…публика утратила даже представление о металлическом рубле. — Военные расходы в 1877–1878 гг. вызвали чрезвычайные выпуски бумажных денег.
…Бонту — тот металлическими украл… — Э. Бонту, глава французского банка \"Union general\" к началу 1882 г. довел его рискованными операциями до краха. Приговоренный судом к 5 годам тюрьмы, бежал.
XVI–XVIII
(Стр.156)
Впервые — ОЗ, 1882, Э 10 (вып. в свет 17 октября), стр. 505–530.
Сохранились: 1) черновые рукописи двух редакций главы XVI — начало ранней, кончая словами \"Помышлений в сей день не было никаких\" (стр. 158), и полный текст последующей; 2) черновая рукопись, в которую под номером XVII входит текст глав XVII и XVIII печатной публикации, позднее разделенных. Приводим один из рукописных вариантов:
Стр. 175, строки 1–4 св. Вместо слов: \"Замечательнее всего
Бритый\" -
Между ними в особенности выдавались графы Аракчеев и Клейнмихель.
Текст глав XVI и XVIII в Изд. 1883 совпадает с текстом журнальной публикации, в текст главы XVII введены слова \"Да кто же, наконец
только и всего\" (стр. 168, строки 1–3 сн.).
Главы XVI–XVIII открывают в романе широкую панораму провинциальной жизни. Как основные признаки, характеризующие современную провинцию, Салтыков выделяет «оскудение», экономический застой и упадок; преуспеяние буржуазных воротил (\"сила\" Корчевы — купец Вздошников); бдительный надзор за «подозрительными» лицами, инициатором которого является тот же Вздошников (\"коли кто сицилиста ему предоставит — двадцать пять рублей тому\").
[107] Изображение «забытой» захолустной Корчевы во многом полемично по отношению к специфическим народническим увлечениям кустарной артелью, местными промыслами, мелким производством (тема «патентов» и «промыслов», образы мещанина Разноцветова и самоучки-изобретателя Презентова). В противоречии с народническими социально-экономическими рекомендациями писатель открывает в этих героях и явлениях черты глубокой «выморочности» и обреченности перед лицом победного утверждения русского капитализма. В то же время Вздошников показан в соответствии со свойственным Салтыкову взглядом на процесс капиталистического развития России как на хищническое истощение ее природных и человеческих ресурсов, что было близко к идеологии \"народнической демократии\".
Публикация очередных глав \"Современной идиллии\" вновь разделила мнения рецензентов. И если «Неделя» (1882, 24 октября, Э 43), \"Кронштадтский вестник\" (1882, 5 декабря, Э 143) считали «путешествие» просто \"бесцветным повторением\" уже сказанного, то «Киевлянин» (1882, 14 ноября, Э 253), «Минута» (1882, 1 ноября, Э 272) адресовали автору упреки в идейной \"недоброкачественности\".
В противовес этому \"Сын отечества\" {1882, 22 октября, Э 243) нашел здесь \"мастерскую картину той апатии и того застоя, среди которых прозябает наша провинция\". В развернутом отзыве «Голоса» отмечено: \"Сатира Щедрина всегда является защитой прав нравственной личности человека, осмеивая все, что нарушает эти права, и показывая результаты нарушений — те бесплодные формы жизни, которые возникают и растут во тьме произвола и безмыслия
Автор осмеивает не только подозрение и подозревающих, но и подозреваемых — все они
представляют изумительную картину общества, в котором замирает жизнь\" (1882, 21 октября, Э 286). \"Кто может отрицать в сатире г. Щедрина серьезный общественный элемент, кто может называть «балагурством» неутомимое исследование всех наших общественных язв и пороков, бичевание всех одолевающих нас гадов
с тем спорить нечего
Они желают ослабить силу направленных против них ударов сатиры, уверяя публику, что их хлещут не бичом, а тросточкой\", — писал \"Русский курьер\" (1882, 2 ноября, Э302).
Тверская губерния исстари славится своим либерализмом. — См. далее стр. 367, а также т. 6, стр. 594 и подробнее: С. A. Mакашин. Салтыков-Щедрин на рубеже 1850–1860 годов. Биография. М., \"Худож. лит.\", 1972, стр. 385 и след.
…возвести
на румынский или сербский престол. — В 1881 г. Румыния была провозглашена королевством, в 1882 г. — Сербия.
…невидимо присутствовавший при разговоре штаб-офицер. — Штаб-офицеры в губерниях еще в 1867 г. были переименованы в начальников губернских жандармских управлений. Здесь — частый у Салтыкова хронологический сдвиг в эзоповских целях.
Потом объявили волю вину… — См. т. 3 наст. изд., стр. 571–572.
Вздошников — см. т. 14 наст. изд., стр. 634.
…коли кто сицилиста ему предоставит — двадцать пять рублей
награды! — См. выше стр. 357, а также т. 14 наст. изд., стр. 625.
…под нозе
покорил. — Выражение из Библии (Псалтирь, XLVI, 3–4).
Знаете, какие нынче строгости… — Положение 14 августа 1881 г. \"О мерах к охранению государственной безопасности и общественного спокойствия\" дало свободу административному произволу: оно предоставило местным властям право подвергать обыскам и предварительному аресту \"всех лиц, внушающих подозрение\" в «прикосновенности» к государственным преступлениям (\"Полный свод законов Российской империи\", 3-е собр., т. I, Э 350).
…интендантские науки
существуют… — Имеется в виду \"интендантское дело\", по которому судились 16 интендантов и поставщиков, грабивших действующую армию во время русско-турецкой войны, иронически именуемых здесь Салтыковым профессорами (см.: Н. П. Карабчевский. Речи. СПб., 1901, стр. 1-64). Их хищнические «подвиги» отражены и далее в описании злоключений \"египетских войск\" в гл. XXVII.
Щеголь в гороховом пальто… — \"Гороховое пальто\" быстро вошло в русскую фразеологию, обогатив ее иносказательным обозначением полицейского филера, сыщика низшего разбора. По наблюдению Арс. Введенского, оно удачно перекликалось с народными речениями \"гороховый шут\", \"гороховое чучело\" (\"Голос\", 1882, 21 октября, Э 286).
Сумлеваюсь, штоп
Гр. Алексий Аракчев… — Текст этой комической резолюции приписывается генералу Н. О. Сухозанету. Салтыков использует ее для характеристики легендарного невежества Аракчеева.
….нынче хрюканье все голоса заглушило… — Здесь перекличка с недавним утверждением в цикле \"Круглый год\" (\"1-е ноября\". - 03, 1879, Э 12): невозможно \"представить себе такой ужас: человеческое слово упразднилось, а вместо него повсеместно водворилось свиное хрюканье
бог не попустит подобной несправедливости\". Свинья у Салтыкова — олицетворение торжествующей реакции. См. т. 14 наст. изд., стр. 543, 595–599.
Урядники ноне… — См. прим. на стр. 363.
Импет — стремление, движение вперед (лат. impetus).
…к вопросу о недостаточном вознаграждении труда
о накоплении и распределении богатств… — Речь идет о социалистическом принципе распределения материальных благ в будущем обществе, который входил в требования, выдвигаемые программой революционного народничества (см.: В. А. Твардовская. Социалистическая мысль России на рубеже 1870–1880 гг., М., 1969, стр. 124–128).
XIX–XXI
(Стр. 180)
Впервые — ОЗ, 1882, Э 12 (вып. в свет 15 декабря), стр. 537–570, под номерами XIX, XX, XXI. Сохранились:
1) две рукописных редакции XIX главы: первая — черновая, от начала главы кончая словами: \"…современная ябеда является несостоятельною и даже глупою. Она путает, дразнится и пугает\" (см. стр. 187); вторая — перебеленная с первой, переходящая в черновую во второй половине. В той и другой редакции глава обозначена номером XVIII.
