«На рассвете 12 сентября 5 морских батальонов свезены с кораблей и посланы в Северное укрепление. Приняв начальство над войсками Северной стороны, Корнилов отдал следующий приказ:
«Объявляю, к надлежащему исполнению, до кого касаться будет:
1) Контр-адмиралу Истомину состоять при мне в звании Начальника штаба войск, на севере расположенных; флаг-офицеру лейтенанту Жандру находиться на Южной стороне на городовом телеграфе или на корабле \'Великий Князь Константин\', для переговоров с городом; капитан-лейтенанту Лихачёву заведовать гребными судами и пароходами для переправы; капитан-лейтенанту князю Барятинскому и лейтенанту барону Крюднеру находиться по очереди при наблюдательном пункте на Северной стороне, поставив на оном флагшток, и давать знать сигналом, или чрез казаков, о движениях неприятеля; сигнальным офицерам мичманам: Скарятину быть на Южной стороне, а Сербину и князю Ухтомскому на Северной — в помощь флаг-офицерам сим.
2) Инженер-подполковнику Тотлебену заведовать всеми оборонительными работами; инженерным и сапёрным офицерам получать все приказания от подполковника Тотлебена.
3) В крепости быть комендантом капитану 1-го ранга Бартеневу, которому подчиняются все войска, гарнизон составляющие.
4) Штабс-капитану Пестичу заведовать артиллерийскою частью.
5) Младший врач 35-го флотского экипажа Андреев назначается медиком при Штабе моем. Для него отвести перевязочный пункт в Северном укреплении.
6) Гарнизону состоять из батальонов 1, 2, 3, 5-го первого стрелкового и одного батальона Литовского.
7) По орудиям находиться команде корвета \'Калипсо\' и части рекрут, под командою капитана 2-го ранга Коцебу.
8) На правом фланге состоять капитан-лейтенанту Ильинскому, которому подчиняется рота второго стрелкового, резерв — 4-й абордажный.
9) На левом фланге должны быть три роты 2-го стрелкового и 3-й абордажный, а главный резерв — 4-й морской батальон.
10) Роте сапёр и части рекрутского батальона для работ иметь же местопребывание в 4-м нумере (то есть на батарее № 4. — С.К.)
11) При Главнокомандующем будет находиться на казацкой пике флаг красный с синим вдоль, и
12) Так как люди, на северных укреплениях находящиеся, заняты работой, то производить им по две чарки в день водки».
В это утро неприятельская армия продолжала своё наступление. С библиотеки было видно, как союзники спустились в Бельбекскую долину, направляясь, по-видимому, к Инкерману. В то же время к юго-востоку от библиотеки виднелись и наши войска, спускавшиеся с Сапун-горы в долину Чёрной речки».


Ещё в первых числах сентября, сразу после высадки Корнилов призвал на защиту всех жителей и, как пишет современник, «по первому призыву его о высылке рабочих людей для постройки укреплений на Северной стороне весь Севастополь ожил и стал на ноги». К 13 сентября в Северных укреплениях уже был расположен гарнизон в одиннадцать с половиной тысяч человек. 1500 человек неутомимо работали и днём и ночью.



А.П.Жандр:


«В продолжение дня 12 сентября, в подводной части кораблей и фрегатов наших прорублены отверстия на случай потопления судов, если неприятель возьмёт город; отверстия эти заделаны пробками и законопачены.
В Северное укрепление, по распоряжению Владимира Алексеевича, подвозили с кораблей и фрегатов цистерны для воды, воду и провизию, а для перевязки раненых доставлено с каждого судна по бочонку уксуса, смешанного с пенной водкой, на перевязочные пункты, которые учреждены: для гарнизонов укреплений — в самых укреплениях, для войск же, находившихся вне укреплений, — вблизи батареи № 4 и на пароходах.
Около 6 часов вечера шесть неприятельских пароходов подходили к Волоховой башне и Константиновской батарее; перестрелка их с нашими батареями была без всяких последствий. К вечеру союзная армия расположилась на высотах левого берега Бельбека, по дороге к Инкерману. Ожидая на другой день атаки на Северную сторону, Корнилов потребовал туда батальоны вице-адмирала Новосильского, которые и заняли на ночь позицию в тылу Северного укрепления.
Мы видели уже, что для вспомоществования войскам, защищавшим Северную сторону, поставлены были, 9 сентября, на позиции десять кораблей, которые могли огнём своей артиллерии поражать неприятеля при появлении его на высотах, обстреливать обращённые к рейду балки и овраги и прикрывать отступление наших войск с Северной стороны, если бы неприятель осилил. Дабы воспрепятствовать неприятелю — в случае завладения Северной стороной — действовать по городу из наших же северных укреплений, все орудия, обращённые на рейд и город, были сброшены к бухте, и амбразуры их разрушены, а для большего обеспечения ретирады, Владимир Алексеевич поставил пароходы: «Бессарабия», «Одесса», «Громоносец» и «Эльборус» — у северной пристани, а пароходы: «Херсонес», «Грозный», «Владимир» и «Крым» — возле батареи № 4, и отдал, утром 13 сентября, следующие два приказа по войскам Северной стороны:

Приказ № 4.
«В случай отступления, войска от левого фланга ретируются к Сухой балке, переменяя фронт таким образом, чтобы, остановившись на высотах, прикрыть Сухую балку. В это время пароходы: \"Громоносец\", \'Бессарабия\' и \'Одесса\' открывают огонь по преследующему неприятелю, направляя его без вреда своим и Северному укреплению; в случае отступления правого фланга, войска оного переменяют фронт по высотам от батареи капитан-лейтенанта Ильинского, по направлению к батарее № 4. Корабли, по своему усмотрению, обстреливают всё пространство правее укреплений Ильинского, стараясь также действовать, не причиняя вреда своим.
Корабли: \'Храбрый\' и \'Гавриил\' наблюдают с своих салингов движение неприятельских войск по лощине, где стояли лагерем Тарутинский и Бородинский полки, бросая туда навесными выстрелами бомбы и ядра, которые однако же должны не делать вреда своим войскам.
Войска, предназначенные на высотах прикрывать ретираду, должны держаться, покуда им не будет приказано отступить и покуда не все свои отступят».

Приказ № 5.
«Ежедневно на ночь батальонам занимать следующие позиции: 4-й абордажный — у батареи Ильинского, на правом фланге.
3-й абордажный у батареи левого фланга.
29-й занимает высоту левее балки В.
45-й занимает высоту Е и высылает цепь от батареи Ильинского до хутора 41-го экипажа.
При ретираде:
29-й экипаж занимает высоту D и прикрывает отступление войск, ретирующихся с левого фланга в Сухую балку, к батарее № 4.
43-й экипаж занимает высоту Е и прикрывает ретираду войск правого фланга к батарее № 4.
Войска левого фланга подчиняются вице-адмиралу Новосильскому.
3-й абордажный батальон и 4–й морской должны быть готовы в ротных колоннах, а 32-й и 34-й в колоннах к атаке.
Войска правого фланга подчиняются капитану 1-го ранга Варницкому.
4-й абордажный батальон должен быть готов в ротных колоннах, а 36-й и 42-й — в колоннах к атаке.
29-й и 43-й батальоны ни в каком случай не оставляют высот D и Е, разве по особому от меня приказанию».




Окончив все свои приготовления, Корнилов спокойно (sic! — С. К.) ожидал неприятеля.

Утром 13 сентября прибыл в Севастополь офицер, посланный князем Меншиковым: он привёз вице-адмиралу Станюковичу приказание поставить батарею для защиты Инкерманского моста, сломать посты и запрудить Чёрную речку у плотины, дабы возвысить воду в реке и тем затруднить переход чрез неё неприятеля; князь советовал также укрепить, по возможности, Малахов курган и Килен-балку, указывая на местность между Доковым оврагом и Килен-бухтой — как на слабейший пункт оборонительной линии города. Тот же посланный провёз Корнилову следующую записку князя Александра Сергеевича:


«Бивуак при сел. Ортакой на Бельбеке, 13 сентября 1854 года.
Мы прибыли сюда в 8 часов утра и двинули вперёд казаков; дальнейшие предприятия наши зависеть будут от положения неприятеля, почему и желательно иметь повременные сведения из Севастополя о положении наших противников; для сообщения между этим городом и армией будет выставлен казачий пост на р. Чёрной, недалеко от резервуара водопроводного канала, близ большой дороги, пересекающей сей канал.
Я поручил Старченке (командиру инженерной команды. — С.К.) построить батарею против Инкерманского моста и просил Станюковича помочь ему в этом.
Неприятеля мы здесь не видим и ничего о нём не слышим; надеюсь, что завтра форпосты сойдутся для первой рекогносцировки».


Между тем неприятельские войска двигались от бивуака на южных Бельбекских высотах по почтовой дороге, спускающейся с Инкерманских высот к каменному трактирному мосту на р. Чёрной. Там и сям, по Мекензиевой даче, виднелись красные мундиры, и тысячи штыков ярко блестели на полуденном солнце; казалось — весь лес в движении. Новый посланный привёз Владимиру Алексеевичу следующую записку князя Меншикова:




«13 сентября 1854 г.
Я сего дня писал Вам, что нет ничего нового, но после последнего моего письма, вот что случилось.
Запасный парк наш, прикрываемый Черноморским резервным линейным батальоном, остановился кормить лошадей, без всякой предосторожности; разъезд неприятеля, с двумя орудиями, этим воспользовался и напал на них врасплох, и истребил у нас несколько повозок, и, кажется, взял несколько пленных.
Это происшествие затрудняет наше сообщение с Севастополем»
Курьер от командира порта к Князю не нашёл Главной квартиры и возвратился с известием, что неприятель отбил часть обоза нашей армии и отрезал её от Севастополя.
Около 2-х часов пополудни, пароход «Владимир» послан Корниловым к Инкерману для наблюдения за неприятельской армией и для обстреливания плотины и моста через Чёрную речку. В три с половиною часа семь неприятельских пароходов подошли к Константиновской батарее и завязали перестрелку, не причинившую нам никакого вреда.
Неприятельская армия перешла створную линию Инкерманских маяков; в сумерки большая часть её находилась ещё на Мекензиевой даче, и только передовые войска спустились в долину Чёрной речки».




Страшно себе представить, что было бы с Севастополем, Крымом, да и с Россией, если бы союзническая армия предприняла наступление уже 12 или 13 сентября 1854 года на Северное укрепление…

Корнилов и защитники Севастополя понимали, что обречены.

К.Хибберт пишет, что в союзническом стане «каждый думал, что в течение нескольких дней, максимум одной или двух недель, Севастополь будет взят штурмом. На немедленном штурме, исключавшем укрепление обороны русских войск, настаивали Раглан и адмирал Лайонс. Позже русские офицеры сами признавались, что при немедленном наступлении Севастополь обязательно бы пал» [148].

Сам Владимир Алексеевич напишет позже в своём дневнике-«журнале»: «К вечеру явился на наши аванпосты французский артиллерист, кажется, бежал от голода, потому что пище обрадовался, как ребёнок. Он сказал, что St.Arnaud умер и что неладно между Саnrоbеrt\'ом и Рагланом и что эти нелады причина их медлительности. Должно быть, Бог не оставил ещё России. Конечно, если бы неприятель прямо после Альминской битвы пошёл на Севастополь, то легко бы завладел им».


«Совсем неожиданная, чреватая неисчислимыми последствиями ошибка союзного командования предупредила неминуемую катастрофу» [149].




К.Хибберт:


«Ранним утром на следующий день после битвы (на реке Альме. — С.К.) адмирал Лайонс нашёл лорда Раглана в очень плохом расположении духа. В течение утра Раглан дважды безуспешно пытался убедить маршала Сент-Арно немедленно начать преследование врага и попытаться с ходу овладеть северными фортами Севастополя. Сент-Арно заявил, что французские войска слишком устали для того, чтобы немедленно продолжить наступление. Им нужно время для отдыха и реорганизации… Раглан был огорчён таким мнением француза, однако не стал настаивать на собственной точке зрения, чтобы не вносить раскол в ряды союзников… Однако маршал Сент-Арно был не единственным, кто возражал против атаки на Севастополь с севера. Британскую армию сопровождал в качестве советника 72-летний генерал инженерных войск Бэргойн, чей опыт и советы считались бесценными… Он высказал ряд логичных доводов в пользу того, что наступление на город с юга было бы предпочтительнее. Он настаивал на том, что противник ожидает атаки союзников с севера. Двигаясь с юга, можно не только достичь эффекта неожиданности, но и воспользоваться тем, что ни одно из инженерных сооружений с этой стороны до сих пор не было достроено. К тому же кораблям легче осуществлять прикрытие наступающих с юга, чем с севера. И наконец, при возможной затяжной осаде города лучшим местом базирования союзного флота, без всякого сомнения, будет Балаклавская бухта. Она удобна и расположена на оптимальном расстоянии от лагеря союзных войск. И всё же, несмотря на доводы Бэргойна, Раглан предпочёл бы немедленную атаку на город с севера, прежде чем русская армия успеет изготовиться к обороне… Он отправил во французский лагерь генерала Бэргойна, который должен был отстоять точку зрения Раглана… На следующий день Раглан… сам отправился к французскому командующему… Раглану показалось странным равнодушие старого маршала, его безучастная поза со скрещёнными на коленях руками. Когда англичане вышли из палатки Сент-Арно, один из офицеров обратил внимание на необычное поведение французского командующего. В ответ Раглан печально заметил: «Разве вы не видите, что он умирает?»
Через несколько часов у маршала открылась тяжелейшая холера. На следующее утро он был настолько болен, что не смог встретиться с Рагланом. В половине девятого утра начался обходной манёвр армии союзников вокруг Севастополя» [150].


…«И другие защитники Севастополя не переставали дивиться этой грубой ошибке французского и английского верховного командования и благодарить судьбу за эту совершенно нежданно-негаданную милость, — пишет Е.Тарле. — Павел Степанович Нахимов сказал тогда: «Знаете? Первая просьба моя к Государю по окончании войны — это отпуск за границу: так вот-с, поеду и назову публично ослами и Раглана и Канробера…[151]\"»

…Когда Наполеон III, уже после окончания войны и заключения Парижского мира, узнал от одного из русских великих князей об истинном положении защитников в те дни и о последствиях принятого тогда союзниками решения, он побелел, затрясся и пробормотал:

— Негодяй! Я должен был его повесить, а не хоронить с почестями.

Французский император имел в виду маршала Сент-Арно.

