телу и в таком виде Амундсен проходил пять недель; через три недели стали замечаться признаки некоторого улучшения.

Они двигались по тропинке, прорубленной в камышах, пока не вышли на ровную поляну у скалы, где их ждали Пэн и Жухай. Двое молодых людей приветствовали префекта низкими поклонами, но Шижун видел, что его сын широко улыбается.

Накануне того дня, когда повязка должна была быть снята, Амундсен вышел утром в сопровождении собаки прогуляться и неожиданно очутился носом к носу с медведем. Пришлось отступать или, вернее, обратиться в самое позорное бегство. Со всех ног помчался Амундсен к сходням, проложенным со льда на палубу корабля, а медведь погнался за ним по пятам.

Как только вся компания собралась, они пешком поднялись по крутой тропе, где рабочие сделали несколько деревянных ступеней, чтобы было удобнее. Вскоре они оказались у входа, откуда освещенный фонарями коридор вел прямо в сердце известняковой скалы. Во главе с Пэном и Жухаем они шли по светящемуся проходу, пока внезапно не оказались в огромном пещерном зале.

— Нужно хорошо бегать, чтобы угнаться за медведем, но еще лучше, чтобы убежать от него, — шутит Амундсен, вспоминая об этом событии.

У самых поручней, через которые Амундсен собирался уже перевалиться на палубу, медведь настиг его и одним ударом огромной лапы свалил на сходни. Амундсен упал ничком на сломанную руку и ждал, что сейчас все будет кончено. Но нет, час его еще не пробил! Собака, которая приманила медведя к «Мод» и, как потом оказалось, раздразнила его, снова появилась в поле зрения разоренного зверя и отвлекла его внимание от лежавшего на сходнях человека. Амундсен мгновенно вскочил на ноги и взбежал на палубу, крича во все горло: медведь! На шум, собачий лай, медвежий рев и крики Амундсена выскочили люди, и медведь был застрелен.

Товарищи осмотрели Амундсена, но не нашли у него никаких серьезных повреждений. Лубки, в которых лежала сломанная рука, при падении Амундсена свалились, однако с рукой ничего плохого не произошло. Наоборот, Амундсен мог даже шевелить ею, не испытывая боли. Немного побаливало плечо, да сильно опух сустав кисти. Вот и все — в общем Амундсен при встрече с медведем отделался очень дешево.

Шижун стоял рядом с префектом, который тихо посмеивался.

Впрочем, позднее, при более тщательном осмотре пострадавшего, были найдены некоторые ранения, ускользнувшие сперва от внимания доктора Вистинга. Штаны Амундсена из оленьего меха и анорак из собачьего меха оказались сзади разорванными, а на «восточной половине центра тяжести тела» красовались четыре глубокие кровавые полосы от медвежьих когтей!