2) пять рукописных редакций главы XX, разной степени завершенности. Полный текст главы представлен только в пятой редакции. Почти без изменений во всех редакциях повторяется начало главы, до «сказки» Очищенного; текст «сказки» каждый раз подвергался существенной переработке. Все рукописные редакции содержат многочисленные варианты и разночтения.
Первая черновая рукопись главы обрывается на словах: \"Пришел он к ней: так и так, говорит, отними!\" (стр. 193); содержит начало «сказки» Очищенного в наиболее кратком изложении под заглавием \"Сказка о вредном начальнике\".
Вторая черновая рукопись главы обрывается на словах: \"От Моршанска до Петербурга, или Польза железных дорог (записано со слов 1-й гильдии купца Парамонова)\" (стр. 196); содержит полный, более пространный по сравнению с первой редакцией текст сказки Очищенного, заглавие которой: \"Сказка о вредном начальнике\" — зачеркнуто.
Третья черновая рукопись главы обрывается на словах: \"…коли люди так отдышаться успели!\" (стр. 194). В «сказке» Очищенного, расширенной и переработанной по сравнению со второй редакцией, озаглавленной \"Сказка о вредном начальнике, как он вредными своими действиями сам в изумление был приведен\" нет конца. Неизвестно, существовал ли в этой редакции конец «сказки» и следующая за ним часть главы, так как сохранился только один лист рукописи, целиком заполненный текстом.
Печатаем два наиболее существенных фрагмента третьей редакции «сказки», один из которых в дальнейшем был изменен, другой — изъят из текста.
Стр. 192. Начало \"сказки\":
В некотором царстве, в некотором государстве жил-был вредный начальник. Когда это было — неизвестно, а должно быть, в ту пору, когда промежду начальства такое правило в ходу было: чем больше начальник вреда делает, тем больше отечеству пользы будет. Науки упразднит — польза; город спалит — польза; население испугает — еще того больше пользы. Разумеется, временно. Сначала пускай отечество через вред остепенится, а потом пущай отдышится и уж настоящим образом процветет.
В этом же смысле положил себе и наш начальник действовать.
И сам по себе он был вредный, да и отечество на беду крепко любил, так что с юных лет все об одном думал: поскорее надо как можно больше вреда наделать, чтобы отечество процвело! И точно: как приехал в вверенный край, так и начал вредить.
Стр. 194, строка 11 сн. После слов: \"ан прежние опять в норы уползли…\" — в рукописи следует изложение программы «мерзавцев» (программу «мерзавцев» см. в четвертой редакции «сказки», опубликованной в разделе \"Из других редакций\", стр. 295 наст. тома. Эта программа в четвертой редакции, по сравнению с третьей, подверглась лишь небольшой стилистической правке). Вслед за «программой» идут слова:
Выслушал он эти мерзавцевы требования, и так как в это время у него опять рассуждение прикапливаться стало, то очень ему наглость ихняя не понравилась.
— Ведь это уж они на мои права наступают! — подумал он и, обратившись к ним, прибавил: — А ежели вас за ваши прихоти на каторгу заточить?
И начал он им по пальцам высчитывать, сколько от них для вверенного края искони пакостей было, высчитывал час, высчитывал другой, но не успел и сотой доли перечислить, как вдруг клапанчик в голове сам собою свистнул, и он затмился по-прежнему. Хочет с мерзавцами по всей строгости поступить; а вместо того говорит им:
— Благодарю, господа мерзавцы! Вижу, что вы на правильной стезе стоите! Принимаю вашу программу и благодарю.
Четвертая черновая рукопись главы обрывается на словах: \"Оба разом встали и смотрят друг на друга\" (стр. 195); содержит почти полный текст «сказки» Очищенного, озаглавленной \"Сказка о ретивом начальнике, как он сам своими действиями в изумление был приведен\". Эта редакция сказки, наиболее пространная, с большим количеством вариантов и разночтений, не вошедших в печатный текст, печатается в разделе \"Из других редакций\" наст. тома.
Пятая черновая рукопись главы — полная. Текст «сказки» Очищенного, по сравнению с текстом четвертой редакции, сокращен и переработан; он наиболее близок К печатному тексту. Заглавие сказки \"Сказка о
[108] ретивом начальнике, как он своими
[109] поступками сам себя
[110] удивил\". Приводим наиболее существенные варианты:
Стр. 194, строка 11 сн. После слов: \"в норы уползли…\" -
Тогда он вспомнил, что когда он еще ребенком был, то воспитатель-француз (из эмигрантов) говаривал: буде хочешь отечество подкузьмить — призови на помощь \"мерзавцев\".
Обрадовался, созвал «мерзавцев» и сказал им:
— Пишите, мерзавцы, доносы!
И вдруг пошла во всем крае суматоха. Кому горе, а «мерзавцам» радость. Кружатся, галдят, играют; с утра до вечера пир горой. Одни пишут доносы, другие вредные проекты сочиняют, третьи об оздоровлении ходатайствуют. Не хлеба нам надобно, а шпицрутенов! — вопиют. И все эти вопли ихние, полуграмотные, вонючие, к ретивому начальнику в кабинет ползут. А он читает и ничего не понимает. \"Необходимо поначалу в барабаны бить и от сна обывателей внезапно пробуждать\"… почему? \"Необходимо обывателей во всегдашнем изумлении содержать\"… на какой предмет? \"Необходимо вновь закрыть Америку\"… Но, кажется, сие от меня не зависит? Словом сказать, начитался и нанюхался по горло, а ни одной резолюции положить не мог.
Горе тому граду, в котором начальник без расчету резолюциями сыплет, но еще того горше, когда начальник совсем никакой резолюции положить не может!\"
Стр. 195, строка 4 св. После слов: \"сколько привезут, столько сейчас и расхватают!\" -
Словом сказать, общее благоденствие. Все довольны, все заняты, всем некогда. Днем — концессии получают; вечером — в сибирку винтят; в промежутках — закусывают. Даже для любовных дел особливый девиз придумали: \"без потери времени\". Прежде, бывало, молодой-то человек ходит-ходит, кланяется-кланяется… \"неприступная! восчувствуй!\" А нынче: pst, pst — только и всего.
Стр. 196, строка 18 сн. После слов: \"В 1818 году, Иануария 15-го, при рождении плачено\" -
якобы неправильно рожден
Стр. 198, строки 19–20 св. Вместо: \"В 1865 году по поводу разных случаев внезапностей\" -
В 1865 году по случаю чудесного избавления Стр. 199. Заглавие и начало фельетона:
Властитель дум современности.
Одни называют его медным лбом, другие — просто мерзавцем. В сущности, он сочетает в своем лице и то и другое. Но так как разнообразие терминологии может привести к путанице, то остановимся на каком-нибудь среднем термине и будем называть его негодяем.
Стр. 204, строка 10 св. Вместо: \"увиделись они один раз на бульваре\" — Увиделись они один раз в церкви
3) неполная черновая рукопись главы XXI, обрывающаяся на словах \"Сто рублей отысканы\" (стр. 211, строка 4 св.).
Текст в Изд. 1883 совпадает с текстом журнальной публикации.
Главы XIX–XXI были опубликованы в декабрьском номере \"Отечеств. зап.\" за 1882 г. Эта публикация вновь вызвала недовольство цензора H. E. Лебедева. 13 декабря 1882 г. он докладывал в Главное управление по делам печати, что Салтыков изображает «безвыходное» \"положение русского гражданина\", \"так как всякий желает усмотреть в нем социалиста и изловить его\" — в том числе \"простой народ, наученный ближайшим своим начальством\". \"Кроме возбуждения такого рода картинами недовольства в обществе, Щедрин старается представить в самом безобразном виде и высшее начальство; проделки, приписываемые автором некоторым начальникам, могут твориться только идиотами\" (имелась в виду \"Сказка о ретивом начальнике\"). Вывод гласил: \"Читатель невольно возбуждается против правительства описанием беззаконных действий его агентов, на которые оно смотрит как бы сквозь пальцы\".