Глава тринадцатая

Итак, союзники приняли решение и начали продвижение своих частей по направлению к Южной стороне, к Балаклаве, подарив тем самым осаждённому городу неприятеля шанс выстоять. Свой же, русский главнокомандующий князь Меншиков, напротив, усугублял и без того тяжёлое положение установленным им троевластием, и тревожным симптомом этого троевластия (читай — безначалия) стал приказ П.С.Нахимова № 129 от 14 сентября.


«Неприятель подступает к городу, в котором весьма мало гарнизону; я в необходимости нахожусь затопить суда вверенной мне эскадры и оставшиеся на них команды с абордажным оружием присоединить к гарнизону. Я уверен в командирах, офицерах и командах, что каждый из них будет драться как герой; нас соберётся до трёх тысяч; сборный пункт на Театральной площади. О чём по эскадре объявляю».


«Нахимов, — объясняет А.П.Жандр появление этого невероятно обречённо-упаднического документа из-под пера знаменитого флотоводца, — был в мрачном раздумье: он знал, что сильная неприятельская армия приближается к Севастополю и что, кроме пяти с половиной резервных батальонов, стоявших на Театральной площади, — по всей Южной оборонительной линии нет ни одного солдата, готового встретить штыком неприятеля. Предполагая, что Корнилов не решится оставить вверенную ему Северную сторону, и не имея в своём распоряжении никаких войск, чтобы противостоять врагу, Нахимов усомнился не только в возможности отстоять Севастополь, охранение Южной стороны которого было возложено князем Меншиковым преимущественно на него, но и в том, что Корнилов отделит для защиты Южной стороны собранные на Северной морские батальоны. В этой тяжкой крайности он видел один честный исход — смерть с оружием в руках на батареях Севастополя…»


«Иными словами, Нахимов не смел и надеяться на чью-то помощь, что было прямым следствием… меншиковского приказа № 40 и всей ситуации троевластия… Но если Моллеру удивляться не приходится, ибо это был чужак всем и вся, не имевший никаких моральных обязательств перед Корниловым и Нахимовым, то о самих адмиралах сказать то же самое невозможно. Более того: Нахимов и Корнилов состояли в самых приязненных отношениях более двадцати лет. Никакие события и обстоятельства не могли разорвать дружбу этих выдающихся людей: ни соперничество в храбрости смолоду; ни конкуренция в должностях командиров стопушечных кораблей, когда корниловский «Двенадцать Апостолов» и нахимовский «Силистрия» поражали знатоков и приводили тех к ожесточённым спорам, чей же корабль ближе к идеалу, — зато уж весь флот знал, что выше «Двенадцати Апостолов» и «Силистрии» никакому другому кораблю стать невозможно, ибо там достигнут предел; ни возвышение более молодого годами Корнилова по служебной лестнице; ни огромная синопская слава Нахимова, блеску которой позавидовали многие, — ничто и никогда не остудило взаимной приязни Корнилова и Нахимова, никогда их благородное соперничество не выливалось в зависть и неприязнь. И что бы ни мололи злые языки, как бы ни исхищрялась интрига стравить адмиралов, Корнилов, приезжая в Севастополь, останавливался гостем в скромном домике Нахимова, а Нахимов, наведываясь в Николаев, бросал якорь только на корниловском домашнем рейде. После смерти М.П.Лазарева, выпестовавшего обоих, наверное, только они сами понимали истинный масштаб личности каждого из них. Ни Нахимов, ни Корнилов не поколебались бы минутой — расстаться со своей жизнью, если бы от этого зависело спасение жизни другого…
…И вот при таких-то отношениях Нахимов не смеет надеяться, что Корнилов сочтёт возможным без приказа что-то предпринять для усиления защиты его, нахимовской, Южной стороны. Неизгладимую печать николаевских времён, меншиковских нравов, моллеровского эгоизма — вот что запечатлел на веки веков нахимовский приказ…» [152]


В связи с этим представляется весьма странным то, что Е.Тарле в своей монографии назвал приказ Нахимова «знаменитым», а затем продолжил так: «Потопление оставшихся судов было приостановлено, как только появилась слабая надежда на то, что неприятель по какой-то непонятной причине отказывается от мысли немедленно штурмовать Севастополь» [153].

То, что эти утверждения не совсем соответствуют истинному положению дел, мы увидим из свидетельства Жандра:


«Но Корнилов не терял времени: убедившись, что главная союзная армия переходит на Южную сторону, он приказал перевезти с рассветом на пароходах в город одиннадцать флотских батальонов: 1, 2, 3 и 4-й десантные, 4-й и 5-й морские, 29, 32, 34, 45-й и Сизопольско-Флорский. Святая ревность гражданина говорила ему, что его долг не оставаться на Северной стороне, хотя он и назначен начальником её, что его место там, где он наиболее нужен; и Корнилов, не колеблясь, поручил Северную сторону капитану 1-го ранга Бартеневу и поехал к Нахимову на «Двенадцать Апостолов». В это время писаря со всех кораблей выписывали на «Двенадцати Апостолах» приказ Нахимова. Переговорив с Владимиром Алексеевичем о его намерениях, Павел Степанович приказал потребовать немедленно мичманов и объявить им, что истребление кораблей должно совершаться по сигналу и что для этого учреждаются два условные сигнала: 2-й заменительный флаг будет значить затопить, а 4-й знак — сжечь.
Тогда Нахимов приказал свезти на площадь первой 3-этажной казармы по 300 матросов с 3-х стопушечных, и по 100 с 6-ти осьмидесятных кораблей, и сформировал из них два сводных батальона: 1-й — капитана 2-го ранга Спицына — из команд кораблей: «Париж», «Гавриил», «Чесма», «Храбрый» и «Ростислав»; 2-й — капитана 2-го ранга Винка — с кораблей: «Двенадцать Апостолов», «Великий Князь Константин», «Императрица Мария» и «Святослав». Оба батальона поручены капитану 1-го ранга Ергомышеву и в помощь к нему назначен Чернышёв; офицеров и унтер-офицеров велено назначить с кораблей по мере возможности. «Остальные затем» (нижние чины), сказано было в повестке дежурного штаб-офицера эскадры Нахимова о месте сбора сводных батальонов, «должны быть свезены тогда, когда по сигналу будут затоплены корабли».
От Нахимова Владимир Алексеевич поехал в город на свою квартиру, куда вскоре собрались приглашённые им: генерал-лейтенант Моллер, вице-адмирал Нахимов и состоящий по сапёрным батальонам подполковник Тотлебен. По обсуждении, как лучше расположить войска по оборонительной линии, командующий войсками, с общего согласия, отдал следующий приказ [154].
Тогда П.С.Нахимов снова доказал готовность жертвовать для отечества своими личными интересами. Он и генерал Моллер, забывая своё старшинство и власть, данную им Главнокомандующим, покоряя человеческие страсти долгу чести и присяги, просили Владимира Алексеевича принять на себя общие распоряжения по обороне города, тем более что две трети гарнизона составляли моряки. На замечание Корнилова, что сухопутные войска не обязаны выполнять его приказания, генерал Моллер предложил отдать приказ, что Корнилов принимает на себя должность Начальника Штаба Севастопольского гарнизона, и присовокупил: «Тогда все войска будут непосредственно подчинены Вам». На сём основании гарнизону объявлено в приказе № 30:
«Предлагаю всем гг. Начальникам войск исполнять все приказания Господина Вице-Адмирала Генерал-Адъютанта Корнилова, принявшего на себя обязанность Начальника Штаба всех войск, расположенных в городе Севастополе, как утверждённые распоряжения.
Генерал-Лейтенант Моллер».


Распоряжение это, свидетельствуя о том, как далеки были севастопольские начальники от взаимных распрей, так часто появляющихся в подобных обстоятельствах, служило залогом доблестного будущего, ибо единодушие начальников порождает силу подчинённых.

Между тем на эскадре получены и приказ Нахимова о затоплении судов, и приказание, отданное мичманам, что истребление должно совершиться по сигналу, нарочно установленному. Это последнее приказание привезено на «Ростислав» в 8 часов утра, а в половине 9 часа, прочитав приказ о затоплении, на корабле этом открыли отверстия, прорубленные в подводной части, стали свозить с него багаж и провизию на берег, и контр-адмирал Вукотич 1-й явился к Владимиру Алексеевичу в то самое время, когда диспозиция войскам была решена — с донесением, что корабль «Ростислав» затоплен. «Как! — воскликнул Корнилов. — Кто вам велел?» — «Его Превосходительство Павел Степанович Нахимов». — «Это недоразумение, я сейчас всё улажу», — возразил Нахимов и бросился к двери. Настала минута, когда Корнилов явил всю энергию своего характера. Вспомнив, что транспорт «Кубань», наполненный скорострельными трубками и разными артиллерийскими снарядами, и брандеры «Кинбурн» и «Ингул», столь драгоценные для города в осадное время, только что затоплены именем Нахимова потому, что стоя в Килен-бухте, внизу 1-го и 2-го бастионов, они могли взрывом своим нанести вред прислуге орудий наших батарей, — как будто не было возможности отбуксировать эти суда из Килен-бухты — Корнилов подозвал меня и сказал: «Поезжайте ко всем командирам батарей и скажите им, что если хоть одна подводная пробка будет открыта без моего приказания, то я признаю командира того корабля за государственного преступника и в кандалах отправлю к Государю!» Исполняя приказание, я тотчас поехал на «Ростислав», и затем на другие корабли, кроме «Двенадцати Апостолов», на котором был Павел Степанович, и, передав слова Владимира Алексеевича, присовокупил, что во избежание недоразумений приказание о затоплении кораблей будет передано сигналом корабля «Великий Князь Константин»».

Как мы смогли убедиться, пресловутый нахимовский приказ вряд ли стоило называть «знаменитым», а потопление судов было приостановлено вовсе не потому, что «появилась слабая надежда» на отказ неприятеля немедленно идти на штурм, а потому, что эта мера была проявлением единоличной воли Павла Степановича, который сам, с явным облегчением, и отказался от её исполнения, когда с его плеч была снята колоссальная ответственность за судьбу Южной стороны. Но значимость, исключительная роль и ценность такой исторической личности, как Нахимов, только неизмеримо возрастает, когда читаешь о его здравом решении, высказанном им на совете того же дня. И нам необходимо подробнее остановиться на событии, так непростительно скупо описанном Жандром, тогда как именно день 14 сентября можно считать важнейшим рубежом; «четырнадцатым сентября исчерпало себя, иссякло окончательно меншиковское начало севастопольской обороны. Четырнадцатым — вступило в права корниловское — гражданское, патриотическое и народное — начало севастопольской эпопеи, которое с остротой гения воспринял и передал во всех севастопольских рассказах Л.Н.Толстой, а затем перенёс его и в «Войну и мир»» [155].



В корниловском «журнале» за 13, 14, 15, 16 и 17 сентября почти дословно повторяются такие фразы: за 13-е: «О князе самые сбивчивые слухи. Что будет, то будет, а надо брать меры, если князь отрезан и к нам опоздает»; за 14-е: «Но что будет, то будет. Положили стоять. Слава будет, если устоим, если же нет, то князя Меншикова можно назвать изменником и подлецом, впрочем, я всё не верю, чтобы он продал… О князе ни слуху, ни духу»; за 15-е: «О князе ни слуху, ни духу… Князь должен дать отчёт России в отдаче города. Если бы он не ушёл Бог весть куда, то мы бы отстояли. Если бы я знал, что он способен на такой изменнический поступок, то, конечно, никогда бы не согласился затопить корабли, а лучше вышел дать сражение двойному числом врагу… Вечер в чёрных мечтах о будущем России. Неужели все её войска похожи на армию князя Меншикова? А Меншиков состоит в числе лучших генералов!»; за 16-е: «…Бог да благословит и да подкрепит нас, и если бы князь Меншиков вместо того, чтобы потеряться после несчастной Альминской битвы, привёл бы войска в порядок на Северной стороне и решился бы, вместо разных стратегических маршей, защищать донельзя порт и город и оставил бы наш флот целым, с его командой и в его сфере, то, я уверен, мы не были бы накануне разрушений. Постыдно!»; за 17-е: «О князе ни слуху, ни духу…»

«Корнилов распустил по городу слух, главный смысл которого заключается в том, что Светлейший будто бы бежал со своими войсками из Севастополя, оставляя его в жертву неприятелю, и что теперь гарнизону предстоит изыскивать самому средства отстаивать родной город», — с возмущением и раздражением писал адъютант Меншикова А.А.Панаев, которому, штабному карьеристу под крылом князя, было не дано ни испытать, ни понять всё то, что двигало умом, сердцем и рукой Корнилова, оставившего эти горькие строки. Но кой-какая польза от его воспоминаний, опубликованных в 1877 году, всё же есть: иногда ненависть наперекор своей крайней субъективности проливает на события больше истинного света, чем самая полезная дружба, и Панаев, сам того не желая, подарил нам подробнейшее описание совета 14 сентября в отличие от преданного, но благоговевшего перед цензурой Жандра.

Панаев пишет, что князь Меншиков послал своего старшего адъютанта Лебедева в Севастополь 14 сентября (и это при том, что о местонахождении самого главнокомандующего и армии в городе только могли гадать) и что этот Лебедев явился к Корнилову на квартиру, застав там собравшихся командиров. Хотя Корнилов и допустил его на совет, но, как страшно возмущался мемуарист, «Лебедев был очень сухо принят». Корнилов обратился к собравшимся с таким вопросом: «Что предпринять по случаю брошенного на произвол судьбы князем Меншиковым Севастополя?» Нахимов, замечает Панаев, не разделял умышленной невнимательности Корнилова к посланнику, усадил его подле себя и стал расспрашивать про движение нашего действующего отряда. «Лебедев, по окончании вопросов, спросил Нахимова, в свою очередь, что же ему доложить Светлейшему о действиях в Севастополе? «А вот скажите, что мы собрали совет и что здесь присутствует наш военный начальник, старейший из нас всех в чине, генерал-лейтенант Моллер, которого я охотно променял бы вот на этого мичмана», — и Нахимов указал на входившего Костырёва. Генерал Моллер, услыхав, что речь идёт о нём, приподнявшись, обратился к Павлу Степановичу, но, узнав о предмете разговора по заключению, опять сел». «Надо заметить, — с какой-то безнадёжно-отчаянной решительностью пытается извернуться Панаев, — что Моллер, по назначении его главным начальником Севастополя, очень добросовестно и не будучи в себе уверен, предоставил Корнилову пользоваться его, Моллера, именем, когда он сочтёт нужным, заранее изъявив на все его распоряжения своё согласие. И в совете Моллер не принимал участия в толках, сказав заблаговременно, что он будет слушать и учиться (sic!); поэтому присутствовавшие действовали по их усмотрению, не ожидая мнения». (!!!)


