Под булыжниками — под колёсами…

* * *

Запись письма к Э<ренбур>гу:



Тогда, в 1918 г., Вы отметали моих Дон-Жуанов («плащ», не прикрывающий и не открывающий), теперь, в 1922 г. — моих Царь-Девиц и Егорушек (Русь во мне, то есть вторичное).



И тогда и теперь Вы хотели от меня одного: меня, т. е. костяка, вне плащей и вне кафтанов, лучше всего — ободранную.



Замысел, фигуры, выявление через, всё это для Вас было более или менее бутафорией.



Вы хотели от меня главного, без чего я — не я.



Сегодня Вы говорили мне о ПОРОДЕ стихов, это внешнее, без этого Вы не могли, по-настоящему Вы, сами того не ведая [95], говорили о моей душе и жизни, и Вы говорили мне, т. е. я это слышала: «Я люблю Вас только в большие часы, перед лицом смерти, перед лицом — да второго „перед лицом“ и нет».



Я Вас ни разу не сбила (себя — постоянно — и буду), Вы оказались зорче меня.



Тогда, в 1918 г., и теперь, в 1922 г., Вы были жестоки: — ни одной прихоти! (даже в этом!).



Стало быть — надо убить.



Вы правы.



Блуд (прихоть) в стихах ничуть не лучше блуда (прихоти, своеволия) в жизни. Другие — впрочем, два разряда — одни, блюстители порядка: — «В стихах — что угодно, только ведите себя хорошо в жизни», вторые (эстеты): — «Всё, что угодно в жизни — только пишите хорошие стихи». И Вы один: — «Не блудите ни в стихах, ни в жизни. Этого Вам не нужно». Вы правы, потому что я к этому, молча, иду.



<Вдоль левого поля, на первой странице письма:> NB! Ни одно из слов взятых в кавычки Э<ренбур>гом не сказано и сказано быть не могло. Нужно было быть мной чтоб из этого равнодушного циника, цинического игрока (словами и смыслами) сделать лирика, нет, больше: стоика, — и так — от лирика и от стоика — страдать. 1932 г.

* * *

В какой-то области я Вам даже Вы не говорю, Вы у меня без местоимения. Вот что-то — нечто — сила — движение — я по дороге — удар — не в меня — но принят мной [96].

* * *

В другой — духовно-душевной, что ли? — Вы собеседник, тот не только от кого идет, но и к кому идет. Спор (согласие) двух голосов.



Но есть еще третье: там где Вы — Э<ренбур>г, который — и названия Ваших книг, и отрывочные рассказы из Вашей жизни (постепенное обрастание Вас одеждами) — рассказы кого-то о Вас.



И — внезапно: что — последнее, основное? Костяк — не рассасывающееся — или пустота, <пропуск одного слова>. То обо что разбиваешься — или то, в чем пропадаешь? Имянное (то, что создает имя: то именно) или безымянное? Это я не о Вас, это я закона ищу.



Я думала — три, но есть еще Вы: с трубкой, т. е. только трубка. Когда я думаю о том кто курит трубку и любит дождь (а м. б приписываю?) мне кажется, что с таким хорошо путешествовать и не расставаться.



Но этот уже книг не пишет, и с ним-то именно и придется расстаться, п. ч. всё остальное: безымянную силу, голос, книги (написанные и ненаписанные) я унесу с собой — не жестом захвата —



Но об этом я уже писала.

* * *

Разговор.



— Аля, как ты думаешь, как себя будет чувствовать С., когда приедет?



— Если Э<ренбур>г нас не выгонит.



Я: — Наверное не выгонит. Но что мы будем делать с утра?



Аля: — С вечера закажем три завтрака.

* * *

21-го мая 1922 г. — Устала.

* * *

Ты привыкла: хозяйку в снег,

А сама на ее постели!

А в дому моем был твой век —

С черной лестницы, в черном теле.

(Любовь)

* * *

Так, разложена и не воссоздана:

Перья — щебеты — и кости порознь,



Так доверчиво прождав, что сложится,

Изумленная своим ничтожеством,



Некой спорностию безголосою

Под законностями: под колесами.



Так, растравленная до бесстрастия,

Без архангела, без веры в мастера,



Всеми клочьями поняв: не свяжется,

Так, без легкости, но и без тяжести —



Обесславленное и разъятое

Дня из дней твоих творенье: пятого.

* * *

30-го нов<ого> мая 1922 г.