[111] Представление Лебедева было передано на рассмотрение благожелательному к Салтыкову В. М. Лазаревскому. По его заключению, героями \"Современной идиллии\" являются не «граждане», а компания подонков, \"вообще вся эта Одиссея не более как шарж\", а \"фантастическая сказка\", будучи частью \"чтений на
литературном вечере\", \"ничего общего с сущностью статьи не имеет\". Состоявшееся 21 декабря 1882 г. заседание Совета Главного управления по делам печати приняло предложение Лазаревского \"оставить представление без последствий\".
[112]
Работа над XIX–XXI главами шла в трудных для Салтыкова обстоятельствах, о которых он сообщил 1 ноября 1882 г. в письме к П. В. Анненкову, — резко ухудшилось здоровье, осложнились условия литературного труда: \"современное русское общество так настроилось, что совсем не задерживает впечатлений
А тут еще, на беду, связался с \"Современной идиллией\". Требуется письмо веселое, живое, а у меня все болит\".
В этих главах писатель впервые ставит своих героев — \"средних людей\", ранее сталкивавшихся лишь с деспотизмом самодержавия и разнообразным общественным «негодяйством», лицом к лицу с народом. Картина разоренной пореформенной деревни, отягощенной безнадежной земельной недостаточностью и изобилием духовных и мирских «пастырей» (батюшка, староста, кабатчик, урядники {Институт урядников был введен с 1 августа 1878 г. для \"усиления средств уездной полиции\". Он, как сообщил Салтыков А. Н. Энгельгардту 6 февраля 1879 г., вошел \"в число священных, и писать об нем\" запретили. Тем не менее в главах XIX–XXI Салтыков сумел отразить богатую юмористическим материалом \"Инструкцию полицейским урядникам\", изданную Министерством внутр. дел 19 июля 1878 г. (ее опубликовало большинство газет): \"Полицейские урядники при исполнении своих служебных обязанностей должны быть в форме и при оружии\", они \"обязаны возможно чаще
осматривать глухие места для убеждения, не скрываются ли в оных подозреваемые и опасные лица\", если об этом \"полиция известится по слуху (народной молве) или вообще из источника не вполне достоверного, то, во всяком случае
она должна удостовериться через дознания, действительно ли происшествие то случилось\" и т. п.}), раскрытие политической темноты крестьянства, не до конца расставшегося с приметами рабской психологии и очень далекого от понимания задач революционной борьбы, служат конечным объяснением причин разгула реакционных сил и трагедии \"среднего человека\", дворянского интеллигента.
Изображением «выморочности» дворянского гнезда, чуждости помещика современному сельскому быту глава XIX перекликается с циклом С. Атавы (Терпигорева) «Оскудение», который \"Отеч. зап.\" опубликовали в 1880 г. (ЭЭ 1-12).
В главе XXI примечательна сатирическая критика Салтыковым \"тверского либерализма\", носителями которого оказываются урядник и исправник. Либеральный критик Аре. Введенский со сдержанным сожалением отметил бескомпромиссность салтыковской сатиры в разработке этой темы: \"Автор с ненавистью смеется над \"обаянием исконного тверского либерализма\".
Сатира преследует ожидание \"правового порядка\", являющегося в виде весьма неказистом\". Но \"если весь народ и все общество таковы\", что \"не признают самых даже скромных идеалов общественных, то можно ли возложить на них требование идеалов более обширных и справедливых?\" (\"Голос\", 1882, 30 декабря, Э 354).
…с самой «катастрофы»… — со времени реформы 1861 г.
…получать «ренду» за сверхнадельную землю… — то есть плату от крестьян за пользование помещичьей землей, взятой ими в аренду.
…таково действие \"власти земли\"… — Иронический отклик на цикл Г. И. Успенского \"Власть земли\" (ОЗ, 1882, ЭЭ 1, 2, 4), где \"земледельческим инстинктом\" объяснена \"особая психология\" русского крестьянина.
…в воздаяние отличных заслуг… — Пародируется официальная формула высочайших рескриптов о награждении.
…пришли на село
два солдата; один говорит
крепостное право будет; а другой
— все будет казенное… — В 1878–1879 гг. в деревне распространились вызванные земельным голодом крестьянства слухи о \"черном переделе\". Слухи приобрели массовый характер и вызвали в, борьбе с ними специальный циркуляр министра внутренних дел: \"ни теперь, ни в последующее время никаких дополнительных нарезок к крестьянским участкам не будет\" (\"Правительственный вестник\", 1879, 17 июня, Э 135). Как докладывали многие губернаторы, источником подобных слухов (часто совершенно фантастических) были именно отставные солдаты (П. А. Зайончковский. Кризис самодержавия на рубеже 1870–1880 годов, стр. 13, ПО).
…не надейтесь ни на князи, ни на сыны человеческие… — Выражение из Библии (Псалтирь, CXLV, 3).
Игнорант — невежда (франц. ignorant).
аспирация — стремление (франц. aspiration).
…смешивают Прудона с Юханцевым и Гарибальди с Редедею! — Именем Прудона символизировано здесь социалистическое учение о собственности, которое реакционная пропаганда стремилась представить как призыв к «грабежу» (см. вступительную статью, стр. 309 и прим. на стр. 378); прототип Редеди, авантюристический генерал М. Г. Черняев аттестовался в 1876–1877 гг. как \"русский Гарибальди\" и охранительной и либеральной печатью, что вызывало у Салтыкова резкий протест (см. \"Салтыков в воспоминаниях…\", стр. 583).
Штандпункт — точка зрения (нем. standpunkt).
Высокоинтеллигентного человека
можно вырвать из рядов человеческих
потому что средний человек не заступится за него… — Обобщение судеб вождей революционного движения, в первую очередь — Н. Г. Чернышевского. Вновь обращаться к историческому опыту 1861–1863 гг. Салтыкова заставляли общественно-политические обстоятельства переживаемого момента: репрессии правительства по отношению к участникам народнического движения.
…предчувствия
стелются над местностью, превращая ее в Чурову долину. — Чур у язычников-славян — божество, оберегающее границы владения, \"невидимо поселившаяся сила, которую следовало бояться, т. к. ей предоставлено право наказывать: насылать беды\" \"до
смерти включительно\" (\"Крылатые слова по толкованию С. В. Максимова\". М., ГИХЛ, 1955, стр. 219).
…памятно мне в этом смысле одно лето… — Речь идет о правительственном терроре летом 1879 г. после покушения 2 апреля 1879 г. народовольца А. К. Соловьева на Александра II.
…стараться как можно больше вреда делать… — Конкретные обстоятельства, от которых отталкивалась сатирическая фантазия Салтыкова, открывает отчасти его переписка: \"Победоносцев Константин и Катков Михаил — заняты деланием вреда\" (А. Л. Боровиковскому, 18 ноября 1882 г.).
…с первого абцуга — с первого хода (нем. abzug — термин карточной игры).
Жизнеописание 1-й гильдии купца Онуфрия Петровича Парамонова. — Сходный документ приведен в книге П. В. Долгорукова \"Правда о России\" (см. прим. к стр. 25): счет, сколько надо «дать» \"губернским и уездным начальствам\", чтобы получить винный откуп в губернии (стр. 122–124); позже образчик подобного счета публиковал журнал «Дело» (см.: Е. И. По куса ев. Революционная сатира Салтыкова-Щедрина. М., 1963, стр. 459–460). В ряде случаев Салтыков, приурочил взятки, которые давал Парамонов, к датам, преимущественно, кризисных для Российской империи событий, слегка смещая их в эзоповских целях.
В 1829 году за одоление победы над турками… — Имеется в виду русско-турецкая война 1828–1829 гг.
В 1838, по случаю переложения ассигнаций на серебро… — Пытаясь фиксировать ценность денежных знаков и вывести из обращения обесцененные ассигнации, министр финансов Е. Ф. Канкрин в 1839 г. учредил депозитную кассу, выпускавшую билеты, обеспеченные серебром.