«Деморализация Моллера была столь велика, а беспомощность его и бесполезность столь очевидны, что Панаев испытывает потребность хоть как-то оправдать выбор светлейшего и ставит в параллель Моллеру главного командира Черноморского флота вице-адмирала Морица Борисовича Берха! Обе меншиковские креатуры были рукоположены им в прямые начальники Корнилову по такому, оказывается, тонкому умышлению светлейшего, как заранее им принятая во внимание «расположенность этих старых развалин вверяться способностям Корнилова»! Самое забавное в этом адъютантском софизме то, что он, неведомо для самого Панаева, совпал с мыслями Корнилова, который тоже усмотрел в Моллере «моего нового Морица Борисовича по обороне Севастополя». Берха же Корнилов считал «старой бабой», поставленной, чтобы убить дух и дело М.П.Лазарева на Черноморском флоте. Моллеру была отведена роль — погубить Севастополь со всем Черноморским флотом в его бухтах… Как бы то ни было, начиная с 14 сентября Корнилов имел честь распоряжаться от имени уже двух облечённых властью неспособностей» [156].


Моллер, как пишет Е.Тарле, «не только «опять сел», но заявил, что добровольно подчинится младшему в чине Корнилову. Да и как после подобных комплиментов Нахимова мог бы он поступить иначе? Кстати скажем, что вытесненный Нахимовым из Севастополя за полной ненадобностью Моллер в конце концов был сбыт с рук Меншиковым, который тоже хорошенько не мог уяснить себе, что ему делать с этим генералом. «Не знаю, как быть с Моллером: он самый старый из генерал-лейтенантов. Не можете ли вы, чтобы скрыть намеренное удаление, потребовать его у меня?..» — просил Меншиков командующего Дунайской армией Горчакова» [157].

…«Появление Корнилова во главе севастопольцев совершилось вовсе не оттого, что частные начальники, как уверяет Жандр, покорились «долгу чести и присяги». Всё наоборот. В безвыходных и грозных обстоятельствах у них хватило мужества преступить через «долг присяги», заключавшийся для слуг императора Николая Павловича в слепом повиновении старшему начальнику… Совет частных начальников действовал не только без санкции главнокомандующего князя Меншикова, но и своим волеизъявлением отменил все письменные и устные распоряжения светлейшего от 11 сентября, что являлось покушением на священные прерогативы верховной власти. Избрание 48-летнего Корнилова главным распорядителем обороны города явилось попранием не только принципа старшинства, но и низвержением другого священного принципа империи, о котором Николай Павлович твердил всё своё царствование: «Мне нужны не умники, а верноподданные», «мне нужны лбы, а не головы», «мне нужны исполнители, а не салонные философы» — вот лишь малая толика его личного евангелия. Считая себя первым дипломатом, администратором, стратегом, фортификатором, кораблестроителем, финансистом, законоведом, архитектором, моралистом и даже беллетристом империи — империи, в которой вторых номеров не допускалось, а сразу начинались…надцатые, Николай сделал всё, чтобы упразднить значение ума, способностей, характера, почина и подготовки для военной и государственной карьеры. «Неспособность есть как бы патент на получение значительной должности, — обобщал осведомлённый современник и освещал причины. — Неспособный человек не имеет большей частью ни самостоятельного характера, неприятного властям, ни убеждений, не согласующихся с правительственной системой. Он на всё согласен… Ему можно поручить целое Министерство, и всё пойдёт своим обыкновенным порядком. Нужно только, чтобы при нём был человек, посвящённый в тайны бюрократической рутины и умеющий дать делу ловкий оборот, так, чтобы интересы высших сановников не пришли в столкновение». Кто сей едкий критик? Отнюдь не нигилист, не красный, не худородный зоил, обнесённый на пиру казённых раздач. Великий князь Константин Николаевич, второй сын Николая I, стало быть, человек сведущий, из какого теста батюшка выпекал своих министров и генералов, губернаторов «и полицмейстеров, попечителей и главноуправляющих. Возвышение Корнилова как лица способнейшего отвечало потаённым мечтам Толстого: «…звание командира пусть приобретается даровитостью», — но никак не господствовавшим принципам власти» [158].



…Из дневника Корнилова с 14 по 18 сентября:


«…Целый день занимался укреплением города и распределением моряков, за исключением 4 батальонов, переведённых на городскую сторону. Итого у нас набирается 5 тысяч резервов Аслановича и 10 тысяч морских разного оружия, даже с пиками. Хорош гарнизон для защиты каменного лагеря, разбросанного по протяжению многих вёрст и перерезанного балками так, что сообщения прямого нет.
Войско кипит отвагой, но всё это может только увеличить резню, но не воспрепятствовать входу неприятеля.
…Наши дела улучшаются, инженерные работы идут успешно. Укрепляем, сколько можем. Но что ожидать, кроме позору, с таким клочком войска, разбитого по огромной местности, при укреплениях, созданных в двухнедельное время.
…Мы здесь не унываем, укрепляемся, как умеем и как средства позволяют. Непрерывная цепь редутов и бастионов и разного рода батарей представляет непрерывную линию пушечного огня, но эта линия на 7 верстах. Есть высоты, на которых легко воздвигнуть батареи против нас, и кроме — три или четыре пути, прорваться коими легко, ибо защитников немного: моряков (матросов) 10 тысяч, да 5 тысяч резервных солдат.
…Наши укрепления улучшаются по возможности: прибавляем батареи из морских орудий, соединяем их траншеями, в амбразурах делаем щиты от штуцеров, кругом обставляем и батареи, и траншеи мешками и кулями с землёй».


К 18 сентября князь Меншиков подошёл наконец с войсками ближе к Севастополю. Всё, что перенесли, пережили севастопольцы за эту неделю, дало Корнилову нравственное право на резкий разговор при встрече с главнокомандующим, и отголоски этого «разговора начистоту» нашли своё отражение в нескольких строках дневника:


«18 сентября.
…К вечеру князь приехал на Северную сторону, куда приближаются войска. С ним прибыл и курьер николаевский. Князь очень жалуется на слабость войск своих и считает неприятеля очень сильным. Собирается опять сделать движение, предоставив Севастополь своим средствам. Если это будет, то прощай, Севастополь! Если только союзники решатся на что-нибудь смелое, то нас задавят. Это мною было представлено князю. Он обещал военный совет, которого мы и ожидаем. Держаться с войсками в Севастополе весьма можно, и держаться долго, но без войск — дело другое».


Без преувеличения можно сказать: к концу этой встречи Корнилов был взбешён. На следующее утро он намеревался представить князю следующую докладную записку:


«19 сентября 1854 г., Севастополь.
Кажется, важность недопущения неприятеля проникнуть в Севастополь не подлежит суждению. Она ясна из самого стремления врагов наших завладеть городом и массою казённых заведений и кораблей, в нём находящихся. Потеря и того и другого невозвратима для России; даже последующее истребление всей неприятельской армии на развалинах Севастополя не вознаградит Государю конечное разрушение этого важного порта, всего Черноморского флота не только с кораблями, но и с офицерами и матросами, приготовленными такими долговременными, постоянными трудами.
Отстоять Севастополь с настоящими силами невозможно. Оборонительная линия идёт на протяжении 7 вёрст, пересечена глубокими балками и имеет многие подходы, где всё препятствие состоит из артиллерийского огня и простых, временных, из земли накиданных завалов. Три колонны, каждая в 15 000, могут легко спуститься тремя путями с высот, занимаемых неприятельским лагерем, и с небольшим пожертвованием раздавит каждая своих противников, как бы они отчаянно ни сопротивлялись, ибо моряков и резервов, ныне составляющих гарнизон, едва насчитывается до 15 000. Увеличение гарнизона таким же числом, т. е. дивизиею, полагаю совершенно необходимым для обеспечения города; тогда только, имея моряков в резерве и употребляя их на сапёрные работы, как для поддержания укреплений, так и для усиления обороны, к чему матросы особенно способны, можно будет надеяться восторжествовать над натиском и отстоять дело.
Движение армии, хотя и полезно для отклонения неприятеля, но оно может иметь неудачу и тогда откроет путь неприятелю к цели всех его усилий, и к тому же движение это, по малочисленности войск, не может быть грозным. Неприятель, имея лазутчиков, скоро удостоверится в слабости гарнизона и самой армии и, понимая важность для себя времени, под носом у нашей армии вырвет и город, и флот.
Затем обеспечение войсками обороны Севастополя и наблюдение остальными Северной стороны, куда могут быть направлены следующие из России подкрепления, считаю единственными средствами обороны и даже полагаю её не только возможною, но и верною.
Генерал-адъютант Корнилов».



…Александр Сергеевич Меншиков был весьма озадачен, если не сказать поражён этим новым Корниловым, всегда прежде сдержанным, корректным, державшим дистанцию в отношениях как с подчинёнными, так и с начальниками. Тот же А.Панаев, верный меншиковский подпевала, будучи свидетелем того разговора, пишет об этом с подхалимной ноткой грусти: «…Корнилов не сочувствовал никаким диверсиям, не оценил по достоинству стратегических соображений Светлейшего и смотрел на него как на возвратившегося из бегов». Из этого причёсанного пассажа можно ясно понять, что Корнилов почти открыто назвал Меншикова предателем или изменником. С присущим обычно холопам «в случае» высокомерием и наглостью Панаев пытается взять реванш за оконфуженного Меншикова и объясняет нам, что Корнилов, плохо верящий в стратегический талант главнокомандующего, настаивал на усилении гарнизона войсками, и тогда князь, «снисходя на односторонний взгляд ещё не опытного в военном деле адмирала, уважая лихорадочную его заботливость о сосредоточении себе под руку всех средств к обороне Севастополя, главное же — сознавая, как важно ободрить столь незаменимого своего сподвижника», — согласился.

«Конечно, никому Меншиков не продавался и изменником вовсе не был, — читаем у Е.Тарле. — Просто, ему было всё равно. И если от него действительно происходит такой вред, как будто бы это были сознательно изменческие действия, всё равно. И если его считают изменником, хотя он вовсе не изменник, — тоже всё равно. И если Корнилов волнуется и сумасшествует, не получая целыми днями никаких известий от ушедшей к Бахчисараю армии, — тоже всё равно. Поволнуется и перестанет. Князь Меншиков, правда, мог бы хоть записку в Севастополь переслать — сообщение вовсе не было отрезано. Это он признал. Ну, что же, забыл как-то. Но и это всё равно». И далее историк подводит итог: отсутствие князя в осаждённом городе с 11 по 18 сентября объясняется «полнейшим равнодушием и апатией» [159].

Думается, что это не похоже на всегда язвительного, остроумного, самодостаточного вельможу и сановника, в действиях которого, напротив, видна своя логика, расчёт и ловкость по части увиливания от всякой ответственности за происходящее. Так было в Константинополе, на Альме и на Бахчисарае, откуда он, перестраховываясь, посылал Николаю I письма, в которых, по выражению самого же Е.Тарле, «готовил царя к сдаче Севастополя». И настал однажды день, когда сам Александр Сергеевич всё объяснил навестившим его в марте 1855 года в Николаеве новому главнокомандующему М.Ф.Горчакову и полковнику Генерального Штаба П.К.Менькову.

«Я уверен, — сказал он — все меня обвиняют в неудачах, но никто не дал себе труда поверить мои средства! В самой армии вы найдёте ещё крикунов, а спросите их — кто были помощниками мне? Назовите мне хоть одного генерала! Князь Пётр Дмитриевич (Горчаков) — старый суета в кардинальской шапке, или Кирьяков и двусмысленной преданности к России Жабокрицкий, или, наконец, бестолковый Моллер?..Меня винили в бездействии… Я не хотел брать на себя потерь Севастополя, флота н армии».

В эту схему продуманного уклонения от ответственности прекрасно вписывается и однодневное возвращение князя в Севастополь из страха прослыть всамделишным предателем — действие тоже противоположное «полнейшему равнодушию и апатии».

…На полях той самой гневной корниловской докладной записки есть такая помета, сделанная его рукой: «Было изготовлено для подачи в совете, который не состоялся. Три полка Кирьякова даны без этой бумаги. 1854 год».

Очевидно, князю было достаточно и одного достопамятного разговора…

Подробнее об «уступке» главнокомандующего — в «журнале»:


«19 сентября. Князь совета не собирал, но войска дал. К нам перевезли три полка 17–й дивизии: Тарутинский, Бородинский и Московский. Теперь войска много, надеюсь, что будем стоять и тогда отстоим. Укрепления улучшаются…»


…«Долженствовавший погубить Севастополь княжеский уход, скорее всего, в объективном смысле, способствовал полному успеху новой организации его обороны. Никакое 14 сентября с избранием Корнилова распорядителем всех частей обороны при Меншикове было бы невозможно. Меншиков бы и сам не проявил бы никакой энергии и предусмотрительности (как было уже при Альме, когда войска трое суток занимали в ожидании сражения позицию, которую князь не позволил укреплять инженерными работами), и Корнилова бы вязал по рукам и ногам, не давая ему развернуться, не говоря уже о том, что не допустил бы его и выдвинуться на первую роль. Вернувшись же из недельного путешествия, князь обнаружил, что неотложные важнейшие дела по гарнизону устроились без него, что укрепления возводятся на полный ход… И всё это чопорный властолюбивый князь вынужден был воспринять как нечто должное. «По возвращении в Севастополь, — смягчает Жандр, — князь Александр Сергеевич нашёл весьма естественным (!!!), что Корнилов распоряжается собранными на Южной стороне войсками», — тогда как светлейший предусматривал держать его на Северной без всяких войск. Отсюда, если верить Жандру, следует, что ревизия приказов главнокомандующего советом частных начальников была настолько обычным делом в николаевскую эпоху, что Меншиков даже не поинтересовался знать, почему и как произошло удивительное это дело, за которое, по букве закона, частные начальники подлежали не более и не менее как суду военного трибунала» [160].

…Англичанин Александр Кинглейк, современник и историк крымских событий, тогда же издал свои записки о Крымской войне. Его оценки, переданные с эмоциональным накалом, подчас просто поражают сходством с подходом и глубиной толстовского гения. «Народ твёрдо и решительно занял пост, оставленный главнокомандующим и его армией, — пишет он о происходившем в те судьбоносные для города и Корнилова дни. — Блистательный фасад обрушился, но за ним высились гранитные стены. Корнилов с гордостью людей различных сословий, но взаимно связанных призывом отечества, имел право сказать, что защита будет русская».