* * *

(Явно — после ряда бесед с Э<ренбур>гом.)

* * *

А обо мне зайдет, скажи: просторы,

Еще: прощай, еще: рукой не трогать!

Да, ибо создана в тот день, в который

Кровь создана — и мех, крыло — и коготь.



Как буйствовала по

Первая кровь — и как в крыле вздымалась!

И как потом — увы! — месивом стылым

В тот глиняный сосуд — самая малость.



Не одолеть бескровному завету

Моей крови — пернатой и косматой!

Ни даже года в ней, ни даже века:

Ты в метрике моей прочтешь: день пятый.

* * *

31-го нов<ого> мая 1922 г.

* * *

Где милосердная рука,

Приемлющая без отдачи?

* * *

А если у меня к тебе

Страсть к голоду и страсть к алчбе —

Минующая хлеб и воду?

* * *

Единственен и неделим

Вздох — и не место здесь двоим

* * *

             Ибо

Бог — и на голод ненасытен.

* * *

Божественно и безоглядно

Растет прибой.

Не губы, жмущиеся жадно

К руке чужой —



Нет, раковины в час прилива

Тишайший труд.

Божественно и терпеливо:

Так море — пьют.

* * *

Рýку чужого человека

Нести к губам.

* * *

Отчаяннейшее из мужеств —

Чужая плоть.

* * *

Не спрашиваю — и не спрашивайте!

Ведь праведными — не накрашенными —

Устами ведь, а не стихами ведь:

Не памятниками: беспамятствами.

* * *

Час, когда Бог подаст

* * *

Я никогда не понимаю, что я в жизни человека.



(Очевидно — ничто. 1932 г.)

* * *

Всё те ж: утешь!

Всё те ж: убей!

* * *

Твоя неласковая ласточка

* * *

Милый друг, теперь работаю только так: око за око, т. е. письмо за письмо. Пришел час: или нашей беседы или моего замолчания. (Замечаете, что змея начинает поднимать голову? — недораздавленную.)



У Вас нет ко мне ни доверия, ни человеческого отношения, Вы втайне считаете меня вредной и льститесь на меня вопреки чему-то в себе. Завороженность, а не приверженность. — Жаль.

* * *

— Марина! Наша комната сейчас похожа на чердак горничных. И горничная удивляется, что господин не говорит ей, что ее любит.

* * *

Тих междуребёрный расстрел,

Глух междуребёрный застенок.

* * *

… 

…От нищенств и напраслин.

Да, ибо в час, когда придут цари —

Дитя покинет ясли.



Сиротствующее — найдет отца

И даже век не взбросит

Когда придут и розы и сердца

И лавры на серебряном подносе



Удостоверишься — повремени!

Что выброшенной на солому

Не надо было ей ни славы, ни

Сокровищницы Соломона.



И вместо всех — в мáревах дней и судьб —

Мне строящихся храмов —

Я бы хотела тáк: камень на грудь —

И пóд голову — камень.

* * *

До убедительности, до

Убийственности — просто:

Две птицы вили мне гнездо:

Истина и Сиротство.

* * *

Ты, последний мой колышек

В грудь забитую наглухо.

* * *

Danzig Promenade, 6



Verlag «Век Культуры»



Ив<ан> Яков<левич> Герман

* * *

Lützow 85-49



Magdeburger Str<aße> 25



Pension Höltzl-Sheridan

* * *

Nestorstr<aße> 6 bei Pinkus



Herr Sotschiwko

* * *

— Конец радужной тетради —



Берлин, июль 1922 г.

* * *

девять писем



с десятым, невернувшимся, и одиннадцатым — полученным [97].

* * *

17-го июня 1922 г.



— Письмо первое —

* * *

Две тщетности — на сон грядущий. (Это наш с Вами час, днем мы — ремесленники.)



Мой родной! Книга, которая сейчас — Вашей рукой — врезалась в мою жизнь — НЕ случайна. Услышав — обмерла [98].



Вы сами не знаете — Вы ничего не знаете! — до чего всё ПРАВИЛЬНО.



Но Вы ничего не знаете, Вы только очень чутки (не СОЧУВСТВЕННО, — как зверь: всем востромордием!) — в какие-то минуты Вы безошибочны.