В 1842 году по случаю учреждения губернских правлений. — Они были образованы в 1845 г. как высший орган управления губернией, ведающий судебными и административными делами.
В 1846 году от министра генерал всех вопче тревожил
в 1847 году
тревожил. — Речь идет об усилении административно-политического контроля и репрессий в России в связи с назреванием революционного кризиса в Европе, революции 1848 г.
В 1849 году по случаю победы
над
венграми… — Венгерская революция 1848–1849 гг. по просьбе австрийского правительства была подавлена военными силами России.
В 1853 году на армии и флоты
на тот же предмет. — В 1853 г. началась Крымская война.
В 1855 году по случаю окончания в знак радости. — В конце 1855 г. военные действия Крымской войны фактически прекращены.
В 1862 году по случаю реформы окончания. — В 1862 г. должно было завершиться составление уставных грамот, то есть главнейших актов крестьянской реформы — размежевания крестьянских и помещичьих земель.
В 1863 году призывал генерал и чаем потчевал… — «Пожертвования» потребовались на ликвидацию силой оружия польского восстания 1863 г.
В 1865 году по поводу разных случаев внезапностей. — Текст черновой рукописи (\"По случаю чудесного избавления\") показывает, что в противоцензурных целях Салтыков сдвинул дату: речь идет о неудачном покушении Д. Каракозова на Александра II 4 апреля 1866 г. \"По делу обогащения Комиссарова — костромского крестьянина, случайно помешавшего покушению, был объявлен сбор верноподданнических «пожертвований» (см.: А. И. Герцен. Полн. собр. соч., т. XIX, М., Изд-во АН СССР, 1960, стр. 335–336).
В 1872 году
на памятник Пушкину 15 к. — О таком факте, как указал еще Р. В. Иванов-Разумник, \"Отеч. зап.\" сообщали в 1876 г. (ЭЭ 10, 12): полицейские власти, производя «сборы» среди населения на различные цели, ухитрялись раздобыть для памятника Пушкину по 5 и 10 коп. \"Вообще становой пристав, собирающий пожертвования
среди купцов и крестьян, не имеющих никакого понятия о Пушкине, это — такая комедия, которую едва ли где-нибудь встретишь, кроме российского государства\" (03, 1876, Э 12, стр. 250–251).
В 1877 году
на потреотизм
на сей же предмет. — Подразумеваются поборы в связи с русско-турецкой войной, сильно опустошившей государственную казну.
В 1879 году
на усиление средств. — На усиление средств борьбы с революционерами, которые дважды в этом году покушались на жизнь Александра II.
Властитель дум. — Название заимствовано из стихотворения Пушкина \"К морю\" (1824), где оно применено к Байрону (\"властитель наших дум\"). Под «маской» подставного «автора» — корреспондента бульварной газетки — Салтыков говорит здесь с читателем от собственного имени.
Обаяние исконного тверского либерализма… — См. т. 6, стр. 594 наст. изд. и прим, к стр. 157.
…правила об употреблении шиворота… — Имеется в виду \"Инструкция полицейским урядникам\". См. прим. на стр. 363.
…когда Тверь боролась с коварной Москвой и Москва ее за это слопала.
— В 1485 г. Иван III принудил последнего, великого князя Тверского бежать в Литву и присоединил его княжество к Московскому.
…\"здоровый народный смысл\" начинает закипать. — Эта демагогическая формула часто употреблялась в катковских изданиях: \"Появился редкий до сих пор гость на пирах нашей интеллигенции — русский здравый народный смысл\" (М. Вед., 1879, 17 декабря, Э 321); \"Мы узнали недавно
весь здравый смысл русского крестьянина, пока его не исказили так называемые \"друзья народа\" (там же, 1880, 20 января, Э 19),
…народной немезиды… — Из стихотворения Пушкина \"Бородинская годовщина\" (1831): \"Они народной Немезиды // Не узрят гневного лица\".
…ликвидация интеллигенции в пользу здорового народного смысла… — Отклик на кампанию в печати, открытую Катковым и его соратниками против революционно-демократической интеллигенции: \"Истинное зло России именно и заключается в той гнилой части ее интеллигенции, которая стыдится своей страны и чуждается своего народа. Эта-то интеллигенция и есть наша язва, от которой мы должны во что бы то ни стало освободиться\" (Передовая. — М. Вед., 1881, 17 апреля, Э 105); газета публиковала провокационные описания \"народного гнева\" (\"Где тут разбирать, кто настоящий из них виноватый, а кто только так себе, середочка на половиночку?
Бунтовщики! Всех их в воду!\" (Иногородний обыватель
С берегов Невы. — М. Вед., 1879, 19 апреля, Э 97).
XXII–XXIV
(Стр. 211)
Впервые — ОЗ, 1883, Э 1 (вып. в свет 18 января), стр. 251–288, под номерами XXII, XXIII, XXIV.
Сохранились: 1) черновая рукопись главы под номером XXII, позднее разделенной на главы XXII и XXIII, Приводим некоторые разночтения.
Стр. 216, строка 5 сн. Вместо слов: \"мужичье аграрные вопросы разрешает\" -
мужичье аграрные вопросы, набивая воблой мамоны, разрешает
Стр. 223, строки 3–4 св. Вместо слов: \"И когда последние засвидетельствуют, что лучше ничего не пивали, тогда…\" -
а потом губернатора. И когда последние засвидетельствуют, что лучше ни- чего не пивали, то вино начинают пить члены окружного суда и земской управы. Затем
Стр. 229, строка 19 св. После слов: \"как следует это действие понимать?\" -
И, изложив этот тезис, смотрели на нас: много ли, мол, вы таких прокуроров видали? Но, увидев, так как мы остались нечувствительны, то и они, щелкнув языками, стали подниматься наверх.
2) черновая рукопись главы XXIV, более краткая редакция по сравнению с журнальной публикацией.
Текст в Изд. 1883 совпадает с текстом журнальной публикации за исключением небольшого уточнения в главе XXIII.
Публикация вызвала тяжелые последствия для \"Отеч. зап.\". 14 января 1883 г. H. E. Лебедев доложил СПб. цензурному комитету, что в этих главах \"проводится идея полного отрицания всего существующего в нашем обществе и народе\", \"автор предает
осмеянию не пороки общества, не злоупотребления отдельных правительственных лиц, а подводит под бич сатиры высшие государственные органы, как политические суды, и действия правительства против политических преступников, стараясь и то и другое представить читателю в смешном и презренном виде и тем самым дискредитировать правительство в глазах общества\". \"Намерение, которым задается сатирик\", цензор счел \"колеблющим авторитет
власти\" и посему предложил арестовать январскую книжку \"Отеч. зап.\". Цензурный комитет сделал соответствующее представление в Главное управление по делам печати.
[113]
18 января 1883 г. представление было рассмотрено в Совете Главного управления, который \"пришел к заключению, что настоящий очерк не есть простая сатира
а переходящая всякое приличие карикатура, не ирония, а нахальное издевательство, неистовое глумление над правительством в деле преследования политических преступников, что не может быть дозволено в печати, а потому признал необходимым подвергнуть журнал \"Отеч. зап.\" какому-либо административному взысканию\". Несмотря на заступничество двух членов Совета (В. М. Лазаревского и Н. А. Ратынского), журналу было объявлено второе предостережение, по существу, решившее его судьбу. В мотивировке предостережения \"Современная идиллия\" не была упомянута — указывалась статья Н. Я. Николадзе \"Луи Блан и Гамбетта\".
[114] Но, как писал Салтыков в эти дни А. Л. Боровиковскому (31 января 1883 г.), на Николадзе власти ссылались \"только для прилику\", \"главная же цель\" была \"Злополучный пискарь…\".
Знали об этом и в обществе, где даже распространялись слухи об административной ссылке самого писателя: \"Салтыкову предложено было выехать в Вятку за «Пискаря», но его оставили лишь по причине болезни\", — утверждал причастный к \"Священной дружине\" темный делец К. А. Бороздин.