…В Севастополе, на городском холме, на пересечении тихих тенистых улиц стоит старинный особняк, двухэтажный, пыльно-розового цвета, с потрескавшимся фасадом, с распахнутым внутренним двором, когда-то запиравшимся чугунными воротами. Не задерживая шага, окинешь взглядом эти останки былого и пройдёшь дальше, потому что этому беглому взгляду не открывается ничего особенного: доживающий свой, правда, уже второй век дом в стиле классицизма. Ничего, кроме мемориальной доски, которую не сразу-то и выделишь на побуревшей стене, на которой читаешь: «В этом доме на втором этаже находилась последняя квартира вице-адмирала В.А.Корнилова…»

Сколько раз я совершала паломничества к этому дому… Но только останавливалась не с фасада, где находится эта мемориальная доска, установленная в 1904 году, к 50-летию Севастопольской обороны. Я обхожу с торца, потому что, стоя там, возле чудом сохранившегося после многих перестроек крыльца с высоким портиком, под увитым диким виноградом изящного чугунного литья балконом на втором этаже, я жду, когда же снова меня посетит здесь видение: сквозь проём крыльца возникает и вниз, по ступеням, лёгкой поступью сходит стройный, высокий, чуть сутулый человек и подходит к своей гнедой белогривой лошади… На нём немыслимой красоты мундир, но его лицо бледно, почти болезненно, линия высоких скул нисходит к впалым щёкам, под холёными усами угадываются сжатые губы. Глаза усталые, но внимателен взгляд. Его уже ждут: его штаб, его пятнадцать адъютантов смотрят на этого человека с такой любовью, надеждой и преданностью, словно на некое высшее существо. Вот он уже в седле, и вся кавалькада исчезает за поворотом…

…Прибывая из Николаева, где находилось Главное управление Черноморского флота и портов, Владимир Алексеевич Корнилов обычно останавливался у Нахимова на Екатерининской улице или совсем рядом, в небольшом доме Истомина, недалеко от Графской пристани (оба здания не сохранились). В доме Истомина Корнилов поселился и в ноябре 1853 года, с началом военных действий.

Начиная с 14 сентября, когда он стал во главе гарнизона, вице-адмиралу оставалось прожить 21 день и менее двенадцати часов. Десять последних дней Корнилов провёл в этом доме.

…Из «журнала» от 28 сентября 1854 года:


«…Мой день проходит совершенно однообразно, если не считать ночных тревог, которые не всякие сутки случаются. С раннего утра мы все, а нас более дюжины, садимся на коней. Я объезжаю линию, начиная с батарей № 10 и кончая Малаховым курганом, так что прямо возвращаемся обедать. После обеда, после краткого отдыха, новые кони — и вновь на них по тем из укреплений, которые требуют или нового осмотра, или новых наставлений, или каких-либо распоряжений на ночь. Возвращаемся к 7 вечера. Тут я застаю и Моллера — нашего главнокомандующего, моего нового Морица Борисовича по обороне Севастополя, и героя Синопского Нахимова, и Кирьякова, и разных лиц с отчётами и за приказаниями [161]. По отправлении последних мы принимаемся за чай, и тем кончается день, буде не нарушит спокойствие наше ракета. Вот третий день, что я оставил дом Истомина и перебрался к Волохову, на горе возле телеграфа, чтобы быть в центре действий и наблюдений. Тут поместился и весь штаб мой, а он не мал, как я уже сказал (15 человек). Итак, до следующего письма, добрый друг мой. Последние твои строчки были от 25–го. Ты окрестила Лизу? Бог да благословит её будущее. Перекрести её за меня. Когда-то я увижу вас всех? Господь милосерден. Прощай, будь здорова, не допускай расстраивать себя мрачными думами о предстоящем. Не забывай, что у тебя на руках длинная вереница детей. Твой весь. Благословляю вас всех. Алёше напиши за меня несколько слов.
В. Корнилов».



Приводим здесь список офицеров штаба вице-адмирала [162]:

Офицеры для поручений:

капитан-лейтенант И.Ф.Лихачёв

капитан-лейтенант А.А.Попов

капитан-лейтенант В.И.Барятинский

штабс-капитан корпуса морской артиллерии Ф.В.Пестич

Флаг-офицеры:

лейтенант А.П.Львов

лейтенант А.П.Жандр

лейтенант П.П.Крюднер

лейтенант Н.Д.Скарятин

лейтенант П.А.Шестаков

Сигнальные офицеры:

мичман А.Д.Скарятин

мичман Я.П.Сербин

мичман кн. Э. А. Ухтомский

…Сами собой всплывают в памяти пленительно-тревожные строчки «Батального полотна» Булата Окуджавы, особенно эти:



…Следом — дуэлянты, флигель-адъютанты.
Блещут эполеты.
Все они красавцы, все они таланты,
Все они поэты.



Как не связать их с батальным полотном осени 1854 года, как не вообразить другую кавалькаду всадников свиты вице-адмирала и генерал-адъютанта Владимира Алексеевича Корнилова…

…Из воспоминаний бывшего офицера штаба В.А.Корнилова И.Ф.Лихачёва «В Севастополе — 50 лет тому назад»:


«Я приехал в Севастополь в начале 1854 года как турист и некоторое время оставался без дела; перевод мой из Балтийского флота в Черноморский, о котором я хлопотал, долго не осуществлялся, и только весной В.А.Корнилов взял меня в должность своего «флаг-офицера». Нас, «флаг-офицеров», было четверо, в том числе 2 штаб-офицера (я и ещё здравствующий сослуживец мой, кн. В.И.Барятинский) и 2 лейтенанта, но обязанности наши были несколько различны и значительно шире тех, которые обыкновенно возлагаются на «флаг-офицеров». Весь флот стоял вооружённым на рейдах Севастополя, подразделяясь на две эскадры: в глубине Большого рейда стояла эскадра Нахимова; в Южной бухте и ближе к выходу в море — эскадра Корнилова, который имел флаг на корабле «Великий Князь Константин». Адмирал жил на берегу, но приезжал каждый день к 8 часам утра и оставался на корабле часа два или более; затем он съезжал на берег, и все текущие распоряжения по эскадре оставались до следующего утра на ответственности дежурного флаг-офицера. Сверх того, в его же распоряжении состоял главный наблюдательный пост на крыше офицерской библиотеки, с высоты которого открывался далёкий горизонт моря. Там постоянно находился один из младших офицеров, причисленных к нашему штабу с несколькими сигнальщиками с корабля.
Но наши занятия как флаг-офицеров не ограничивались, однако, этими дежурствами. Каждый из нас имел специальные поручения Корнилова. Сам неутомимо деятельный, он умел заставлять осмысленно работать и всех окружающих. Когда Владимир Алексеевич сделался de facto начальником сухопутной обороны Севастополя, то он окончательно поселился на берегу, проводя целые дни в объезде различных частей нашей оборонительной линии. Мы все должны были следовать за ним и обзавестись верховой лошадью — и даже не одной, а двумя, потому что одной часто оказывалось недостаточно. Корнилов занял дом подрядчика Волохова, самый большой дом в то время в Севастополе, в котором нашлось довольно места и для всех нас.
Вначале адмирала сильно беспокоило положение нашего левого фланга (то есть Корабельной стороны с Малаховым курганом), который до тех пор оставался вовсе не укреплённым и, будучи совсем отрезан от главной позиции Южной бухтой, более всего подвергался опасности. Я помню, что мне было поручено составить план эвакуации нашей позиции на Корабельной стороне и переправы оттуда войск к главным силам в городе. К счастью, этого не понадобилось, и через несколько дней был уже готов плавучий мост через Южную бухту, подавший через несколько месяцев идею большого моста через Главную, или Большую Севастопольскую бухту, по которому совершилось отступление наших войск из Севастополя 27 августа 1855 года.
Если Корнилов старался одушевить войска своими пламенными речами, если он говорил солдатам: «Отступления ни в каком случае не будет» и пр., то, как трезвомыслящий предводитель, он не мог этого думать в душе и заботился о возможном упорядочении отступления, если бы оно сделалось неизбежным. Надо было разработать и приготовить на всякий случай план отступления с Городской стороны и переправы гарнизона на Северную. Было сделано полное расписание этой операции, в которой должны были принять участие все наши средства — немногочисленные пароходы, имевшиеся при эскадре, и все гребные суда, сколько их можно было набрать. Корнилов желал, чтобы всё, касающееся этого плана, содержалось в полном секрете. Я должен был приходить со своим докладом по этому поручению только поздно вечером, когда все расходились и сам адмирал удалялся на покой в свою спальню. По наружности, я занимался устройством и урегулированием ежедневного правильного сообщения по бухте между осаждённым городом и его базой, то есть Северной стороной, откуда шло всё снабжение и всё подкрепление гарнизона. Таким образом, все переправочные и перевозочные средства оставались с этого времени и до конца обороны на моих руках, и я старался их поддерживать, сохранять и исправлять, насколько это было возможно. Но, конечно, не будь построен мост через Большую Севастопольскую бухту, этих средств было бы далеко не достаточно, чтобы позволить нам, после взятия Малахова кургана, совершить эвакуацию города так успешно, как это удалось сделать».


…Д. В. Ильинский впоследствии вспоминал:


«Корнилов совершал свой ежедневный объезд по оборонительной линии в сопровождении многочисленной свиты; при нём всегда был казак со значком, чтобы всякому было возможно его отыскать во всякое время. В свите его состояли подполковник Тотлебен, капитан-лейтенант Попов и четыре флаг-офицера: князь В.И.Барятинский, барон Крюднер, Лихачёв и Жандр. Многие, читая про оборону Севастополя по Тотлебену, сочтут, что свита есть приличная обстановка начальствующего лица; но у Корнилова это вынуждалось необходимостью и много способствовало к быстроте и успешному вооружению Севастополя. Приведу пример о моей личности. Я оставил команду и офицеров брига «Эней» на командуемой мной правой фланговой батарее Северного укрепления, а сам присоединился к свите адмирала. Подъезжая к месту, где назначено было устроить 5-й бастион, Тотлебен изложил Корнилову необходимость выдвинуть на правый фланг его люнет, выясняя выгоды его, определил число и калибр орудий. Корнилов, вполне убедившись в пользе, сделал расчёт необходимого числа прислуги при орудиях, и так как расчёт этот близко подходил к числу команды брига «Эней», то туг же назначил меня командиром предназначенного к постройке люнета; вместе с тем поручено было капитан-лейтенанту Андрею Александровичу Попову снабдить люнет орудиями и всем для вооружения необходимым артиллерийским материалом. Тотлебен отбил колышками длину и направление фасов люнета, записал количество инструментов и имя назначенного им сапёра, а я через 4 часа перевёл с Северной стороны всю команду с багажом. Мы расположились на ночь на биваках, с рассветом дружно принялись за дневную работу всей командой, а на ночь разделили работу повахтенно…»




Они были «питомцами Корнилова гнезда»; каждый из них оставил свой заметный след на поприще морской службы; все они доказали собственным примером, что достойный удивления в николаевскую эпоху духовный, даже душевный сплав «адъютантов и их превосходительств» существовал в действительности.

«Я знаю, — говорил Кутузов своему адъютанту князю Болконскому в 1812 году, — твоя дорога — это дорога чести». Какую же иную дорогу могли избрать Лихачёв, Попов, Жандр, Львов, Шестаков и другие, если круглосуточно видели перед собой эталон русской чести?!.. Они по праву достойны того, что их слово о последних днях жизни В.А.Корнилова станет в этой книге решающим.

В сердцах своих офицеров он жил доброй памятью и щемящей печалью.

Глава четырнадцатая

Последние выстрелы той войны раздались 29 декабря 1855 года, а уже 8 января 1856–го всё тот же благородный, верный и безутешный капитан-лейтенант И.Ф.Лихачёв возьмёт перо и напишет:


«Если кто-нибудь был в состоянии заменить собою отсутствие главнокомандующего и спасти тогда Севастополь, то один Корнилов. Присутствие его в городе внушало жителям спокойствие и доверенность. Самое удаление армии и отьезд главнокомандующего не произвели смятения и страха, столь естественных в подобных обстоятельствах, и большая (бесполезная) часть жителей оставила город не тогда, а только когда вновь открылось сообщение с армией, то есть не прежде 19 или 20 сентября, и то по приказанию самого Корнилова.
Горячо принялся Корнилов за дело: день и ночь свозились орудия и снаряды с кораблей, заготовлялись склады и депо, устраивались средства сообщения и доставки; запасы, из мест, ещё не занятых неприятелем, забирались в город; формировались вновь и вооружались команды; устраивались управления. В несколько дней воздвигалась громадная защита города: несколько тысяч человек были заняты день и ночь земляными работами, батареи росли и покрывались сотнями орудий; число вооружённых защитников Севастополя прибывало ежедневно, и удивился неприятель, когда, обойдя Севастополь с востока, он собрал свои силы к югу от города, на возвышенной плоскости Херсонеса Таврического. Там, где он рассчитывал найти, где в своих рекогносцировках с моря сам видел только несколько довольно слабых полевых укреплений, он встретил почти сплошной ряд земляных работ, покрытых орудиями самого большого калибра, и всё это росло и продолжало усиливаться в глазах его: Только тот, кто видел действия Корнилова в это время, может вполне понимать великость потери нашей в день 5 октября. И все эти страшные средства, открытые и двинутые его волею, обдуманно и безошибочно были направлены к цели.
Корнилов нашёл человека, деятельность и энергия которого были в состоянии выполнить задачу, который не затруднился краткостью времени, не запутался в обширности средств, но сразу понял всё, что можно было извлечь из них, и всю особенность положения, который пришёлся по плечу великому начальнику: в Севастополе случился инженер, имя которого должно было приобресть громкую известность в Европе и сделаться предметом национальной гордости для России…»


Продолжает лейтенант П.А.Шестаков:


«…Я не стану повторять, что, не случись Корнилов в Севастополе, никогда бы не могла организоваться титаническая оборона, прославившая мощь нашей силы сопротивления. Примеров личной храбрости нам не стать искать, но никто другой на его месте из лиц, которых я видел тогда на деле, не сделал бы ничего подобного. Но Корнилов был не только организатором материальной части обороны, не только инициатором и вдохновителем геройского духа в личном составе, надо ещё прибавить, что по какому-то счастливому случаю открыл Тотлебена и призвал его к деятельности. В самом деле, материальные средства, высокий дух гарнизона — всё это хорошо, но всё это только средства, которым не доставало руководителя — и таким руководителем явился Тотлебен…»


Об Эдуарде Ивановиче Тотлебене следует сказать особо: он считается одним из первых инженеров в летописи русского военно-инженерного искусства; на его идеях была основана признанная за границей русская фортификационная школа.