Я не преувеличиваю Вас, всё это в пределах темнот (которые беспредельны!) — и мехов (шепотóв, бормотóв и т. д.). — Пока. —



Я знаю Вас, Вашу породу, Вы больше вглубь (и не отвес, а винт), чем ввысь. А вглубь — это ночь. Уносит — рассвет, уводит — закат, ночь втягивает и погружает. Тонет сама. Поэтому мне с Вами хорошо без света: в голосах (как в мехах!), я бы сказала: в голосовых настороженностях. Это не переутончéние: я просто точна.



Поэтому во все ТАКИЕ часы Вашей жизни (срок полгода!) Вы будете — со мной.



Есть люди страстей — чувств — Вы человек дуновений. Мир Вы воспринимаете накожно: это не меньше чем: душевно. Через кожу (ощупь, пять чувств) Вы воспринимаете и чужие души, и это, может быть, верней. Ибо в своей области Вы — виртуоз (попутная мысль: забалýю?) Вам не надо всей руки в руке, достаточно и рукава.



Поэтому Вы так дома в некоторых моих стихах (НЕ в Красном Коне!). — Чуткость на умыслы. —



Я не преувеличиваю Вас в своей жизни — Вы легки даже на моих пристрастных (милосердных! неправедных!) весах. Я даже не знаю, есть ли Вы в моей жизни? В просторах души моей (слово Кн. Волконской о В. Соловьеве) — нет. Но в том: ВОЗЛЕ ДУШИ, в каком-то МЕЖДУ, во всем предсонном, во всем где «я — не я и лошадь не моя» — там Вы не только есть, только Вы и есть. (Сейчас!)



Вы слегка напоминаете мне одного моего друга — пять лет назад — благодаря которому я написала много лишних стихов, враждебных всем как не мои и близких только — всей его породе.



Но я не хочу сейчас говорить о нем, я его давно и совсем забыла, я хочу сейчас радоваться Вам и тем темным словам (силам) которые Вы из меня выколдовываете.



Последние годы я жила такой другой жизнью, так КРУТО, так СКУПО, в таких ледяных задыханиях, что сейчас — руки развожу: я???



Мне нежно от Вас как от меха. (Другие будут говорить Вам о Ваших высоких духовных качествах, еще другие — о прекрасном телосложении. — Может быть! — А для меня — мех.)



Но мех — разве меньше? Мех: ночь — логово — звезды — вой — и опять просторы.



Логос и логово. (Я — к Вам, и я — к Белому, кроме того — оцените цинизм! — неплохое название для статьи. Но я не пишу статей!)



— Мои нежный! — (От присутствия которого мне нежно: дающий мне быть нежной)



— Не окончено —

* * *

19-го нов<ого> июня 1922 г.



— Ночь вторая —



Вино высвобождает во мне женскую сущность (самое трудное и скрытое во мне!).



Женская сущность — это жест (прежде чем подумать!). Зоркость не убита, но блаженное право на слепость.



— Мой нежный (от которого МНЕ —) всей моей двуединой, двуострой сущностью хочу к Вам — в Вас: как в ночь. — Стихи и сон! — (Ваши слова, — всё помню!) Как многие увидели во мне — только стихи!



Помню еще слова: нежность и жадность, всё помню и беру Вас с собой в свой еженощный сон — благословенный.



Вы для меня ночь, вся ночь: от шарлатанств ее — до откровений — самый тайный — самый темный дом моей души.



Всё через душу, дружок, — и всё обратно в душу. (Самопитающийся фонтан.) Только шкуры — нет, как и: только души. Вы это знаете, с Вашей звериной ощупью. — Мой сплошной мех! (не только зверь, — и хвоя).



А если в окрасках: Вы — карий: Как Ваши глаза.



Мой маленький, таких писем я не писала никому [99]. Всё знаю: и Вашу поверхностность, и легковесность, и пустоту (ибо Вы — пусты), но Ваша земная поверхность (шкурная восприимчивость к душе другого!) мне дороже других душ.



За Вашей пустотой — пустóты (отроческих глаз, — недаром ОТРОК — Вам, и недаром от Вас — Флорентийские Ночи!).



И Вы думаете, я не поняла нынче: «которое же из трех?» и — нечто между безнадежностью и позабавленностью — (люблю в Вас <пропуск одного слова>) — Ваше: — «Да я не о том! Совсем не о том!»



Мое дитя (позвольте так!) — мой мальчик! Если я иногда не отвечаю в упор, то потому что иных слов в иных стенах не терпит воздух. (Стены — всё терпят <фраза не окончена>