[115] «Предложения» такого Салтыков не получал, но «слухами», дошедшими до него, был весьма обеспокоен (см. его письма).
На фоне министерской чехарды, политической суеты, охватившей правящие сферы (это отражено в XXII главе \"Современной идиллии\"), в послепервомартовской России развертывалась трагическая история гибели \"Народной воли\".
Центром глав, опубликованных в январском номере \"Отеч. зап.\", является \"замечательное политическое дело\", зрителями которого становятся путешествующие герои. Фактическую основу этому эпизоду дали крупные политические процессы 70-80-х годов: «50-ти» (февраль — март 1877), «193-х» (октябрь 1877 — январь 1878), «20-ти» (февраль 1882). О подробностях судов над революционерами-народовольцами и участниками \"хождения в народ\" Салтыков, вероятно, знал не только из газетных отчетов, но и от выступавшего защитником на процессах 50-ти и 193-х А. Л. Боровиковского, с которым его связывали приятельские отношения.
Салтыков осторожно, но точно воспроизвел некоторые детали этих расправ, известные современникам: дело 193-х, как и процесс 50-ти, представило \"особый вид дознаний, производимых не о преступлении, а на предмет отыскания признаков государственного преступления\", причем \"поводом к привлечению в качестве обвиняемого\" являлись \"без всякого фактического подтверждения
внушающий подозрение образ жизни\" или \"вредный образ мыслей\",
[116] процесс 193-х тянулся около четырех лет, арестованные томились в одиночных камерах и к концу следствия было 93 случая самоубийств, умопомешательств, смерти, трое обвиняемых умерли во время суда.
[117] Процесс 20-ти характеризовался \"нарушением форм судопроизводства на каждом шагу\" со стороны председательствующего сенатора П. А. Дейера,
[118] в деле 50-ти \"судьи
принимали невольно характер стороны в процессе, не могущей относиться хладнокровно к развертывающейся пред нею судебной драме\", так как \"назначались
из наиболее «преданных» сенаторов, а \"прокурорский надзор\" вела \"среда «волкодавов», которые делали себе карьеру в то время\", — свидетельствовал беспристрастный А. Ф. Кони.
[119]
В \"Злополучном пискаре\" Салтыков высмеял царское «правосудие» и, вместе с тем, в очередной раз заклеймил реакционную печать в ее усилиях активизировать борьбу правительства с \"неблагонадежными элементами\". Сатирический образ «лягушки-доносчицы», которая \"квакает толково и даже литературно\", причем, как сразу определил цензор Лебедев, — \"словами московских публицистов\",
[120] должен быть соотнесен с редактором \"Моск. вед.\". Образ этот подсказан самими катковскими изданиями: нигилизм — \"лягушка, хвалившаяся раздуться с вола\", которая \"давно уже лопнула\";
[121] революционеры — \"ядовитые жабы, противно надувающиеся, чтоб их приняли за сильного, полезного рабочего вола\";
[122] «петербургские» писатели — \"литературные человеки, надувающиеся перед публикой
как Крыловская лягушка\".
[123] Салтыков переадресовывает эту сатирическую характеристику самому Каткову, пародируя в речи лягушки тематику и стиль его передовиц.
Возвращалось восвояси целое стадо \"сведущих людей\". И те, которые успели сказать \"веское слово\", и те, которые пришли, понюхали и ушли. — О \"сведущих людях\" см. в \"Письмах к тетеньке\" (письмо «третье» и «пятое» и прим. к ним в т. 14 наст. изд.). \"Пришли, понюхали и пошли прочь\" — реплика городничего из гоголевского «Ревизора» (д. I, явл. 1), точно определяет характер созыва \"сведущих людей\". Министр внутренних дел Игнатьев намеревался \"отнюдь не давать сведущим людям какого-либо не свойственного им значения\" (П. А. Зайончковский. Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880-х годов, стр. 487–489).
…разделились на два враждебных лагеря
партия статского советника Долбни торжествует на всех пунктах… — Характеризуя состояние русского общества в тот момент, когда курс политической реакции был прокламирован Манифестом 29 апреля 1881 г. об укреплении самодержавия, хорошо осведомленная современница свидетельствовала: \"Сейчас Россия разделилась на два лагеря, где более вражды, нежели у турок с русскими\" (\"Дневник А. В. Богданович. Три последних самодержца\". М.-Л., 1924, стр. 60
— запись от 8 мая 1881 г.).
…народился злой антихрист… — Цитируется \"Стих о Антихристе\" из сборника: \"Русские народные песни, собранные Петром Киреевским\", ч. I. Русские народные стихи. М., 1848, стр. 75. Салтыков использовал этот текст еще в \"Губернских очерках\" (\"Общая картина\"). См. т. 2 наст. изд., стр. 113.
…в
\"Уставе\"
был усмотрен московскими охотнорядцами злонамеренный якобинский яд. — \"Охотный ряд\" (торговые ряды в Москве), «охотнорядцы» — обозначение темной и верноподданной «улицы», «толпы», в сатире Салтыкова. Лавочники-мясники и другие торговцы московского Охотного ряда с 60-х годов постоянно участвовали в кулачных расправах с революционной молодежью. Выдавая охотнорядцев за «народ», их \"патриотические чувства\" восхваляли \"Моск. вед.\" (см., напр., Э 87 от 4 апреля 1878 г.).
Под влиянием вожаков революционной партии, свившей-де гнездо на Литейной. — Намек на редакцию \"Отеч. зап.\", помещавшуюся на Литейном проспекте. Через год с небольшим \"Отеч. зап.\" были закрыты правительством с мотивировкой, весьма близкой к взгляду на этот журнал, руководимый Салтыковым, как на «гнездо» \"революционных партий\".
…в клубе Взволнованных Лоботрясов. — См. стр. 351, а также т. 14 наст. изд., стр. 666–676 и след.
…уж и нас, адвокатов, в неблагонамеренности заподозрели
об нас, судьях, только и слов, что мы основы трясем, — соболезнует \"несменяемый\"…
— Судебные уставы 1864 г., установившие гласность судопроизводства, независимость суда от административных органов и несменяемость судей, имели наиболее последовательный буржуазно-демократический характер и подвергались наибольшим нападкам реакции.
…сыроварню хотел устроить — говорят: социалист. — См. т. 10 наст. изд., стр. 747–748, а также очерк «Охранители» и прим. к нему в т. 11 наст. изд.
…система эта самая водяная
стой, воды нет!
А у нас
кантрахт… — Из-за несовершенства Мариинской системы судохозяева и торговцы ежегодно терпели миллионные убытки. В 1875 г. для ее улучшения была создана специальная комиссия, которая, однако, не получила \"требуемых на этот предмет денег\" (М. Вед., 1877, 4 января, Э 2) и составляла только бесполезные доклады (там же, 1880, 13 февраля, Э 43). В 1882 г. угрожающе обмелела Волга (см.: \"По поводу внутренних вопросов\". (ОЗ, 1882, Э9, стр. 146).
Сан-Суси, Монплезир — названия загородных резиденций прусских и французских королей.
…с батюшкиным братом! — Батюшкин брат — у Салтыкова — эзоповское обозначение священника, сельского \"батюшки\".
…\"стаметовые юпки\" …\"Обмокни\"… — Цитаты из III д. гоголевской «Тяжбы» (1840).
…Я надеюсь возобновить в своей памяти подробности этой недавней старины… — Первое свидетельство замысла будущей \"Пошехонской старины\" (1887–1889).
…Liebfrauenmilch, Hochheimer и johannisberger
Auslass — знаменитые марки немецких виноградных вин (рейнвейнов).
…аки лев рыкаяй, рыщут, иский кого поглотити. — Псалтирь, XXI, 14.