Прибалтийский немец, он родился в 1818 году и получил военное образование в Николаевском инженерном училище, окончив которое, два года проходил службу в инженерных командах, где освоил крепостное строительство; затем он почти десять лет изучал минное дело, возведение полевых укреплений, осадные работы и прочие многочисленные функции сапёрных войск. В 1848 году капитан Тотлебен командируется в действующую армию на Кавказ. Здесь он отличился в боях, участвовал в штурме укрепления Ахты против 10-тысячного отряда горцев Шамиля, а в последние четыре месяца заведовал всеми осадными работами. Служба на кавказском театре военных действий помогла Тотлебену развить тактические способности, чувство местности и понимание того, что использование выгодных позиций позволяет и слабым войскам бороться с сильным противником. Зарекомендовав себя как мужественный и распорядительный офицер, он, вернувшись в 1850 году с Кавказа, был назначен адъютантом при начальнике инженеров генерале Шильдере [163] в Петербурге, а затем перевёлся в гвардейский сапёрный батальон, где заведовал практическими занятиями. В начале Крымской войны генерал Шильдер, получив назначение начальником инженеров в Дунайскую армию, предложил и Тотлебену прибыть на новый театр военных действий. В январе 1854 года Э.И.Тотлебену присваивают звание подполковника сапёрных войск, и с середины февраля он — в действующей армии. При осаде Силистрии подполковник Тотлебен состоял помощником Шильдера по осадным работам и, когда генерал был смертельно ранен, Тотлебен был назначен непосредственным руководителем. С началом осадных работ начальник инженеров Э.И.Тотлебен большую часть суток проводил в траншеях. 7 июня 1854 года под его руководством минёры взорвали турецкий форт Араб-Табия, создав условия для успешного штурма Силистрии. Войска уже готовились к атаке, но в это время пришёл приказ отступить на левый берег Дуная, а затем, под давлением Австрии, русская армия и вовсе покинула пределы Дунайских княжеств.

Командующий Дунайской армией князь Горчаков [164], желая помочь своему старому товарищу князю Меншикову, решает направить в Севастополь подполковника Эдуарда Ивановича Тотлебена. В сопроводительном письме он характеризовал его как лучшего ученика генерала Шильдера, разумного, деятельного и храброго офицера. Тотлебен прибыл 8 августа и конечно же встретил у главнокомандующего светлейшего князя очень холодный приём. Верный себе и своим «патриотическим» взглядам на положение Севастополя, Меншиков предложил Тотлебену… вернуться назад, так как считал (как мы помним), что никакой высадки десанта союзники осенью не предпримут, а в его подчинении имеется сапёрный батальон, укомплектованный офицерами. В конце концов, смилостивившись, князь разрешил подполковнику задержаться для «ознакомления с Севастопольской крепостью» словно туристу.

П.А.Шестаков:


«Князь Меншиков брал его с собой, когда объезжал наши позиции, толковал с ним о фортификационной науке, о Монталамбери и т. д. — и только. Дела ему никакого не давалось, и Тотлебен, тяготясь такой неопределённостью положения, начал думать о своём возвращении к Дунайской армии, когда последовала высадка неприятеля на Альме. Тотлебен поехал в главную квартиру и просил князя Меншикова дать ему назначение или разрешение уехать. Князь разрешил последнее. Возвратясь в Севастополь, Тотлебен отправился сделать прощальный визит Корнилову и сообщил ему, что князь отпустил его из Севастополя. «Как это можно! — воскликнул Корнилов. — Если вы князю не нужны, то вы мне будете нужны. Мне поручена теперь оборона Северных укреплений. Мои силы состоят из флотских батальонов, наскоро сформированных; при мне нет ни одного офицера Генерального Штаба и мне неоткуда его взять. Я причисляю поэтому вас к себе». Таково было начало славного поприща Тотлебена в Севастополе».


Трудолюбивый офицер быстро составил план усиления обороны города, наметил конкретные меры для его исполнения и свои соображения изложил в записке, поданной вице-адмиралу Корнилову. Вскоре даже Меншиков смог оценить незаменимость Тотлебена и недели через две писал о нём в Петербург (правда, в своей полунасмешливой, полуоскорбительной манере), что «это весьма деятельный офицер, с военным взглядом, который ставит его выше обычных кирпичных дел мастеров».

Месяц спустя после приезда Тотлебена в Севастополь вице-адмирал Корнилов, выбранный Советом быть во главе обороны, поручает Тотлебену заведовать всеми инженерными работами, и ещё 4 сентября 1854 года в своём письме-журнале Владимир Алексеевич напишет: «В неделю сделали больше, чем прежде делали в год».

В письме другу от 18 сентября 1854 года Тотлебен пишет: «Начертание укреплений и расположение войск поручено мне генерал-адъютантом Корниловым. Нам помогает также храбрый адмирал Нахимов, и всё идёт хорошо. Невозможное делается нами».

А.П.Жандр:


«Сделавшись, силою энергии и способностей, властным распорядителем в Севастополе, Корнилов поручил ближайший надзор за инженерными работами состоящему по сапёрным батальонам подполковнику Тотлебену, призвал к себе капитана над Севастопольским портом, капитана 1-го ранга Ключникова, строителя доков инженер-подполковника Гору и командира инженерной команды подполковника Старченко и, обратясь к подполковнику Тотлебену, сказал: «Составьте ведомость: какие материальные средства нужны для успешнейшего хода работ — и средства явятся: чего нет в порте, то дадут нам доки, а чего недостаёт в доках, то пополнит инженерная команда». Сапёры и инженеры были распределены по дистанциям…
С того же дня, по мере надобности орудий на какую-нибудь батарею, начали сводить с кораблей пушки большого калибра, станки и снаряды; от порта стали отпускать, по требованиям подполковника Тотлебена: лес, такелаж, шитые мешки, железные водяные цистерны, плотничные инструменты, дельные железные вещи, гвозди и т. п.».
«Начальник инженеров гарнизона организовал работы на укреплениях беспрерывно в две смены. В каждую смену назначалось до 6 тысяч рабочих из сапёров, солдат и матросов. На Городской стороне в центре внимания были 4-й и 5-й бастионы. Здесь трудилась основная масса рабочих. В промежутках и рядом с бастионами заложили несколько новых батарей для обстрела лощин и подступов к этим укреплениям.
Для поддержки 3-го бастиона у вершины Южной бухты стал на якорь 84-пушечный корабль «Ягудиил». На Пересыпи и рядом с ней заложили три новые батареи. Вместе с кораблями они организовали вторую линию обороны в тылу у 3-го бастиона. На укреплении установили орудия, фланкирующие [165] Малахов курган и 4-й бастион. По обе стороны 3-го бастиона начали рыть траншеи для ведения огня по прилегающим склонам балок.
У одиноко стоящей башни на Малаховом кургане с обеих сторон возводились пятиорудийные батареи № 17 (Сенявина) и № 18 (Панфилова). Их 24-фунтовые пушки были направлены по фронту, а для фланкирования 2-го и 3-го бастионов установили на оконечностях гласиса [166] по два орудия. С кургана начали отрывать траншеи в сторону Докового оврага и 2-го бастиона. Каменный завал, обсыпанный грунтом, превратили в батарею с нормальным профилем, получившую название «Жерве» [167]. На 2-м бастионе приступили к удлинению левого фланга для установления четырёх орудий. От этого укрепления повели траншею по направлению к 1-му бастиону.
Тем временем баркасы подвозили к Екатерининской, Павловской и Госпитальной пристаням орудия, снятые с кораблей, а от пристани смекалистые и ловкие матросы перевозили пушки весом более трёх тонн на бастионы и батареи. Порой приходилось преодолевать крутые подъёмы и кручи не только при помощи конных артиллерийских повозок, но и вручную, однако делалось это лихо и с умом, так что задержек с вооружением укреплений не было.
Для доставки артиллерии, боеприпасов и строительных материалов были задействованы все армейские повозки. Но их не хватало, не хватало и людей…» [168]


Владимир Алексеевич призвал на защиту родного города его жителей.

Современник записал: «По первому призыву его о высылке рабочих людей для постройки укреплений весь Севастополь ожил и встал на ноги».

«Руки эти нашлись, — вспоминал один из участников обороны, — благодаря примеру, энергии и воодушевлению Корнилова; всякий видел его кипучую деятельность и постоянное присутствие на работах. Днём он, не сходя с лошади, переезжал с одной позиции на другую, а вечером все собирались к нему за приказаниями. Благодаря этому высокому примеру начальника не только солдаты и матросы выбивались из сил на работах, но в них приняли участие вольные мастеровые, мещане, лавочники, лакеи, словом, все свободные жители города, женщины и дети. Из порта и арсенала, раскрытых настежь, тащили всякие снаряды, лафеты, материалы и инструменты, и всё это тянулось к укреплениям… В то же время в городе для занятия караулов формировалась милиция из граждан, которой командовали два актёра».

«Работали, — свидетельствует очевидец, — не переводя дыхание и день и ночь, и в два дня южная оборонительная линия была уже неузнаваема. Все кинулись к бастионам, стар и млад, стараясь помогать своим же, родным матросам, кто отцу, кто дядьке… Дети тащили лопаты, женщины носили воду и пищу… Пока Южная сторона не укрепилась твёрдо, женщины копали землю на бастионах».

…В «журнале» Корнилова за 14 сентября есть такая фраза: «…По укреплениям работа кипит, даже арестанты усердствуют». Находим то же у Жандра: «…Арестанты просили, чтобы их употребили в дело…» В одном из томов «Морского сборника» за 1856 год я нашла воспоминания человека, пожелавшего подписаться лишь «А-й В-в», под названием «Сутки на Малаховом кургане», которое привожу здесь полностью.


«20 мая 1855 года.
Солнце ещё не всходило, когда мы вышли из своего домика у Павловского мыса и отправились на Малахов курган; доктор В. на дежурство, а я — ради сильных ощущений. В природе так всё было хорошо, тихо и мирно, а мы готовились быть зрителями и участниками кровавых сцен… Мы отправились по продольным улицам Корабельной слободки, стараясь держаться как можно ближе к строениям, чтобы в случае опасности, как, например, появлении бомбы или гранаты, иметь хоть какое-нибудь убежище под ненадёжным кровом лачужек. Прошли мы небольшую площадку, с конца которой местность начинала возвышаться и образует далее большой холм, имя которого сделалось историческим; потом поднялись в гору между развалившихся, разбитых, расстрелянных домиков, встречая буквально на каждом шагу под ногами то ядро, то картечную пулю, то осколки бомб; место было, как видно, не совсем безопасное. Но мы были уже у цели нашего путешествия; на последней улице, которая опоясывает внутреннюю сторону кургана, увидали мы у одной хаты красный изорванный флаг и близ него — кучу окровавленных носилок; — то был передовой перевязочный пункт.
У дверей хаты была толпа какого-то странного народа, костюм и лица этих людей говорили вовсе не в пользу их; так что, если бы я увидел себя среди такого общества не в Севастополе, а где-нибудь в лесу, то счёл бы себя в большой опасности. К этим суровым и мрачным лицам, освещённым первым лучом солнца, a la Rembrant, недоставало только пейзажа Сальватора Розы. Это были арестанты, освобождённые в помощь гарнизону. Много следов страстей, заблуждений, тревог и бурь житейских можно было отыскать на их лицах; почти каждое из них имело что-нибудь особенное, что приковывает внимание, заставляет разыгрываться воображение или пробуждает участие. «Что вы за люди?» — спросил я. «Арестанты, ваше благородие», — отвечал один из них; другой поспешил прибавить, что они именно из тех арестантов, которых покойный адмирал Корнилов освободил 4 или 5 октября прошлого года, — чтобы заслуживали прощение. Когда этот арестант говорил, остальные понемногу подходили ко мне, невольно выражая этим своё сочувствие к тому, что передавал мне их словоохотливый товарищ. Я живо помню его лицо, худое, бледное, с каким-то тревожным и вместе грустным выражением; видно было, что он провёл не один бурный день и не одну страшную ночь. Но мне казалось, я был почти уверен, что если он преступник, то не природа, а люди и обстоятельства вовлекли его в преступление, и очень рад был потом, что разговорился с ним.
«Думали, — говорил он, — что уж мы и не люди, коли арестанты; что в нас и души-то человеческой нету и чувствия никакого нету, коли арестанты. Дай Бог вечную память и царствие небесное покойному адмиралу Корнилову! Если бы не он, до сих пор не ведали бы люди, что мы тоже не звери какие. Ну, — один то сделал, другой тоже виноват; а ведь иные-то, Бог знает… и лукавый попутает. Да, согрешишь один раз, а на всю жизнь пропал и что дальше, то хуже; как будто из мира выбыл; и на людей-то смотришь не как на себя или на своего брата арестанта; а только помнишь, что сам тоже был человеком… А что же, ваше благородие, вот вы изволите нас слушать, — разве мы не показали 5 октября, во время блендировки, что и мы не хуже солдат, когда палил француз, шибко палил, и с моря, и с окопов. Мы и раненых носили без устали и без смены, и в самом что ни есть огне бывали, не робели». — «Да, ничего, был денёк, — прибавил стоящий сзади старик, — будет что порассказать и внучатам». — «И говорил покойный адмирал, — продолжал первый, — сам я слышал, ваше благородие, так близко был; говорил эдак: братцы, не отступать, не будет отступления, и не слушай, говорит, кто скажет отступать; не смей, говорит, слушать, и коли я, говорит, скажу, чтобы отступать, — убей, говорит, меня. Вот как! Сам так и сказал. Сел он на коня и поехал верхом; тогда ещё башня цела стояла на кургане…»
Арестант рассказал мне по-своему смерть адмирала и, поверят ли? голос его дрожал от волнения и слеза готова была покатиться по лицу. Завидна слава человека, оставившего о себе действительно блаженную память даже между людьми, отверженными обществом и, казалось, недоступными для нежных человеческих чувствований. Сколько величия и силы в этой переданной арестантом речи, которая напоминала слова Святослава: когда я паду, — помышляйте о себе; или слова Петра при Пруте: не слушайте меня и выберите себе другого государя. Сколько гуманности в идее выпустить арестантов и сделать из них людей! Блажен кто так верует, в человека, кто заблудшую овцу возвратит стаду».


…Рано утром 15 сентября войска были поставлены на боевые позиции: одни батальоны раскинуты цепью по оборонительной стене и завалам; другие собраны в ротные колонны и колонны к атаке. По распоряжению вице-адмирала Корнилова духовенство с образами, хоругвями и крестами совершало крёстный ход по Южной оборонительной линии, на дистанциях отслужили молебны и окропили войска святой водой.

Корнилов сказал своему окружению:

— Пусть прежде напомнят войскам слово Божие, а потом я передам им слово царское.