…защита в составе двух адвокатов: Шестакова (испорченное от Chaix d\'Estange) и Перьева (испорченное от Berryer). — В скобках названы знаменитые французские адвокаты, с успехом выступавшие на политических процессах, и одновременно видные политические деятели 20^ 50-х годов. Их имена понадобились Салтыкову, чтобы, по контрасту, охарактеризовать стесненное положение защиты в процессах русских революционеров (см.: К. Арсеньев. Французская адвокатура. — ВЕ, 1886, Э 1, стр. 257–283).
…на лугу, увидевши вола, // Задумала сама в дородстве с ним сравниться… — Из басни И. А. Крылова \"Лягушка и Вол\".
…процесс был политический, а у присяжных заседателей политического смысла не полагается. — В апреле 1878 г. Особое совещание министров представило Александру II мнение о \"недостаточном понимании присяжными назначения их как судей\". Результатом был закон 9 мая 1878 г. (\"О временном изменении подсудности и порядка производства дел по некоторым преступлениям\"), которым политические процессы передавались судебным палатам без участия присяжных, а с присоединением специально назначаемых сословных представителей.
Вместо того, чтоб быть благодарными за дарование свободы, они придумывают
уловки для избежания
сетей… — Здесь и далее в фантастические иносказания вводится ряд намеков на бедственное положение пореформенного крестьянства, вынужденного, в частности, \"целыми массами\" уходить из деревень на заработки в город.
Каковые преступления предусмотрены 666 ст. всех томов св. зак. Росс. имп. — Апокалиптическое «звериное» число, обозначающее вымышленную статью, указывает на жестокость царских законов по отношению к политическим преступлениям.
…и не лиши нас небесного твоего царствия… — заключительные слова православной молитвы после еды.
…опять тормозить правосудие
Слова вымолвить не дам! — Права адвокатуры в политических делах были крайне ограничены; на \"процессе 193-х\" прокурор обрушился на защитников, называя их \"революционерами и подстрекателями\" (Б. В. Виленский. Судебная реформа и контрреформа в России. Саратов, 1969, стр. 253).
…власти — бездействуют, суды — содействуют… — В \"литературном кваканье\" лягушки-доносчицы используются характернейшие фразеологизмы реакционно-охранительной печати, в частности, катковских передовиц, например: \"Бездействует власть, и появляются признаки хаоса; появляются эти признаки, значит, бездействует власть\" (М. Вед., 1879, 21 ноября, Э 297).
…risum teneatis, amici — из Горация (Ars poetica, 1–5).
…умер — и дело с концом! — \"На Руси обращаются с политическими преступниками хуже, чем турки с христианами
можно ли удивляться, что в нашей среде оказался такой громадный процент смертности и сумасшествия\", — заявил на суде И. Н. Мышкин (см.: В. Базанов. Ипполит Мышкин и его речь на процессе 193-х. — \"Русская литература\", 1963, Э 2, стр. 149).
Держиморда — полицейский, персонаж гоголевского \"Ревизора\".
…издатели «Помой». — В \"Письмах к тетеньке\" газету «Помои» издает Ноздрев. См. т. 14 наст. изд., стр. 650.
Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин
Господа Головлевы
СЕМЕЙНЫЙ СУД
Однажды бурмистр из дальней вотчины, Антон Васильев, окончив барыне Арине Петровне Головлевой доклад о своей поездке в Москву для сбора оброков с проживающих по паспортам крестьян и уже получив от нее разрешение идти в людскую, вдруг как-то таинственно замялся на месте, словно бы за ним было еще какое-то слово и дело, о котором он и решался и не решался доложить.
Арина Петровна, которая насквозь понимала не только малейшие телодвижения, но и тайные помыслы своих приближенных людей, немедленно обеспокоилась.
— Что еще? — спросила она, смотря на бурмистра в упор.
— Все-с, — попробовал было отвернуть Антон Васильев.
— Не ври! еще есть! по глазам вижу!
Антон Васильев, однако ж, не решался ответить и продолжал переступать с ноги на ногу.
— Сказывай, какое еще дело за тобой есть? — решительным голосом прикрикнула на него Арина Петровна, — говори! не виляй хвостом… сума переметная!
Арина Петровна любила давать прозвища людям, составлявшим ее административный и домашний персонал. Антона Васильева она прозвала «переметной сумой» не за то, чтоб он в самом деле был когда-нибудь замечен в предательстве, а за то, что был слаб на язык. Имение, в котором он управлял, имело своим центром значительное торговое село, в котором было большое число трактиров. Антон Васильев любил попить чайку в трактире, похвастаться всемогуществом своей барыни и во время этого хвастовства незаметным образом провирался. А так как у Арины Петровны постоянно были в ходу различные тяжбы, то частенько случалось, что болтливость доверенного человека выводила наружу барынины военные хитрости прежде, нежели они могли быть приведены в исполнение.
— Есть, действительно… — пробормотал наконец Антон Васильев.
— Что? что такое? — взволновалась Арина Петровна.
Как женщина властная и притом в сильной степени одаренная творчеством, она в одну минуту нарисовала себе картину всевозможных противоречий и противодействий и сразу так усвоила себе эту мысль, что даже побледнела и вскочила с кресла.
— Степан Владимирыч дом-то в Москве продали… — доложил бурмистр с расстановкой.
— Ну?
— Продали-с.
— Почему? как? не мни! сказывай!
— За долги… так нужно полагать! Известно, за хорошие дела продавать не станут.
— Стало быть, полиция продала? суд?
— Стало быть, что так. Сказывают, в восьми тысячах с аукциона дом-то пошел.
Арина Петровна грузно опустилась в кресло и уставилась глазами в окно. В первые минуты известие это, по-видимому, отняло у нее сознание. Если б ей сказали, что Степан Владимирыч кого-нибудь убил, что головлевские мужики взбунтовались и отказываются идти на барщину или что крепостное право рушилось, — и тут она не была бы до такой степени поражена. Губы ее шевелились, глаза смотрели куда-то вдаль, но ничего не видели. Она не приметила даже, что в это самое время девчонка Дуняшка ринулась было с разбега мимо окна, закрывая что-то передником, и вдруг, завидев барыню, на мгновение закружилась на одном месте и тихим шагом поворотила назад (в другое время этот поступок вызвал бы целое следствие). Наконец она, однако, опамятовалась и произнесла:
— Какова потеха!
После чего опять последовало несколько минут грозового молчания.
— Так ты говоришь, полиция за восемь тысяч дом-то продала? — переспросила она.
— Так точно.
— Это — родительское-то благословение! Хорош… мерзавец!
Арина Петровна чувствовала, что, ввиду полученного известия, ей необходимо принять немедленное решение, но ничего придумать не могла, потому ч о мысли ее путались в совершенно противоположных направлениях. С одной стороны, думалось: «Полиция продала! ведь не в одну же минуту она продала! чай, опись была, оценка, вызовы к торгам? Продала за восемь тысяч, тогда как она за этот самый дом, два года тому назад, собственными руками двенадцать тысяч, как одну копейку, выложила! Кабы знать да ведать, можно бы и самой за восемь-то тысяч с аукциона приобрести!» С другой стороны, приходило на мысль и то: «Полиция за восемь тысяч продала! Это — родительское-то благословение! Мерзавец! за восемь тысяч родительское благословение спустил!»
— От кого слышал? — спросила наконец она, окончательно остановившись на мысли, что дом уже продан и что, следовательно, надежда приобрести его за дешевую цену утрачена для нее навсегда.
— Иван Михайлов, трактирщик, сказывал.
— А почему он вовремя меня не предупредил?
— Поопасился, стало быть.
— Поопасился! вот я ему покажу: «поопасился»! Вызвать его из Москвы, и как явится — сейчас же в рекрутское присутствие и лоб забрить! «Поопасился»!
Хотя крепостное право было уже на исходе, но еще существовало. Не раз случалось Антону Васильеву выслушивать от барыни самые своеобразные приказания, но настоящее ее решение было до того неожиданно, что даже и ему сделалось не совсем ловко. Прозвище «сума переметная» невольно ему при этом вспомнилось. Иван Михайлов был мужик обстоятельный, об котором и в голову не могло прийти, чтобы над ним могла стрястись какая-нибудь беда. Сверх того, это был его приятель душевный и кум — и вдруг его в солдаты, ради того только, что он, Антон Васильев, как сума переметная, не сумел язык за зубами попридержать!
— Простите… Ивана-то Михайлыча! — заступился было он.
— Ступай… — потатчик. — прикрикнула на него Арина Петровна, но таким голосом, что он и не подумал упорствовать в дальнейшей защите Ивана Михайлова.
Но прежде, нежели продолжать мой рассказ, я попрошу читателя поближе познакомиться с Ариной Петровной Головлевой и семейным ее положением.
***
Арина Петровна — женщина лет шестидесяти, но еще бодрая и привыкшая жить на всей своей воле. Держит она себя грозно: единолично и бесконтрольно управляет обширным головлевским имением, живет уединенно, расчетливо, почти скупо, с соседями дружбы не водит, местным властям доброхотствует, а от детей требует, чтоб они были в таком у нее послушании, чтобы при каждом поступке спрашивали себя: что-то об этом маменька скажет? Вообще имеет характер самостоятельный, непреклонный и отчасти строптивый, чему, впрочем, немало способствует и то, что во всем головлевском семействе нет ни одного человека. со стороны которого она могла бы встретить себе противодействие. Муж у нее — человек легкомысленный и пьяненький (Арина Петровна охотно говорит об себе, что она — ни вдова, ни мужняя жена); дети частью служат в Петербурге, частью — пошли в отца и, в качестве «постылых», не допускаются ни до каких семейных дел. При этих условиях Арина Петровна рано почувствовала себя одинокою, так что, говоря по правде, даже от семейной жизни совсем отвыкла, хотя слово «семья» не сходит с ее языка и, по наружности, всеми ее действиями исключительно руководят непрестанные заботы об устройстве семейных дел.
Глава семейства, Владимир Михайлыч Головлев, еще смолоду был известен своим безалаберным и озорным характером, и для Арины Петровны, всегда отличавшейся серьезностью и деловитостью, никогда ничего симпатичного не представлял. Он вел жизнь праздную и бездельную, чаще всего запирался у себя в кабинете, подражал пению скворцов, петухов и т. д. и занимался сочинением так называемых «вольных стихов». В минуты откровенных излияний он хвастался тем, что был другом Баркова и что последний будто 6ы даже благословил его на одре смерти. Арина Петровна сразу не залюбила стихов своего мужа, называла их паскудством и паясничаньем, а так как Владимир Михайлыч собственно для того и женился, чтобы иметь всегда под рукой слушателя для своих стихов, то понятно, что размолвки не заставили долго ждать себя. Постепенно разрастаясь и ожесточаясь, размолвки эти кончились, со стороны жены, полным и презрительным равнодушием к мужу-шуту, со стороны мужа — искреннею ненавистью к жене, ненавистью, в которую, однако ж, входила значительная доля трусости. Муж называл жену «ведьмою» и «чертом», жена называла мужа — «ветряною мельницей» и «бесструнной балалайкой». Находясь в таких отношениях, они пользовались совместною жизнью в продолжение с лишком сорока лет, и никогда ни тому, ни другой не приходило в голову, чтобы подобная жизнь заключала в себе что-либо противоестественное. С течением времени озорливость Владимира Михайлыча не только не уменьшилась, но даже приобрела еще более злостный характер. Независимо от стихотворных упражнений в барковском духе, он начал попивать и охотно подкарауливал в коридоре горничных девок. Сначала Арина Петровна отнеслась к этому новому занятию своего мужа брезгливо и даже с волнением (в котором, однако ж, больше играла роль привычка властности, нежели прямая ревность), но потом махнула рукой и наблюдала только за тем, чтоб девки-поганки не носили барину ерофеича. С тех пор, сказавши себе раз навсегда, что муж ей не товарищ, она все внимание свое устремила исключительно на один предмет: на округление головлевского имения, и действительно, в течение сорокалетней супружеской жизни, успела удесятерить свое состояние. С изумительным терпением и зоркостью подкарауливала она дальние и ближние деревни, разузнавала по секрету об отношениях их владельцев к опекунскому совету и всегда, как снег на голову, являлась на аукционах. В круговороте этой фанатической погони за благоприобретением Владимир Михайлыч все дальше и дальше уходил на задний план, а наконец и совсем одичал. В минуту, когда начинается этот рассказ, это был уже дряхлый старик, который почти не оставлял постели, а ежели изредка и выходил из спальной, то единственно для того, чтоб просунуть голову в полурастворенную дверь жениной комнаты, крикнуть: «Черт!» — и опять скрыться.
Немного более счастлива была Арина Петровна и в детях. У нее была слишком независимая, так сказать, холостая натура, чтобы она могла видеть в детях что-нибудь, кроме лишней обузы. Она только тогда дышала свободно, когда была одна со своими счетами и хозяйственными предприятиями, когда никто не мешал ее деловым разговорам с бурмистрами, старостами, ключницами и т. д. В ее глазах дети были одною из тех фаталистических жизненных обстановок, против совокупности которых она не считала себя вправе протестовать, но которые тем не менее не затрогивали ни одной струны ее внутреннего существа, всецело отдавшегося бесчисленным подробностям жизнестроительства. Детей было четверо: три сына и дочь. О старшем ныне и об дочери она даже говорить не любила; к младшему сыну была более или менее равнодушна и только среднего, Порфишу, не то чтоб любила, а словно побаивалась.
Степан Владимирыч, старший сын, об котором преимущественно идет речь в настоящем рассказе, слыл в семействе под именем Степки-балбеса и Степки-озорника. Он очень рано попал в число «постылых» и с детских лет играл в доме роль не то парии, не то шута. К несчастию, это был даровитый малый, слишком охотно и быстро воспринимавший впечатления, которые вырабатывала окружающая среда. От отца он перенял неистощимую проказливость, от матери — способность быстро угадывать слабые стороны людей. Благодаря первому качеству, он скоро сделался любимцем отца, что еще больше усилило нелюбовь к нему матери. Часто, во время отлучек Арины Петровны по хозяйству, отец и подросток-сын удалялись в кабинет, украшенный портретом Баркова, читали стихи вольного содержания и судачили, причем в особенности доставалось «ведьме», то есть Арине Петровне. Но «ведьма» словно чутьем угадывала их занятия; неслышно подъезжала она к крыльцу, подходила на цыпочках к кабинетной двери и подслушивала веселые речи. Затем следовало немедленное и жестокое избиение Степки-балбеса. Но Степка не унимался; он был нечувствителен ни к побоям, ни к увещаниям и через полчаса опять принимался куролесить. То косынку у девки Анютки изрежет в куски, то сонной Васютке мух в рот напустит, то заберется на кухню и стянет там пирог (Арина Петровна, из экономии, держала детей впроголодь), который, впрочем, тут же разделит с братьями.
— Убить тебя надо! — постоянно твердила ему Арина Петровна, — убью — и не отвечу! И царь меня не накажет за это!
Такое постоянное принижение, встречая почву мягкую, легко забывающую, не прошло даром. Оно имело в результате не озлобление, не протест, а образовало характер рабский, повадливый до буффонства, не знающий чувства меры и лишенный всякой предусмотрительности. Такие личности охотно поддаются всякому влиянию и могут сделаться чем угодно: пропойцами, попрошайками, шутами и даже преступниками.