Одетый в блестящую генерал-адъютантскую форму, в окружении многочисленной свиты, Корнилов осматривал войска. Все взгляды были прикованы к высокой худой его фигуре. Настала полная тишина, и тогда раздался его голос:

— Товарищи! Царь надеется, что мы отстоим Севастополь. Отступать нам некуда — позади нас море, впереди неприятель. Будем драться до последнего! Помните же: не верьте отступлению! Пусть музыканты забудут, как играть ретираду, и тот изменник, кто протрубит ретираду. Заколите такого изменника. И если я сам прикажу отступить — заколите и меня!

«Порывом восторга отвечали войска на речь начальника, и стоило взглянуть на эти лица, чтобы убедиться, что меж ними не было малодушных», — говорит очевидец.

…Жандр вспоминал:


«Повторяя эти достопамятные слова каждому батальону, Владимир Алексеевич разнообразил их, применяя к характеру людей: армейским батальонам он толковал: «Ваше дело сначала строчить неприятеля из ружей, а если ему вздумается забраться на батареи, так принимайте его по-русски; тут уж знакомое дело — штыковая работа». Батальону капитана 2-го ранга Винка, состоявшему преимущественно из матросов 38–го и 41-го экипажей, сказал, что давно знает их за молодцев, а с молодцами и говорить много нечего. Вообще он говорил с матросами менее, надеясь более на их стойкость. «Умрём за родное место!» — отвечали моряки на слова адмирала.
Речь его была проста, доступна пониманию солдата и затрагивала такие душевные струны, которые всегда будут дороги русскому человеку.
— Московцы! — сказал он однажды, обращаясь к нижним чинам Московского полка. — Вы находитесь здесь на рубеже России, вы защищаете дорогой уголок русского царства. На вас смотрит царь и вся Россия. Если только вы не исполните своего долга, то и Москва не примет вас как московцев.
Понятно, как должны были принять такие слова русские воины перед лицом неприятеля. Одушевление войск и желание, постояв за себя, отмстить врагу, сделалось всеобщим. Уверенность в своей силе солдат и радостные крики их на приветственные слова Корнилова закончили этот величественный день в жизни севастопольского гарнизона. В это время о князе Меншикове никто не вспоминал, имя его произносилось с неудовольствием и все симпатии стремились к Корнилову, на которого смотрели, как Богом вдохновенного человека, и действительно, в эти славные дни своей жизни Корнилов сделался неизмеримо выше обыкновенного».


…Вот об этой речи вспоминали с умилением арестанты, о ней высоким слогом отозвался очевидец этой мизансцены; об этой речи писали и пишут все иностранные историки в своих трудах о Крымской войне; этой речью восторгались воспитанницы Смольного института в своих дневниках; эту речь до конца своих дней помнили те, кто слышал её сам; эта речь, дошедшая в пересказах, воспламенила и околдовала молодого офицера Льва Толстого.

Сам вице-адмирал в письме жене от 15 сентября ни словом о ней не упомянул.



Первым делом, как уже говорилось выше, Корнилов усилил войска гарнизона за счёт перевода на берег корабельных команд. По его приказу вначале было сформировано 17 морских батальонов общей численностью 12 тысяч человек; затем их число было увеличено до 22. Первые батальоны формировались из моряков различных кораблей по мере перехода их на берег, но в дальнейшем, по указанию Корнилова, они были переформированы на основе сохранения единства корабельных экипажей. Это его решение заложило одну из главнейших, если не главную, основу будущей обороны и явило подлинный, прозорливый, зрелый талант Корнилова как стратега и, можно сказать, полководца.

Участники обороны высоко оценили это решение: «Адмиралы — начальники дистанций — имели под командой свои же экипажи и, поручив командование бастионами и батареями капитанам и экипажным командирам со своими же людьми, ввели и на суше те же порядки, которых привыкли придерживаться на море. Это имело ещё одно большое нравственное значение в том отношении, что командиры приняли на полную свою ответственность состояние порученных им укреплений и с привычной инициативой заботились и принимали меры, как для фортификационного усиления пункта, так и для снабжения его артиллерийским вооружением со всеми необходимыми запасами, равно как и для полного снабжения и благоустройства гарнизона. Тут не было места той разъединённости, какая часто случается от недружных действий инженерного, артиллерийского и интендантского ведомств. Всё было объединено в единых руках, сознававших полную свою ответственность по всем частям и привыкших в море, где никогда нельзя рассчитывать получить своевременного указания, к полной инициативе во всех своих распоряжениях. Этим-то отличным решением нелёгкой в виду неприятеля задачи, исполненным Корниловым, и создали моряки при осаде Севастополя ту нравственную силу, которая держалась во все 11 месяцев обороны и была главным залогом её неслыханного успеха».

…Один офицер напишет, уже после войны, о Севастополе накануне первой бомбардировки: «И вот внезапно предстал врагам на суше, будто по манию волшебного жезла окаменелый флот. Бортами повёрнутые к врагу, неподвижно стоят стопушечные земляные корабли, люки открыты, фитили горят, всё готово… Идите, дорогие гости!..»

«Матросы особенно одушевлены и с жаждою помышляют о битве за родину», — читаем в письме Владимира Алексеевича жене от 18 сентября.

…Офицер Черноморского флота, участник обороны размышлял в своих позднейших записках: «…Мы имеем у себя таких матросов, на которых можем положиться… Теперь мы видим, что если матрос поступит к орудию, то уж не отступает, пока его не сразит неприятельское ядро. Трудно только довести дух в матросах до этой степени; а поддерживать его, имея такую хорошую закваску, уже не трудно. Тем-то и дороги для нас Лазарев и Корнилов, которые собственными своими трудами вселили в нас не только рвение к службе, но и чувство собственного достоинства и непобедимости…»



Вот хроника тех дней, как она изложена А. Жандром: «Утром 14 сентября два неприятельских корабля, несколько пароходов и купеческих судов, следуя от Качи, обогнули Херсонесский маяк и направились, по-видимому, в Балаклаву. Около полдня в стороне этого городка слышались пушечные выстрелы: то полковник Манто, командир Греческого Балаклавского батальона, сопротивлялся лорду Раглану. Скоро горсть балаклавцев была взята англичанами, которые ввели в Балаклавскую бухту свои суда с разными припасами для союзной армии. В продолжение дня несколько французских пароходов осматривали Камышовую и Казачью бухты, а два из них пробрались и в Стрелецкую. Наши батальоны размещались на назначенных им позициях…

Поутру, 16 сентября, прибыл из армии князя Меншикова лейтенант Стеценко, посланный князем узнать о состоянии Севастополя. Главная квартира была в это время в 3 верстах от Бахчисарая, и Стеценко пробирался мимо неприятеля ночью, пешком. Он принёс нам известие о присоединении к нашей армии 10 тысяч отряда генерал-лейтенанта Хомутова, и о скором ожидании 12-й пехотной дивизии, по прибытии коей князь Александр Сергеевич намерен атаковать врагов. Как бы в подтверждение своих слов, сказанных накануне войскам о нашей армии, Владимир Алексеевич объехал рядом с посланным князя Меншикова всю оборонительную линию, рассказывая главным начальникам вести из армии.

В продолжение дня союзники делали рекогносцировку. Кавалерийские их отряды появлялись на Симферопольской и Балаклавской дорогах, и к вечеру другой передовой неприятельский отряд занял возвышенности к юго-западу от бастиона № 4, между дорогами в Балаклаву и Георгиевский монастырь. Корабль «Ростислав», стоявший против артиллерийской бухты, перешёл к Килен-бухте, по сигналу корабля «Великий Князь Константин», на буксире парохода «Бессарабия», и стал против Килен-бухты, между кораблями «Храбрый» и «Гавриил». Ночью лейтенант Стеценко отправился в Главную квартиру.

Между тем на батареях работа кипела день и ночь; укрепления становились грознее, а войска ежеминутно были готовы отразить внезапное нападение. Заботливостью Владимира Алексеевича армейские раненые были призрены в морских казармах и госпитале; в городе и Корабельной слободке устроены перевязочные пункты; Георгиевский пороховой погреб очищен, дабы не дать неприятелю завладеть им; Сухарный завод переведён с Северной стороны; лес с делового двора, находившегося вне оборонительной линии, перевезён в адмиралтейство, и на всех дистанциях учреждены условные сигналы о месте появления неприятеля, о мере досягания наших ядер и о направлении огня наших пароходов, при действии их по Карантинной балке — вдоль оборонительной стены нашего правого фланга, и по Килен-балке — для фланкирования 1-го и 2-го бастионов.

…17 сентября, в начале 3 часа пополудни, три неприятельских парохода и канонирская лодка подошли на пушечный выстрел Александровской батареи и открыли огонь бомбами; батареи № 10, Александровская и Константиновская отвечали им, и через полтора часа неприятель отошёл. При перестрелке одна коническая бомба, пущенная с канонирской лодки, попала в лафет 36-фунтовой пушки на батарее № 10 и разрывом своим оторвала руку и раздробила череп одному канониру, ранила другого, раздробила лафет и пушечную раму: это был первый неприятельский снаряд, брошенный удачно в Севастополь.

Союзники снова делали рекогносцировку; значительный отряд их поднялся из кладбищенской балки на гору, по дороге к Херсонесскому маяку, и в то же время несколько пароходов перешли от Качи в бухты Херсонесского полуострова. К вечеру третий неприятельский отряд занял Панютин хутор и расположился лагерем между ним и верховьями Стрелецкой и Камышёвой бухты.

Для воспрепятствования неприятелю предпринять ночью какое-либо покушение, на шлюпках, внутрь рейда — по оконечностям бона поставлены пароходы «Громоносец» и «Херсонес», и с этого дня очередной пароход постоянно дежурил ночью у бона.

Вечером прибыл из главной квартиры офицер гусарского Саксен-Веймарского полка с запиской от адъютанта князя Меншикова барона Виллебранта к Владимиру Алексеевичу о том, что князь приказал перевезти обозы армии на Северную сторону, куда следует наша армия, и с рассветом должен подойти авангард под начальством Г.М.Жабокритского.

…С 5 часов утра 18 сентября пароходы «Дунай», «Турок» и «Грозный», боты и гребные суда перевозили обозы нашей армии с пристаней: Екатерининской, Адмиралтейской и Ушаковой балки — на Северную сторону. От неприятельского флота отделились два винтовых корабля и 6 пароходов: они вели на буксирах 15 купеческих судов от Качи к Херсонесу. На Северной стороне, по дороге от Инкермана к Северному укреплению, тянулись наши войска: эта неожиданность всех обрадовала.

…В половине 2 часа ночи неприятельский корабль подошёл к батарее № 10 и пустил бомбу. Через минуту батареи № 10, Александровская и № 8 открыли по ним сильный огонь, и неприятель, не выдержав и получаса пальбы, удалился.

…Князь Меншиков уже двинул к Севастополю полки 17-й пехотной дивизии: Московский, Тарутинский и Бородинский, 6-е резервные батальоны Волынского и Минского пехотных полков и лёгкие № 4 и 5 батареи 17-й артиллерийской бригады. Все пароходы наши развели пары: «Громоносец», «Бессарабия», «Одесса» и «Херсонес» стали перевозить первые два полка на городовую сторону; «Владимир» и «Крым» — Бородинский полк в Ушакову балку, а малые пароходы — артиллерию и разные тяжести с Северной стороны на Екатерининскую и Адмиралтейскую пристани.

Батареи наши так же усиливались и распространялись: на многих из них появились 68-фунтовые бомбические пушки, доставленные с кораблей вместе со станками, снарядами…

В неприятельских войсках заметно было движение весь день 19 сентября: одни колонны направлялись к Херсонесскому маяку, а другие к востоку от Симферопольской дороги. С бастионов № 4 и 5 бросали по ним бомбы так удачно, что отряд, стоявший у хутора Уптона, около Балаклавской дороги, отошёл от города и скрылся за возвышенность. Ночью двое англичан хотели пробраться через нашу цепь, но боцман 32-го флотского экипажа заметил их и заколол одного штыком, а другой успел убежать».

Увеличение гарнизона потребовало составления новой диспозиции. Для управления войсками и работами с 20 сентября оборонительную линию Корнилов разделил на четыре отделения. Первое и второе на Городской стороне сохранялось без изменений и под прежним командованием; линия обороны Корабельной стороны делилась теперь на две части. От Городской высоты до Докового оврага был участок третьего отделения с главным опорным пунктом на 3-м бастионе; начальником отделения был назначен вице-адмирал Панфилов. От Докового оврага до рейда протянулось четвёртое отделение под командованием контр-адмирала Истомина; основными укреплениями на этом участке были 1-й, 2-й бастионы и Малахов курган.

К диспозиции была приложена следующая инструкция начальникам дистанций:


«При наступательном движении неприятеля на Севастополь, каждому начальнику линии:
1) Сосредоточить свои войска и придвинуть резервы к тем пунктам, которые угрожаются атакою. Войска при этом, по возможности, расположить скрытно от неприятеля, дабы не подвергнуть их действию его артиллерии.
2) Артиллерия открывает огонь ядрами и гранатами соответственно калибра орудий, на таком расстоянии, на котором действительно можно вредить неприятелю, и при приближении его на картечный выстрел, ускорять по возможности пальбу. Для верного действия артиллерии, предварительно, перед каждой батареей, шагами отмерить и определить расстояние до окружающих предметов местности, и заметить дальность картечи.
3) Пехота, густо рассыпанная по траншеям в две или более шеренги, с расстояния 500 шагов производит частую пальбу. При этом первая шеренга стреляет через бойницы, а прочие заряжают и подают ружья.
4) Если неприятель где-либо прорвётся через нашу траншею, то батальоны, в колоннах к атаке, встречают его штыками. В это же время рассыпанные роты быстро строятся в ротные колонны и также ударяют в штыки; равно и артиллеристы на своих батареях собираются в кучки и отстаивают орудия штыком.
5) При отбитии штурма отнюдь не преследовать неприятеля за линию наших окопов, дабы не закрыть огонь нашей артиллерии и пехоты; прежде рассыпанные роты снова рассыпаются и производят вслед за неприятелем сильный ружейный огонь. Артиллерия провожает его картечью, а потом ядрами и гранатами».



Самыми яркими, проникновенными, глубокими строками, написанными когда-либо о Владимире Алексеевиче Корнилове в последние дни его жизни, мы обязаны возвышенному и благородному перу… нет: сердцу его офицера И.Ф.Лихачёва:


«Жертвовать собою, умереть готовы были все, но поднять на свои плечи начальство, распоряжения, ответственность решился один Корнилов. Римский сенат благодарил Варрона за то, что в критическую минуту он не отчаялся в спасении отечества. В незабвенные дни сентября 1854 года, когда перед грозою обстоятельств самые мужественные сердца поколебались и не нашлось у них ничего, кроме личной храбрости, кроме готовности умереть, Корнилов один с своею несокрушимою энергиею взял на себя борьбу с обстоятельствами.
Только в таких случаях резко выходит вперёд личность великого человека. Быстротою соображения и деятельностью заменить недостаток времени, изобретательностью ума — недостаточность средств, увлекательным примером и красноречивым словом вселяя во всех геройские чувства, одушевлением восполнить малочисленность войска — все эти качества и способности полководца и великого человека с блеском явил тогда Корнилов, и если он говорил войскам «отступления не будет» и войска ему верили и готовились умирать, то тем не менее в тылу все средства, какие можно было принять в случае неудачи, были обдуманы и подготовлены, лица, которые должны бы были действовать, предуведомлены и им даны были наставления.
Можно, не боясь обвинения в пристрастии, сказать, что вся беспримерная оборона Севастополя была создана Корниловым. До последнего дня система, порядок сохранились так, как они были им заведены, и хотя нередко случалось слышать впоследствии справедливые жалобы на неудобства некоторых частностей, но к ним как будто боялись прикоснуться: так глубоко было во всех сознание совершенства системы, направления, оставленного Корниловым…
Всегда необыкновенная физическая деятельность Корнилова в это время поражала всех удивлением. Слабый и больной телом, он предавался таким трудам, которые часто бывали не под силу окружавшим его людям в цвете лет и здоровья, и у коих также не было недостатка в усердии. Адмирал вставал часу в 6-м утра и через полчаса уже начинал принимать лиц, в продолжение дня спешивших с разных сторон за приказаниями. В 8-м часу, напившись чаю, он садился на коня и отправлялся осматривать оборонительные работы. Эти поездки продолжались обыкновенно часу до первого, иногда и более; возвратясь домой, он занимался ещё час или полтора бумагами и потом садился обедать с своим «военным семейством», как он делал честь иногда называть состоявших при нём. Часа в 4 адмирал был уже опять на коне и спешил куда-нибудь на укрепления и возвращался домой не ранее, как по наступлении уже совершенно темноты, т. е. в 7-м или 8-м часу вечера. Здесь опять целая толпа разных лиц ожидала его. Кто знает, с каким вниманием Владимир Алексеевич всегда выслушивал всех, как он входил во все подробности и никогда не отпускал от себя никого без полного наставления, не убедившись, что тот будет действовать именно так, как нужно, — тот поймёт, что это занятие поглощало немало времени.
Многих, переговорив, он отпускал; других же, с которыми хотел ещё говорить, оставлял пить чай. В это же время обыкновенно и большая часть начальников собиралась в маленький домик, в котором жил он. Истомлённый, измученный, садился адмирал пить чай и оставался за столом часа два, занятый в это время обыкновенно разговором с Павлом Степановичем Нахимовым и другими лицами, не переставая и тут делать распоряжения и отдавать приказания. Наконец, наступала очередь получать приказания и для тех, которые имели счастье состоять при нём. Потом, отпустив всех, адмирал садился ещё за бумаги и писал, обыкновенно за полночь, часто и гораздо позже. Так проходил день, но и короткий промежуток ночи, остававшийся для отдыха и сна, был часто нарушаем фальшивыми тревогами, случавшимися очень нередко по ночам, частью от действительного понимания опасности, в которой находился город, от нечаянного нападения, частью, конечно, и от неопытности войска. По два и по три раза в ночь случалось адмиралу вставать, и он спешил верхом к тому пункту, откуда начиналась тревога. И каково бы ни было физическое истомление сил, каковы бы ни были страдания душевные, никто не может похвастать, что видел их. Всегда сохранявший наружное достоинство, адмирал и тут не изменял себе: когда другие смущались и падали духом, Корнилов думал или распоряжался».


Казалось, больше сделать было уже невозможно, люди выбивались из сил, но, видя воодушевлявшего своими постоянными трудами, присутствием и словом Корнилова, снова брались за дело.

«Крепко любили его солдаты за привет и доброе слово, — писал один из севастопольцев. — При каждой встрече и прощанье с ним солдаты говорили между собой: «Вот так енерал; отец, а не енерал!»»

«Корнилов не сходит с лошади, — писал один из участников этих горячих дней в Севастополе. — Распоряжения самые быстрые, благоразумные, внимание ко всему и во всём доставили ему доверенность не только моряков, но общую. В Севастополе не найдётся ни одного человека, который бы не чувствовал, не понимал благодетельного влияния на все дела нашего несравненного адмирала».

«Корнилов, — пишет его биограф, — глубоко продумал и разработал обширный комплекс мероприятий, направленных на мобилизацию всех сил и средств для защиты города. В основу их было положено взаимодействие армии и флота. Сам Корнилов, как образно выражались севастопольцы, «совокуплял в себе взаимодействие всех отраслей обороны: инженерной, морской, сухопутной и артиллерийской».

Оставшиеся в строю парусные корабли и пароходофрегаты было решено использовать для усиления обороны города с моря и артиллерийской поддержки сухопутных войск. Для этого все они были расписаны по огневым позициям, которые назначались с учётом наиболее эффективного использования корабельной артиллерии и на самых ответственных участках обороны.

Как всегда, Корнилов уделил особое внимание разработке инструкций и наставлений по использованию разнородных сил в обороне базы и способах их действий. В одной из первых инструкций, введённой в действие 26 сентября, Корнилов писал: «При дневной атаке батарейным огнём или при бомбардировании иметь необходимых людей при орудиях, кои по своему положению могут отвечать неприятелю; остальных же всех стараться расставить так или удалить, чтобы неприятельские ядра и бомбы как можно менее вредили войску». В другой инструкции Корнилов вновь напоминал начальникам: «При предстоящей осаде и бомбардировании, как я уже объявлял, главная забота дистанционных и других начальников должна состоять в сбережении людей».

Эта забота о подчинённых и их безопасности в предстоящих кровопролитных боях красной нитью проходит через все боевые инструкции, составленные Корниловым в период подготовки Севастополя к обороне. Эту же цель он преследовал, выступив в качестве одного из инициаторов широкого строительства блиндажей при создании сухопутной обороны города.

В приказах, инструкциях и наставлениях, изданных и разработанных Корниловым, давались подробные указания защитникам Севастополя об использовании артиллерии и стрелкового оружия, о способах отражения атак противника, о взаимной выручке в бою. Например, о применении артиллерии он писал: «При дневной атаке штурмованием артиллеристам должно быть внушено, чтобы палили в толпы или колонны по мере достигания ядрами или бомбами и гранатами, и, когда неприятель подойдёт на картечный выстрел, то картечью, продолжая действия даже и тогда, когда часть неприятеля ворвётся; когда же он отобьёт от орудий, то, не оставляя их, обороняться холодным оружием… Действовать артиллерией против неприятельских работ только тогда, когда ею можно принести действительную пользу; в других случаях стрелять без видимой пользы воспрещается».

В отражении атак противника важное значение имели стрелковые части. «Стрелки, — писал Корнилов, — обязаны держать беглый огонь, направляя его в подступающие массы, и когда неприятель взойдёт в ров и на вал, то отражать его штыками, не покидая мест и не собираясь в кучки… При отбитии штурма войскам не увлекаться и не выходить из оборонительной линии, дабы не мешать действию артиллерии, которая должна преследовать отступающего неприятеля».

Вице-адмирал Корнилов был моряком и большим знатоком военно-морского искусства, но тактикой сухопутных войск он никогда не занимался. Однако, возглавив оборону Севастополя, он с большой ответственностью отнёсся к выполнению возложенных на него обязанностей и в короткий срок, напряжённо работая, преимущественно по ночам, он настолько глубоко и всесторонне изучил тактику сухопутных войск, что смог разработать ряд тактических документов, сыгравших важную роль в подготовке войск к обороне Севастополя и в ходе самой обороны».

Офицер его штаба обороны Попов вспоминал: «В те сентябрьские дни на рабочем столе морского шефа нашего вместо истории Нельсоновских сражений теперь можно было видеть описание кампаний Веллингтона в Португалии и его знаменитой защиты оборонительных линий Террас-Ведрас».

Корнилов стал волей и мозгом укрепляющегося города.

Всё, что было намечено им в начале обороны, как прочный фундамент, выдержало последующие 11 месяцев, что простоял Севастополь. Нахимов говорил, что созданный Корниловым план обороны существовал в том же виде и весной 1855 года. «Этот плод продолжительных трудов и глубоких соображений, — повторял герой Синопа, — увенчанный уже успехом, заслуживает только удивления».

Приведу здесь один занимательный эпизод из воспоминаний штабного офицера, относящийся к последним месяцам обороны Севастополя 1855 года:


«Мне лично стоило немало изобретательности и хлопот, чтобы исправлять и поддерживать наши перевозочные средства, которые надобно было, однако, содержать в возможной исправности. Павел Степанович, который в это время уже заменил адмирала Станюковича и сделался в свою очередь главным начальником морской части, видел, конечно, и сознавал сказанное неудобство, и вот что он мне раз сказал:
— Ну, вот-с, ваш Владимир Алексеевич наделал разных распоряжений, а сам и умер…
Удивлённый этой выходкой, я ответил адмиралу, что если Владимир Алексеевич и сделал в этом случае ошибку, то я не сомневаюсь, что он её давно бы уже и исправил, если бы был жив. Теперь же, от него, Павла Степановича, и ни от кого другого зависит сделать все перемены, какие он сам признает за нужное. Адмирал подумал и сказал:
— Нет-с; знаете, что Владимир Алексеевич сделал, то нам, маленьким людям, трудно переделывать…
В этой наивной форме выразилась, с одной стороны, мальчишеская слабость критиковать действия своего соперника, а с другой, искреннее, чистосердечное признание его высоких способностей, а для нас делается привлекателен и люб доблестный образ Нахимова, со всеми его маленькими человеческими слабостями».


Глава пятнадцатая

Тем временем союзники, поражённые размахом оборонительных работ осаждённых, решили, что сразу им будет трудно штурмовать Севастополь. Если ещё 1 сентября генерал Кэткарт категорически отвергал решение объединённого командования подготовить штурмовые орудия, негодуя: «Ставить на платформы осадные орудия! Но, мой дорогой лорд Раглан, какого чёрта они должны будут здесь разрушать?» [169] — то уже через неделю, наблюдая этих «проклятых русских», которые, как писал корреспондент «Таймc», работали, как пчёлы, командование было обеспокоено. «Женщины и дети подносят новые корзины с землёй, и вот уже можно видеть, что высящуюся перед нашими позициями белую башню окружают двойные ряды укреплений для пехоты и артиллерии» [170]. К тому же артиллерийский обстрел из города становился день ото дня всё более сильным, а по ночам русские солдаты совершали разведывательные вылазки.

Наконец союзное командование приняло решение: приступить к установке осадных батарей, затем — подавить русские орудия, разрушить укрепления и с малыми потерями занять город.


«Разделив свою армию на две части — осадный и обсервационный корпуса, они с 19 сентября начали занимать позиции. Французские дивизии осадного корпуса стали лагерем перед 4, 5, 6 и 7-м бастионами на расстоянии трёх вёрст от города. От Сарандинакской балки до Чёрной речки расположились английские войска, они также входили в состав осадного корпуса. Над обрывами Сапун-горы, фронтом к Балаклаве и Федюхиным высотам, обосновались французские дивизии обсервационного корпуса под командованием генерала Боске. Его задача заключалась в охране осадного корпуса от нападения русских войск со стороны Балаклавской долины и Чёрной речки. В случае необходимости обсервационный корпус должен был оказать помощь английской армии. Турецкая дивизия, расположенная на правом фланге обсервационного корпуса, находилась в резерве.
Закончив обустройство лагерей, союзники с 27 сентября приступили к установке осадных батарей. Французы заложили траншеи на Рудольфовой высоте в 450 саженях [171] от 5-го бастиона, а англичане — на Зелёной горе в 1200 саженях от 3-го бастиона и 1050 саженях от Малахова кургана. Такое значительное удаление осадной артиллерии от русских позиций на Корабельной стороне свидетельствовало о её большой мощи.
29 сентября французы приступили к устройству ещё пяти батарей, а англичане начали рыть траншеи на Зелёной горе в 600–700 саженях [172] от 3-го и 4-го бастионов» [173].


В «журнале» от 21 сентября Владимир Алексеевич провидчески записал: «Я не ожидаю от неприятеля решительного наступления, а думаю, что он ограничится бомбардированием».

О распоряжениях вице-адмирала в последние перед бомбардировкой дни читаем у А.Жандра:


«В ночь с 22 на 23 сентября два раза произведена была в городе тревога, по донесениям казачьих разъездов о приближении неприятеля: в половине 12 часа сигнал общей тревоги дан Севастопольским комендантом, а в три четверти 2 часа вся оборонительная линия всполошилась по канонаде, открытой 5-м бастионом. Подобные тревоги происходили оттого, что в первое время осады все ожидали атаки открытой силой и полагали, что неприятель предпримет её ночью, в надежде захватить нас врасплох; это ожидание, заставляя всех жить начеку и забывать о сне, не могло не изнурить гарнизона, и потому Владимир Алексеевич приготовил следующий приказ:
«В прошлую ночь два раза была произведена тревога: первая — по распоряжению генерал-лейтенанта Кизмера, вторая — по канонаде, открытой на дистанции генерал-майора Аслановича.
Хранение спокойствия гарнизона, обязанного нести утомительную службу, города, осаждённого неприятелем, составляя первую заботу начальства, вынуждает строго подтвердить гг. дистанционным начальникам никак не дозволять на дистанциях, им вверенных, преждевременных тревог и особенно неосмотрительного действия артиллерией; для чего точно держаться постановленного уже правила: в случае открытой атаки неприятеля извещать начальство и прочие части обороны ракетой или несколькими, и тогда уже дозволять, буде обстоятельства того потребуют, действовать из пушек со всей осторожностью, чтобы не сделать вреда своей цепи или объездам.
Кроме сего, для спокойствия войск, расположенных на позициях, дозволяется, буде есть, разбивать палатки и балаганы и помещаться в смежных строениях, буде они никем не занимаемы.
Для спокойствия войск равномерно необходимо, чтобы казачьи ведеты сторожили неприятеля, особенно ночью, как можно далее от цепи, ибо тогда только вовремя будет предупреждён гарнизон о каких-либо ночных покушениях, и потому полковнику Маркову вменяется в обязанность внушить казакам важность их обязанности, строго наблюдать за исполнением таковых внушений и самому ездить и посылать доверенный разъезд для поверки казацкой службы.
Прежнее распоряжение: бить общую тревогу на главной гауптвахте, остаётся в полной силе, но оно не иначе должно быть произведено, как по разрешению г-на командующего войсками»».


…Из «журнала» Корнилова:


«24 сентября. Третьего дня поздно вечером с Швейковским отправил тебе журнал мой, из него ты узнаешь, что мы подкреплены войсками, в сообщении с главной квартирой и, несмотря на скопище неприятеля, обложившего Севастополь кругом с Южной стороны бухты, нисколько не отчаиваемся отстоять его, разве Бог нас оставит; тогда его святая воля, дело смертного ей покоряться со смирением — она всегда праведна.
Вчерашний день, т. е. 23 сентября, прошёл совершенно спокойно. Неприятель продолжал занимать свои позиции. Партии его, в малом числе, являлись по высотам. У нас работали над укреплениями, и я на Малаховом кургане, где Истомин делал репетицию сражения; потом толковал с солдатами и матросами. Все оживлены самым лучшим духом, особенно матросы, приняли с «ура». Со всем тем раскинутая местность на большое протяжение указала недостаток войск; я писал об этом князю Меншикову, и сегодня же вечером он дал для защиты ещё Бутырский полк, который и перевезли ночью на позицию. На правом фланге, т. е. там, где в начале нашей жизни в Севастополе жил полковник Фохт. Посылал батальон матросов с сапёрами, горстью казаков и 2 пушками разорить хутор, надоедавший нам своим приютом неприятелю, пользовавшемуся длинной стенкой, протянутой параллельно линии нашей. Молодцы наши отогнали 2 батальона французов и эскадрон их конницы и сделали своё дело в глазах неприятеля, т. е. срыли стенки и сожгли дом. Это чрезвычайно развеселило гарнизон, прибавлений же тут быть не могло, потому что произошло в виду нашем. Севастополь опустел, лавки заперты, кроме некоторых исключений, женщины редки, но продовольствие есть, кроме сена для скота, в котором затруднение. Скоро надеемся восстановить подвоз через Северную сторону, потому что там сообщение совершенно в наших руках. Флот неприятельский часто двигается; так как мы преобразились в сухопутных, то движение его мало нас интересует, разве перестрелка пароходов с нашими наружными фортами, которая почти ежедневно бывает, но всегда без вреда друг другу, по крайней мере, нашим. Одобряю, что ты не спешишь с Сашей, всё он тебе утешение. Письмо моё или журнал с Швейковским держи в секрете до времени (прочитай только его Н.Ф.Метлину). Может быть, в минуту испытания я был слишком откровенен и, может быть, и несправедлив в некоторых суждениях, там изложенных. У нас был Шеншин, которого я почти не видал. Прощай, милый, дорогой друг, благословляю вас всех. Надейся на Бога и молись, чтобы он не допустил только твоему мужу оставить детям позорное имя и дурной пример. Что за красавица Лиза, все об ней толкуют. Когда-то я её и всех вас увижу. Пишешь ли Алёше? Александру-брату — пиши обо мне.
…Неприятель не делал никаких движений, кроме французских стрелков, показывающихся против правого фланга нашего, т. е. на протяжении от Балаклавской дороги к морю, где кладбище. Стрелки эти было отогнали казаков, но когда мы выслали своих, то исчезли. На флоте заметно беспрерывное движение; корабли и суда и прибывают и уходят. На Каче продолжают стоять большой массой, и потом французские корабли и пароходы против Херсонесского маяка, и последние в Трёхрукавной бухте, где, кажется, устроены пристани. Слух носится, что флот для армии доставляет воду с реки Качи. Наши войска продолжают занимать высоты Бельбека и Мекензиеву дачу, а мы усиливать нашу оборонительную линию. Я ездил довольно далеко за город и по Килен-балке и по дороге к шоссейному домику, против бастиона № 3, и видел английский лагерь: небольшой, должно быть наблюдательный отряд, прямо против Малаховой башни, а от него к западу большой лагерь, вероятно, главный английский и потом французский. Ибо известно, что французы расположились по балаклавской дороге и к маяку. Вечером было получено от князя Меншикова письмецо, коим он извещал о преднамерении рекогносцировки всей его кавалерией в числе до 6 тысяч и о сделании от нас диверсии, почему и хлопотал об исполнении этой диверсии.
25 сентября. Со светом надо было катить на Малахов курган, откуда должна быть диверсия. Она состояла в выходе дивизии пехоты с генерал-лейтенантом Кирьяковым и с 2 батареями артиллерии на полупушечный выстрел от батареи на время перестрелки наших рекогносциров, что продолжались недолго, всего выпалено было с дюжину выстрелов и потом притихло. Молчание было нам сигналом возвратить наши войска. Кроме этих занятий, было ещё одно: французский пароход-бриг, подбитый нашими батареями, вбежал в Стрелецкую бухту. Желалось его выжить или сжечь. Ильинский с казаками подскакал к бухте, взял в приз книжку, брошенную на пикет, и, возвращаясь, чуть не был настигнут французскими всадниками. Экспедицию не умели придумать с шансом удачи и потому отложили. Между тем французы, ожидая покушения ночью, послали отряд к пароходу, что произвело две тревоги по нашей линии, и, следовательно, нам до полночи не дали покоя ради умных распоряжений начальника правого фланга генерала Аслановича. Последняя тревога была, кажется, от своего же секрета, им, Аслановичем, посланного. Этот секрет был встречен нашей цепью как неприятель, и, кроме того, с бастиона и редута по нему выпалили. Жертвой этого замешательства были офицер и 4 рядовых матроса, двое ранены смертельно, а офицер и другие двое опасно. Недостаток размышлений наших генералов губит нашу армию. Надо видеть, в какой степени люди одушевлены, а им за то платят картечью. По сведениям от князя рекогносцировка кончилась взятием в плен двух английских гвардейских драгун, которые показали, что английского войска от 17 до 18 тысяч, а французов вдвое и что при Альме англичане и французы много потеряли. Тоже замечены два редута и два ложемента по линии от Балаклавы к Севастополю, вероятно, чтобы обеспечить отступление и амбаркацию в случае неудачи».


О событиях ночи 25 сентября Жандр записал:


«Разгневанный торопливостью артиллерии 1-й дистанции, Корнилов сменил начальника батареи этой линии и командиров 5-го бастиона и редута и назначил: капитан-лейтенанта Тироля — в помощь начальнику 1-й дистанции, по заведованию им батареями правого фланга; капитан-лейтенанта Ильинского — командиром 5-го бастиона и люнета, а лейтенанта Шварца — командиром редута. Для предупреждения же на будущее время всяких недоразумений Владимир Алексеевич отдал 26 сентября по гарнизону такой приказ:
«Несчастный случай против бастиона № 5 доказывает, что частные начальники ещё не вникнули в план предположенных действий против неприятеля и не берут надлежащих мер, чтобы согласовать взаимные свои действия; это вынуждает меня повторить к строгому и точному исполнению следующее:
1) При дневной атаке батарейным огнём или бомбардированием — иметь необходимых людей при орудиях, кои по своему положению могут отвечать неприятелю; остальных же всех стараться расставить так, или удалить, чтоб неприятельские ядра и бомбы как можно менее вредили войску; при сём должны быть взяты предосторожности против пожара, и выведены заблаговременно партии для потушения оного.
2) При дневной атаке штурмованием: a) артиллеристам должно быть внушено, чтобы палили в толпы или колонны, по мере досягания, ядрами или бомбами и гранатами, и когда неприятель подойдёт на картечный выстрел, то картечью, продолжая действие даже и тогда, когда часть неприятеля ворвётся; когда же он отобьёт от орудий, то, не оставляя их, обороняться холодным оружием, ибо, при могущем случиться отбитии штурма, артиллерия должна будет его преследовать. b) По всей стене должны быть густо рассыпаны стрелки где можно в три ряда, а в местах более важных и удобных для штуцерных — штуцерные. Стрелки обязаны держать беглый огонь, направляя его в подступающие массы, и когда неприятель взойдёт в ров и на вал, то отражать его штыками, не покидая мест и не собираясь в кучки, которые тут не будут уже соответствовать своей цели. c) Первые же массы, которые должны встретить ворвавшегося неприятеля штыками, должны быть резервы, построенные в ротные колонны, а за ними резерв постоянный и направленный от центрального резерва — колоннами к атаке. d) При отбитии штурма войскам не увлекаться и не выходить из оборонительной линии, дабы не мешать действию артиллерии, которая должна преследовать отступающего неприятеля. e) В случае прорыва неприятеля войска наши должны собираться в улицах и препятствовать распространению неприятеля, ударяя в него по возможности; стрелкам же пользоваться всем, что встретится: домом, хатой и забором, ибо в случае прорыва неприятель будет также расстроен, и, следовательно, рукопашный бой должен решить окончательно дело.
3) При ночной атаке надлежит соблюдать те же правила, какие предписаны при дневной, с присовокуплением, что если ожидается общее наступление, то бросать ракеты, отзывать цепь, секреты и казаков, и когда все свои взойдут и неприятельские массы приблизятся, открыть артиллерии огонь, сначала ядрами, а потом, буде неприятель подходит на картечный выстрел, то картечью. При ночных тревогах надлежит быть крайне осмотрительным, ибо часто таковые производятся неприятелем для утомления гарнизона, дабы встретить его к рассвету уставшим; в лунные ночи, подобно нынешним, так легко отличить движущиеся массы, что в самую плохую трубу можно распознать их численность, и стоит только иметь в соображении, что для нападения на Севастополь требуется армия, а не батальоны, чтоб не нарушить бесполезно сон людей».
«…Утром 26 сентября появился от NW турецкий 4 мачтовый винтовой фрегат; он подошёл сначала к Каче, а в 2 часа пополудни скрылся за Херсонесский маяк. В этот день неприятель разобрал стропилы и балки строений для служб на Панютином хуторе и перевёз весь лес за вершину горы против Южной бухты, на которой сначала был расположен неприятельский лагерь, удалившийся от наших бомб; туда же перевезены четыре воза туров, а в 5 часов вечера, на телеграфе усмотрено, что союзники понесли до четырёх тысяч туров от Панютина хутора на восток. Замечены также земляные работы немного правее Инженерной казармы по Симферопольской дороге: солдаты рыли землю, таскали камни и насыпали вал; но несколько бомб, удачно брошенных нашими бастионами, разогнали рабочих.
Предупреждая покушения неприятеля на город со стороны Южной бухты, мы возвели за бараками, расположенными сзади 4-го бастиона, на вершине горы, уступ, который занимал бульвар, бомбическую батарею — для действия по высотам, между коими тянется Лабораторная балка. К шести 68-фунтовым орудиям её назначена 26 сентября команда брига «Язон», с командиром капитан-лейтенантом князем Ширинским-Шихматовым 2-м.
В десять с половиной часов ночи того же дня Истомин доносил Владимиру Алексеевичу:
«Мне сейчас дали знать из цепи, что против нашей позиции показались неприятельские колонны с артиллерией; прискакав к цепи, я стал расспрашивать солдат и цепных дежурных, полковника и офицеров, и они единогласно утверждали, что слышали шум, как от артиллерийских колёс; солдат же, который видел колонны, показал их в таком направлении, которое может их вывести на Килен-балочную новую дорогу. Я пробыл в цепи более часа, но войска не видал и шума колёсного сам также не слышал; уехав из цепи к себе на башню, я осматривал в ночную трубу всю местность, но ничего не видал; между тем как подполковник Ползиков, который после меня оставался в цепи, слышал вдали шум, похожий на передвижение войск. На башне у меня две ночные трубы и сигнальная часть очень исправна, ночь светла, и, следовательно, при исправной цепи, нечаянного нападения опасаться нечего; но может случиться, что они выбираются на Килен-балочную дорогу, и потому я послал на «Владимир» к Кутакову офицера, предупредить его об этом. Быть может, они готовятся к рассвету; а может также быть, что они втаскивают артиллерию на свои батареи; впрочем, утро покажет, в чём дело, а мы зевать не будем. Тревоги я никакой не произвёл, и пока у меня всё покойно, чего и Вашему Превосходительству на всю ночь от души желаю»».


…Из «журнала» Корнилова:


«27 сентября. Наконец, свежий NO ветер. Неприятельский флот на своих местах, но без всякого движения, даже сообщение прекратилось, впрочем, волнение небольшое. Войска неприятельские продолжают занимать те же места, их 6 или 7 лагерей: 1-й самый большой у Дергачёва хутора, 2-й между двумя почтовыми дорогами в балке, 3-й немного правее 2-го — на возвышенности, 4-й у хутора Сарандинаки, 5-й у Панютина хутора, 6-й у Балаклавы и 7-й на высотах между бухтой и Георгиевским монастырём. Первые три, полагаю, английские, а последние, кроме Балаклавского, французские. Говорят, что у Балаклавы — турецкий. Ночью было заметно движение от первого лагеря к Килен-балке, но бомбы «Владимира» его остановили. Наши укрепления всё усиливаются, гарнизон устраивается. Здоровье солдат как нельзя лучше, несмотря, что всё это живёт на воздухе и многие без крыш и несут самую тяжёлую беспрерывную службу. Войско князя Меншикова расположено на Бельбекских высотах и Мекензиевой даче и растёт подкреплениями. Сообщение с Россией восстановлено совершенно, даже начинают подвозы на Северную сторону, так что прекращаем вынужденную крайностью фуражировку. Если бы союзники дали нам в таком положении дождаться дивизии Липранди [174] и других подкреплений, а сами бы дождались осенних погод, то надо надеяться, что с милостию Божиею мы бы отстояли это сокровище России — Севастополь. После обеда нам надумалось выбить французских штуцерных из разорённого хутора против бастиона № 5. Они отгоняли наших казаков, и под их прикрытием, кажется, затевается батарея. Была снаряжена экспедиция из двух батальонов, резервного Виленского и Морского абордажного с 4 орудиями и штуцерными Московского полка. Только что наши, отправленные в обход, появились на высоте, как высыпала на высотах стая стрелков и весь лагерь на Панютином хуторе пришёл в движение. Наши, дав несколько картечных выстрелов по засевшим в развалинах стрелкам, отретировались в порядке под крепостные выстрелы и пошла перестрелка. Стрелки неприятельские снабжены такими штуцерами, что могут безнаказанно действовать по крепостной прислуге вне картечных выстрелов из орудий, а ядром что им сделаешь, когда они рассыпаны и укрыты пригорками и каменьями. Пули французские долетали в бастион, и одна ранила Тироля, одного из лучших офицеров флота, в живот и двух из прислуги у орудий. Тут мы увидели, что Севастополь кругом обложен и на Панютином хуторе есть много пехоты и есть кавалерия. По захождении солнца всё успокоилось. Против штуцерных неприятельских мы выставили своих за стенкой, и это было действительнее артиллерии. Стрелки французские скоро ушли. Ночь зато прошла покойно…»