Двадцати лет, Степан Головлев кончил курс в одной из московских гимназий и поступил в университет. Но студенчество его было горькое. Во-первых, мать давала ему денег ровно столько, сколько требовалось, чтоб не пропасть с голода; во-вторых, в нем не оказывалось ни малейшего позыва к труду, а взамен того гнездилась проклятая талантливость, выражавшаяся преимущественно в способности к передразниванью; в-третьих, он постоянно страдал потребностью общества и ни на минуту не мог оставаться наедине с самим собой. Поэтому он остановился на легкой роли приживальщика и pique-assiette\'а
[1] и, благодаря своей податливости на всякую штуку, скоро сделался фаворитом богатеньких студентов. Но богатенькие, допуская его в свою среду, все-таки разумели, что он им не пара, что он только шут, и в этом именно смысле установилась его репутация. Ставши однажды на эту почву, он естественно тяготел все ниже и ниже, так что к концу 4-го курса вышутился окончательно. Тем не меньше, благодаря способности быстро схватывать и запоминать слышанное, он выдержал экзамен с успехом и получил степень кандидата.
Когда он явился к матери с дипломом, Арина Петровна только пожала плечами и промолвила: дивлюсь! Затем, продержав с месяц в деревне, отправила его в Петербург, назначив на прожиток по сту рублей ассигнациями в месяц. Начались скитания по департаментам и канцеляриям. Протекции у него не было, охоты пробить дорогу личным трудом — никакой. Праздная мысль молодого человека до того отвыкла сосредоточиваться, что даже бюрократические испытания, вроде докладных записок и экстрактов из дел, оказывались для нее непосильными. Четыре года бился Головлев в Петербурге и наконец должен был сказать себе, что надежда устроиться когда-нибудь выше канцелярского чиновника для него не существует. В ответ на его сетования Арина Петровна написала грозное письмо, начинавшееся словами: «я зараньше в сем была уверена» и кончавшееся приказанием явиться в Москву. Там, в совете излюбленных крестьян, было решено определить Степку-балбеса в надворный суд, поручив его надзору подьячего, который исстари ходатайствовал по головлевским делам. Что делал и как вел себя Степан Владимирыч в надворном суде — неизвестно, но через три года его уж там не было. Тогда Арина Петровна решилась на крайнюю меру: она «выбросила сыну кусок», который, впрочем, в то же время должен был изображать собою и «родительское благословение». Кусок этот состоял из дома в Москве, за который Арина Петровна заплатила двенадцать тысяч рублей.
В первый раз в жизни Степан Головлев вздохнул свободно. Дом обещал давать тысячу рублей серебром дохода, и сравнительно с прежним эта сумма представлялась ему чем-то вроде заправского благосостояния. Он с увлечением поцеловал у маменьки ручку («то-то же, смотри у меня, балбес! не жди больше ничего!» — молвила при этом Арина Петровна) и обещал оправдать оказанную ему милость. Но, увы! он так мало привык обращаться с деньгами, так нелепо понимал размеры действительной жизни, что сказочной годовой тысячи рублей достало очень ненадолго. В какие-нибудь четыре-пять лет он прогорел окончательно и был рад-радехонек поступить, в качестве заместителя, в ополчение, которое в это время формировалось. Ополчение, впрочем, дошло только до Харькова, как был заключен мир, и Головлев опять вернулся в Москву. Его дом был уже в это время продан. На нем был ополченский мундир, довольно, однако ж, потертый, на ногах — сапоги навыпуск и в кармане — сто рублей денег. С этим капиталом он поднялся было на спекуляцию, то есть стал играть в карты, и невдолге проиграл все. Тогда он принялся ходить по зажиточным крестьянам матери, жившим в Москве своим хозяйством; у кого обедал, у кого выпрашивал четвертку табаку, у кого по мелочи занимал. Но, наконец, наступила минута, когда он, так сказать, очутился лицом к лицу с глухой стеной. Ему было уже под сорок, и он вынужден был сознаться, что дальнейшее бродячее существование для него не по силам. Оставался один путь — в Головлево.
После Степана Владимирыча, старшим членом головлевского семейства была дочь, Анна Владимировна, о которой Арина Петровна тоже не любила говорить.
Дело в том, что на Аннушку Арина Петровна имела виды, а Аннушка не только не оправдала ее надежд, но вместо того на весь уезд учинила скандал. Когда дочь вышла из института, Арина Петровна поселила ее в деревне, в чаянье сделать из нее дарового домашнего секретаря и бухгалтера, а вместо того Аннушка, в одну прекрасную ночь, бежала из Головлева с корнетом Улановым и повенчалась с ним.
— Так, без родительского благословения, как собаки, и повенчались!сетовала по этому случаю Арина Петровна. — Да хорошо еще, что кругом налоя-то муженек обвел! Другой бы попользовался — да и был таков! Ищи его потом да свищи!
И с дочерью Арина Петровна поступила столь же решительно, как и с постылым сыном: взяла и «выбросила ей кусок». Она отделила ей капитал в пять тысяч и деревнюшку в тридцать душ с упалою усадьбой, в которой изо всех окон дуло и не было ни одной живой половицы. Года через два молодые капитал прожили, и корнет неизвестно куда бежал, оставив Анну Владимировну с двумя дочерьми-близнецами: Аннинькой и Любинькой. Затем и сама Анна Владимировна через три месяца скончалась, и Арина Петровна волей-неволей должна была приютить круглых сирот у себя. Что она и исполнила, поместив малюток во флигеле и приставив к ним кривую старуху Палашку.
— У бога милостей много, — говорила она при этом, — сиротки хлеба не бог знает что съедят, а мне на старости лет — утешение! Одну дочку бог взял — двух дал!
И в то же время писала к сыну Порфирию Владимирычу: «Как жила твоя сестрица беспутно, так и умерла, покинув мне на шею своих двух щенков…»
Вообще, как ни циничным может показаться это замечание, но справедливость требует сознаться, что оба эти случая, по поводу которых произошло «выбрасывание кусков», не только не произвели ущерба в финансах Арины Петровны, но косвенным образом даже способствовали округлению головлевского имения, сокращая число пайщиков в нем. Ибо Арина Петровна была женщина строгих правил и, раз «выбросивши кусок», уже считала поконченными все свои обязанности относительно постылых детей. Даже при мысли о сиротах-внучках ей никогда не представлялось, что со временем придется что-нибудь уделить им. Она старалась только как можно больше выжать из маленького имения, отделенного покойной Анне Владимировне, и откладывать выжатое в опекунский совет. Причем говорила:
— Вот и для сирот денежки прикапливаю, а что они прокормлением да уходом стоят — ничего уж с них не беру! За мою хлеб-соль, видно, бог мне заплатит!
Наконец младшие дети, Порфирий и Павел Владимирычи, находились на службе в Петербурге: первый — по гражданской части, второй — по военной. Порфирий был женат, Павел — холостой.
Порфирий Владимирыч известен был в семействе под тремя именами: Иудушки, кровопивушки и откровенного мальчика, каковые прозвища еще в детстве были ему даны Степкой-балбесом. С младенческих лет любил он приласкаться к милому другу маменьке, украдкой поцеловать ее в плечико, а иногда и слегка понаушничать. Неслышно отворит, бывало, дверь маменькиной комнаты, неслышно прокрадется в уголок, сядет и, словно очарованный, не сводит глаз с маменьки, покуда она пишет или возится со счетами. Но Арина Петровна уже и тогда с какою-то подозрительностью относилась к этим сыновним заискиваньям. И тогда этот пристально устремленный на нее взгляд казался ей загадочным, и тогда она не могла определить себе, что именно он источает из себя: яд или сыновнюю почтительность.
— И сама понять не могу, что у него за глаза такие, — рассуждала она иногда сама с собою, — взглянет — ну, словно вот петлю закидывает. Так вот и поливает ядом, так и подманивает!
И припомнились ей при этом многознаменательные подробности того времени, когда она еще была «тяжела» Порфишей. Жил у них тогда в доме некоторый благочестивый и прозорливый старик, которого называли Порфишей-блаженненьким и к которому она всегда обращалась, когда желала что-либо провидеть в будущем. И вот этот-то самый старец, когда она спросила его, скоро ли последуют роды и кого-то бог даст ей, сына или дочь — ничего прямо ей не ответил, но три раза прокричал петухом и вслед за тем пробормотал: