— Ты имеешь в виду трансвеститов?

— Полагаю, так их называют, да, — сказал Золтан. — Я сфотографировал объект до и после перевоплощения.

И как же теперь преподнести полученную информацию Марджори? Мэгги была в замешательстве. Набравшись смелости, она набрала записанный на голубом листке номер и несколько раз мысленно повторила заготовленную речь, пока шли гудки.

— Алло, — отрывисто произнесла Марджори. На заднем фоне слышался оглушительный собачий лай.

— Марджори? Это Пандора.

— А, здравствуйте. Есть новости?

— Боюсь, это не телефонный разговор. Вы не могли бы еще раз приехать в Лондон, чтобы обсудить все лично?

— Да, полагаю, могла бы. Но все же — да или нет?

— Скажем так: ситуация несколько необычная.

Между тем «Детективное агентство Пандоры» приобрело новую клиентку — робкую, похожую на мышку молодую девушку, работавшую в булочной на углу, — для этого магазина Эсмеральда шила фартуки.

— Не уверена, что у меня хватит денег, — сказала девушка, боязливо оглядываясь по сторонам, впечатленная неброской элегантностью интерьера. Эсмеральда принесла чашку кофе с диетическим печеньем и стала усердно подмигивать Мэгги из-за спины посетительницы.

— Мы обязательно что-нибудь придумаем, — успокоила клиентку Мэгги. — У нас специальные расценки для людей, живущих по соседству.

Луиза объяснила, что встречается с молодым человеком, работающим в агентстве недвижимости, в конце улицы. Они «гуляют» — Мэгги вспомнила, как презрительно фыркал Джереми, услышав подобное выражение, — уже два с половиной года. Точнее, два года, один месяц и десять дней. Луиза так хорошо это помнила, потому что познакомилась со своим возлюбленным в День святого Валентина. Бен всегда очень внимателен к ней, они каждый день встречаются в пабе после работы, но по выходным он уезжает в Ричмонд, домой, к матери — по крайней мере так он говорит — и ни разу не пригласил ее, не познакомил с семьей. Луиза стала подозревать, что его намерения несерьезны.

Мэгги записала все подробности на отдельном листе голубой бумаги и пообещала Луизе:

— Мы расследуем ваше дело, как только наш детектив вернется с задания в Суссексе.

Луиза ушла с выражением явного облегчения на лице. На прощание Эсмеральда ободряюще потрепала ее по руке и попросила не беспокоиться.

— Донна Маргарида, у нас уже две клиентки! — ликующе воскликнула она, едва успев закрыть дверь.

На следующий день приехала взбудораженная Марджори. Эсмеральда усадила ее на диван и предложила джин с тоником. Мэгги, стараясь быть как можно деликатнее, изложила основную суть добытых Золтаном сведений, показала фотографии — они, кстати, удивительно хорошо вышли. Однако Мэгги оказалась не готова к настолько бурной реакции: Марджори рыдала, топала ногами и громко ругалась, потом, вконец вымотавшись, откинулась на спинку дивана, закрыла глаза и впала в оцепенение. Эсмеральда долила ей в стакан джина с тоником.

— Я бы на вашем месте, — посоветовала Мэгги, — поговорила с мужем. Вероятно, у него что-то вроде кризиса среднего возраста. Возможно, ему потребуется помощь психолога… или психиатра.

Марджори мгновенно распахнула глаза:

— Какой еще, к черту, психиатр! Что ему действительно не помешает, так это хороший пинок под зад!

Она ушла, хлопнув дверью. Эсмеральда порадовалась первой выручке, а Мэгги недоумевала: можно ли считать первое расследование успешным? Впрочем, у нее не было времени на длительные размышления — в тот же день в агентство пришли еще две клиентки.

Очень скоро Мэгги сделала открытие — Лондон полон обманутых жен и обиженных любовниц. За два месяца с момента открытия агентства им ни разу не пришлось возвращать деньги — подозрения неизменно подтверждались. Повезло лишь маленькой Луизе. Бен действительно ездил в Ричмонд навещать маму — старушка страдала болезнью Альцгеймера, а старшая сестра Бена ухаживала за ней. Вероятно, он просто не решался рассказать об этом Луизе. Пару месяцев после раскрытия этой тайны в «Детективное агентство Пандоры» каждый день бесплатно доставляли горячие круассаны.

Для многих клиенток Мэгги стала подругой и главной советчицей. В конце концов, она ведь сумела пережить измену мужа, обрести свое новое «я» и теперь делилась опытом с несчастными женщинами, страстно желавшими вернуть заблудшего возлюбленного или поймать в сети нового. По субботам, когда агентство было закрыто, Мэгги водила их по магазинам, уделяя особое внимание отделам белья крупных универмагов, а также к парикмахеру — почти такому же искусному, как тот молодой человек в Париже, у площади Согласия. В особо тяжелых случаях Мэгги отправляла клиентку в салон красоты — сделать массаж лица и омолаживающую маску.

Самым успешным ее проектом стала Евангелина. Эта длинноногая американка из Бостона вышла замуж за лондонского банкира. Ей, дочери священника, и в голову не приходило, что мужья в принципе могут изменять женам. Известие об интрижке супруга стало для нее настоящим шоком.

Мэгги решительно взялась за перевоспитание клиентки. Евангелина, как выяснилось, предпочитала белье из белого хлопка, в особенности спортивные бюстгальтеры — чтобы внушительных размеров бюст не доставлял хлопот при беге. Как и все американки, она ненавидела растительность на коже и каждый день брила ноги и кое-какие другие места электробритвой. Мэгги объяснила ей, что от этого кожа становится щетинистой и колючей, и отвела Евангелину в салон красоты, где над ней как следует поработали. А потом они отправились в турне по эксклюзивным отделам белья. Мэгги строго-настрого запретила Евангелине ходить по утрам в магазин в кроссовках и спортивном костюме. Ведь, как говорила Коко Шанель, нужно постоянно стремиться выглядеть как можно лучше, ибо ты никогда не знаешь, где встретишь свою судьбу.

По настоянию Мэгги Евангелина записалась на курсы кулинарии, покорно пошла на крикетный матч, от корки до корки прочла «Танец под музыку времен» и регулярно обсуждала вопросы о событиях в мире и о смысле жизни. В квартире Евангелины в Челси по рекомендации Мэгги были поставлены настольные светильники с розовыми лампочками, на каждую из которых положили маленькое терракотовое колечко, сбрызнутое ароматическим маслом с запахом туберозы.

Спортивные костюмы с кроссовками навсегда ушли в прошлое — теперь вместо утреннего бега Евангелина занималась йогой у себя дома, в шелковых индийских брюках, а кашемировые свитера обтягивали ее роскошную грудь. Мэгги предложила ей носить браслеты, которые бы игриво звенели при каждом взмахе. Она стала для Евангелины настоящим Пигмалионом, полностью превратив ее в женщину, которой бы непременно восхитился Джереми. Напоследок, неожиданно вспомнив еще кое о чем, Мэгги купила в подарок американке книгу о любовных искусствах Востока.

Постепенно «Детективное агентство Пандоры» стало пользоваться небывалым успехом. Отпала необходимость в рекламе — информация об их услугах передавалась из уст в уста. Золтан стал жаловаться на перегруженность и передавать часть своих полномочий Симоне, а той, хоть и с трудом, пришлось-таки научиться быть менее заметной и сливаться с толпой.

Однажды вечером, на следующий день после Пасхи, Эсмеральда крадучись вошла к сидевшей за письменным столом Мэгги и прикрыла за собой дверь.

— Донна Маргарида, — произнесла она громким шепотом, — к нам мужчина! — Удалилась и вернулась вновь, сопровождая мужчину в твидовом пиджаке и вельветовых брюках. Волосы у него топорщились — по-видимому, он только что снял шляпу. Посетитель испуганно оглянулся, но дверь безжалостно захлопнулась за его спиной. Он попытался пригладить волосы сильными короткими пальцами, но почти безуспешно. И вообще, был весь какой-то помятый и неаккуратный — галстук свисал набок, голубая джинсовая рубашка почти вылезла из-под ремня.

— О mon Dieul[152] — произнес мужчина, увидев Мэгги. — этого не может быть. C\'est une erreur. Я совершил ошибку. — Он подошел к ней, взял ее руку и наклонился, почти касаясь руки губами. — Никогда не думал, что увижу вас снова. — Это был Люк де Боскьер.

— Садитесь, пожалуйста. — Мэгги заулыбалась — она была несказанно рада видеть его. — И расскажите мне, в чем ваша ошибка.

— О, Шуман! — уловил звуки музыки Люк, присаживаясь на край кресла. — Никогда раньше не бывал в таких агентствах. Я не этого ожидал. И уж точно не думал, что встречу здесь вас. — Он опять стал оглядываться на дверь. — Не хочу больше отнимать у вас время. Я…

Тут вошла Эсмеральда с подносом, на котором стояла бутылка бордо из запасов Джереми и два высоких фужера.

— О, «Шато Пальмер»! — удивился гость, немного успокаиваясь. — Тысяча девятьсот шестьдесят первый год. C\'est magnifique![153]

— Давайте выпьем за ошибку, — предложила Мэгги.

— Значит, вот и разгадка. Импорт-экспорт. Вы и есть Пандора! — воскликнул Люк. Смакуя вино, он непрестанно улыбался и пожирал Мэгги глазами, с интересом наблюдая ее в непривычной роли.

— Как поживает Аттила? — поинтересовалась она. Люк просиял:

— О, Аттила пользуется большим успехом! У него и моей призовой свиноматки уже полно поросят. — Он поболтал в фужере вино и понюхал его. — Прошлым вечером я встретил за ужином Евангелину, и она порекомендовала мне обратиться к вам. То есть я, конечно, не предполагал, что Пандорой окажетесь вы…

Мэгги ободряюще улыбнулась:

— Раз уж вы все равно здесь, может, расскажете о своей проблеме?

— Я пришел из-за жены. — Люк откинулся на спинку кресла с фужером в руке. — Но так странно рассказывать вам об этом… Евангелина утверждала, будто вы лучшая, самая лучшая… — неуверенно добавил он.

— Вы ведь говорили, что женаты более двадцати лет? — уточнила Мэгги. Теперь у нее были все нужные бланки. Она сидела перед Люком с ручкой наготове, выпрямив спину и стараясь держаться уверенно.

— Двадцать три года, — уточнил Люк де Боскьер.

— И вы подозреваете, — она не смогла придумать иной формулировки, — что жена вам неверна?

— Моя жена англичанка, — ответил он, — но мы живем во Франции. Как я говорил вам, у меня небольшой замок в Дордони.

И опять Мэгги безуспешно пыталась представить небольшой замок.

— Но у нас также есть квартира в Лондоне. Вероятно, это моя ошибка.

«Еще одна ошибка?» — мысленно удивилась Мэгги. Люк продолжил:

— Потому что моя жена… знаете, она скучает по Англии, по своим друзьям и подолгу бывает в Лондоне. В последнее время она находилась там практически постоянно.

— Но это само по себе… — успокаивающе начала Мэгги.

— Что ж… — Люк, похоже, смутился. — Она больше не хочет заниматься со мной любовью. Merde, c\'est vachement difficile![154] Мне так трудно говорить об этом… с вами. Особенно с вами.

— Но ведь этому могут быть разные причины, — намекнула она. Люк взглянул на нее с неподдельным изумлением. По-видимому, он был уверен, что лишь наличие другого мужчины могло отвратить его жену от наслаждений на супружеском ложе.

— И еще эти телефонные звонки. Кто-то постоянно вешает трубку, когда я отвечаю.

— Понятно, — сказала Мэгги. — Что ж… знаете, может оказаться, вы волнуетесь напрасно. Я пошлю Золтана разузнать. Назовите, пожалуйста, ее адрес. — Люк продиктовал адрес в Найтсбридже.[155] — Ваша жена сейчас дома?

— Да, и я тоже, но я могу переехать в отель на время расследования. Скажу ей, что возвращаюсь в Дордонь, наблюдать за прививкой растений. — Люк сделал большой глоток. — Никогда бы не подумал, что я на такое способен. — Он казался столь жалким и несчастным, что Мэгги захотелось протянуть руку и погладить его, но она сдержала порыв. — Видите ли, — добавил Люк де Боскьер, — я из тех людей, кто любит всем сердцем. Я хочу делить с любимой женщиной всю свою жизнь. У меня никогда не было от нее никаких секретов, и я всецело доверял ей. Я не признаю половинчатости ни в чем. Просто не могу по-другому. Наверное, я старомодный, naif? — спросил он, глядя с мольбой на Мэгги.

— Нет, нет, что вы, — ласково произнесла она, — совсем нет. Я сама такая же… По-моему, только так и можно любить…

В его глазах промелькнуло удивление.

— Значит, вы согласны?

— Целиком и полностью, — с готовностью подтвердила Мэгги, в ее голосе появились страстные интонации. — Я сама всю жизнь любила одного мужчину и полностью ему доверяла. По-другому никак не могла.

— Вашего мужа? — спросил он.

— Да. Я была замужем двадцать пять лет, — сказала Мэгги и, к ужасу своему, разрыдалась.

Люк вскочил.

— О, Пандора! — воскликнул он, вытаскивая из кармана измятый носовой платок. — О, je vous supplie![156] — Он сильной рукой взял ее за плечо.

Вошла Эсмеральда с подносом, на котором лежало нечто похожее на свежеиспеченные слоеные пирожки.

— Донна Маргарида! — закричала она, сунула поднос гостю и обняла дрожащую Мэгги.

Люк стоял в полной растерянности, неловко держа поднос, пока Мэгги не совладала с собой.

— Простите, — сказала она, — обычно я так себя не веду. — Улыбнулась ему сквозь слезы, а потом не выдержала и расхохоталась — очень уж нелепо он смотрелся с подносом. Вскоре к ней присоединились и Люк с Эсмеральдой. Должно быть, они громко смеялись, потому что Золтан заглянул в дверь — узнать, из-за чего шум.

— Ой, Золтан, ты только посмотри, кто здесь! — сказала Мэгги.

Венгр крепко пожал руку Люку. Эсмеральда взяла поднос, раздала пирожки, и собравшиеся дружно стали жевать, встав в круг.

Мэгги возобновила беседу:

— Мы сейчас же приступим к работе, только скажите, пожалуйста, как зовут вашу жену. — Она уселась за стол и взяла ручку.

— Мою жену зовут Лавиния, — произнес Люк де Боскьер.

Золтану потребовалось совсем немного времени, чтобы становить — у супругов де Боскьер не все ладно. Как только Люк уехал, к его жене пришел гость — смуглый, мускулистый молодой человек лет тридцати пяти. Золтан проследовал за ним до его квартиры в Эрлз-Корте,[157] а на следующее утро — на работу, в коммерческий банк в Сити. Симона разговорила парня в баре во время обеда. Он намекал на связь с англичанкой старше его по возрасту, но, похоже, совсем не собирался ограничиваться одним романом. Когда было сделано несколько изобличающих Лавинию фотографий, назначили встречу с Люком де Боскьером.

Золтан был в ударе — сыщик-профессионал до мозга костей.

— Объект вернулся домой в девятнадцать часов. Полчаса спустя молодой итальянский банкир по имени Энрико Мороцци позвонил ей в дверь, и она впустила его. Из квартиры запахло едой, а потом погас свет. Энрико Мороцци вернулся в свое жилище в Эрлз-Корте в два часа ночи.

Люку показали фотографии Энрико Мороцци у дверей Лавинии. Даже Мэгги, любившей итальянцев, он показался немного вульгарным.

— Quel mauvais gout![158] — мрачно сказал Люк. Затем ему показали фотографии парочки в маленьком итальянском ресторанчике в Сохо.[159] Они держались за руки, и выражение лица Лавинии было весьма красноречивым. Мэгги долго смотрела на эту фотографию. Однако ее волновало не выражение лица объекта, а цвет волос: длинные волнистые волосы Лавинии де Боскьер были рыжими…

Эсмеральда и Мэгги с сочувствующим видом помогли Люку надеть пальто. Симона стояла рядом, с чеком в руках. Золтан кивнул с торжественным выражением лица, обычно приберегаемым для высокопоставленных особ. До дверей его провожали все сотрудники агентства.

— Мне так жаль, — сказала Мэгги, глядя вслед спускавшемуся по лестнице Люку.

Внезапно он бегом взлетел наверх и взял ее за руку:

— Вы так добры, Пандора. Определенно судьба уготовила мне встречу с вами. Au revoir!

В конце рабочего дня Золтан с Симоной объявили, что идут в кино. Эсмеральда рано удалилась в свою комнату, сказав, что ей нужно шить, — однако через дверь кухни вскоре явственно послышался громкий храп. Мэгги устроилась на диване с чашкой чая и стала смотреть комедийный сериал. Раздался звонок. Она сунула ноги в туфли и пошла к дверям.

— Кто там? — встревоженно спросила она.

— Пандора, это я, Люк. — Он стоял на пороге с бутылкой шампанского «Вдова Клико» под мышкой и с огромным букетом цветов в руке. — Вы еще здесь… Слава Богу!

Он выяснил отношения с женой. Попросил развода и не встретил возражений с ее стороны. Их брак распался, по сути, уже давно. Люк был не в силах сразу вернуться в отель. Хотел поблагодарить Мэгги за помощь, за то, что поспособствовала его освобождению. Он, конечно, понимает — это ужасная наглость с его стороны, но не будет ли она так любезна позволить ему побыть с ней хоть часок? Она ведь была так добра к нему…

Потом Мэгги не могла найти объяснений — как вышло, что Люк так и не добрался до своего отеля. Сначала он откупорил шампанское, уселся напротив нее на диване и рассказал всю историю брака с Лавинией.

Лавиния, по его словам, была истинной англичанкой, изящной, как чашка из прозрачного фарфора, с белой кожей и густой гривой темно-рыжих волос. Она будто сошла с полотен прерафаэлитов.[160] При встрече Лавиния показалась ему русалкой, нежным, мелодичным голосом взывавшей к нему из морских волн.

Привезя ее в свой маленький замок в Дордони, Люк чувствовал себя избранным, и, будучи, по своему собственному мнению, неуклюжим медведем, все время боялся повредить это неземное волшебное существо, прижимая его к своему сердцу. У них родился сын — точная копия матери. Иногда Люку казалось, что они оба смотрят на него, простого провинциала, свысока. Все его предки — родословная насчитывала уже девять веков — жили там, на плодородных землях Дордони. Конечно, он был rustique,[161] прост и безыскусен. Может, он сам виноват в том, что жена находила его insortable?[162] Ему не хватало воспитанности, изящества, умения вести себя в обществе.

Мэгги всем сердцем сочувствовала этому раненому медведю — такому милому, земному, искреннему и непосредственному. Когда бутылка шампанского опустела, она ощутила, как их обоих накрыла волна тепла.

Люк поднял бокал.

— Вы такая красивая женщина, — сказал он и поцеловал ей руку.

Позже Мэгги не помнила, что произошло вслед за этим, но в конечном счете она оказалась в спальне, на ситцевом покрывале, а «раненый мишка» расположился рядом. Мэгги смутно ощущала, что ситуация выходит из-под контроля, однако дурманящее шампанское и волнующее ласковое тепло, исходившее от Люка, заставили ее забыть обо всем. Он обнял ее.

— Знаешь, — тихо сказала она, — я, наверное, уже разучилась заниматься любовью…

— Mon amour,[163] — прошептал он ей на ухо, — это как кататься на велосипеде. Не забывается.

* * *

Наутро Мэгги проснулась одна. Лежа в постели и мысленно перебирая события прошедшей ночи, она залилась краской от сладостных воспоминаний. Тело побаливало от страстных объятий, лицо было немного раздражено от прикосновений щетинистого подбородка. Она вдруг сообразила, что уже довольно поздно, а Эсмеральда так и не принесла ей утренний чай. Зазвонил телефон.

— Алло, кто это?

— Это Евангелина, — прозвучал в трубке восторженный голос. — Хотела сообщить вам, что мы с Сент-Джоном помирились! Он намерен оставить любовницу и попытаться загладить свою вину. Кстати, сегодня ночью мы занимались любовью, и мне еще ни разу в жизни не было так хорошо.

— Как и мне, — сказала Мэгги. Положив трубку, она потянулась за халатом.

Осторожно выйдя из спальни, она поняла, что остальные совладельцы «Детективного агентства Пандоры» были уже давно на ногах. Эсмеральда танцевала вальс с Люком — еще более взъерошенным, чем обычно. Золтан курил и прилежно изображал невозмутимое спокойствие. Симона скакала за спиной у Люка и беспрестанно показывала большой палец, поднятый вверх.

— Я влюблен, — торжественно объявил Люк. — И хочу на вас всех жениться!

Ближайшим же рейсом Люк отбыл во Францию — проконсультироваться с адвокатом. Они с Лавинией поженились в Париже, значит, и разводиться должны были по французским законам. Он обещал вернуться как можно скорее и, прощаясь, три раза взбегал по лестнице поцеловать Мэгги. Настроение у всех было приподнятое. Эсмеральда пела на кухне, Золтан предсказывал солнечную погоду, а Симона периодически восклицала:

— Виват, Мэгги-и!

Явившиеся в то утро со своими проблемами клиенты были весьма озадачены царившей в агентстве атмосферой праздника. Мэгги рассеянно улыбалась обманутым женам, проходившим по гостиной Джереми, и тут же забывала их, как только за ними закрывалась дверь. Эсмеральда подала на обед бакальяу. Единственным человеком, не потерявшим голову, остался Золтан.

Люк каждый день звонил из Дордони. Лавиния тоже была там — собирала вещи. К счастью, теперь у Люка была Мэгги — ведь так больно делить вещи, в которых заключена память о целой жизни. Приходилось разбираться, какая книга принадлежала ему, какой компакт-диск — жене. Полотенца с ее инициалами достались ей, а ему — антикварная скоба для очистки обуви, стоявшая у входа в дом. Впрочем, Лавиния не возражала против того, чтобы он оставил себе всю коллекцию классической музыки и содержимое винного погреба.

Адвокат готовил документы. Люк намеревался отдать Лавинии столько денег, сколько она захочет, и еще оставить квартиру в Лондоне. У него возникли проблемы в отношениях с сыном. Хотя мальчик уже вырос и учится в Экс-ан-Провансе,[164] он, конечно же, очень расстроился. Люк не хотел вдаваться в подробности, но, судя по всему, сын принял сторону матери. Люк обещал скоро вернуться, говорил, что скучает по всей компании, и без конца повторял, как любит свою Пандору.

* * *

Наконец Люк сообщил, что прилетает в 13.45 рейсом авиакомпании «Эр Франс» из Парижа. Мэгги стояла у барьера, наблюдая, как из дверей высыпали люди, тащившие чемоданы на колесах. Любящие бабушки и дедушки встречали внуков и их матерей, влюбленные радостно обнимались, бизнесмены молча подходили к своим водителям, которые стояли, выстроившись в ряд, как хористы в опере, и держали таблички с именами.

Каждый раз, когда открывались двери, у Мэгги замирало сердце — желание увидеть Люка было почти невыносимым. Через какое-то время поток прибывших пассажиров иссяк и двери закрылись. Он не прилетел. Естественно, Люк передумал и не прилетел. Все это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Мужчины часто говорят женщинам о любви, но в большинстве случаев их слова ничего не значат — уж Мэгги-то много знала об этом. Пообщавшись за предыдущие месяцы с множеством женщин, она могла уже составлять статистические сводки. Она беззвучно расплакалась от горького разочарования — никогда еще ей не было так мучительно больно.

И в этот миг двери распахнулись — появился Люк, театральным жестом распахивая объятия.

— Mon amour! — закричал он что есть силы.

Мэгги в отсутствие Люка тоже не бездельничала. Она решила снять новую квартиру, в каком-нибудь районе, никак не связанном с их прошлой жизнью. Итак, они начнут новую жизнь в Ноттинг-Хилле; а остальные члены «семьи» останутся в «Детективном агентстве Пандоры», где все будет идти по-прежнему.

Мэгги отвезла Люка на такси в их новый дом, обставленный современной итальянской мебелью в минималистском стиле. Ей захотелось чего-нибудь совершенно нового, не напоминавшего ни о буржуазном комфорте Ледбери, ни о хрустальных люстрах в посольстве, ни о банальной обстановке квартиры Джереми. Люк пришел в восторг и с наслаждением растянулся на низкой кровати, покрытой китайским лаком.

— О, Пандора, — проворковал он, — пожалуйста, иди ко мне скорее…

Падая к нему в объятия, Мэгги невольно обратила внимание на то, что у него дырявый носок. Теперь она будет за ним присматривать…

Они занялись любовью, а потом просто лежали рядом. С чувством глубокого удовлетворения Мэгги подумала: правы те, кто связывает с Францией все, что имеет отношение к сексу.

Люк прижал ее к себе.

— Я так рад, что ты здесь, со мной, — сказал он. — Очень тяжело так круто менять жизнь…

— Знаю, — тихо ответила Мэгги. — Ты рассказал Лавинии обо мне?

— Конечно.

— Назвал мое имя?

— Да. Она сказала, что твоя фамилия ей знакома, но она никогда не слышала, чтобы в твоей семье встречалось имя Пандора.

— Ничего удивительного…

— Но для меня ты всегда останешься Пандорой.

— Она ничего больше обо мне не спрашивала? Не спрашивала, что я за человек? — настойчиво допытывалась Мэгги.

— Нет, но я ей все равно рассказал! Рассказал, какая ты красивая, чувственная, очаровательная, какая нежная и добрая, верная и надежная, ma douce[165] Пандора.

— И это все? Она, должно быть, умирает от желания со мной познакомиться, — холодно ответила Мэгги.

Люк повернулся к ней, желая убедиться, что она просто поддразнивает его.

— Она больше не задавала вопросов?

— Спрашивала, где ты выросла и где училась. Ты же знаешь этих англичан. Всегда хотят знать, в какую ты ходил школу.

Мэгги вспомнила свою темно-красную юбку в складку и кардиган — форму школы для девочек. Она играла в хоккейной команде. Ей всегда было ужасно холодно — и на хоккейной площадке, и в длинных коридорах, по которым ученицы ходили строем, и в классных комнатах, где все боролись за место у батареи. А какой душевный холод исходил от учительниц, увядавших, точно листья на ветвях жизни… И кто только выдумал, будто школьные годы — самые лучшие! Мэгги вдруг поняла, что лишь теперь в первый раз по-настоящему счастлива.

Люк пообещал — они поженятся, как только будет оформлен развод. Устроят скромную свадьбу для самых близких, свидетелями пригласят Эсмеральду, Золтана и Симону. Он надеялся, что его сын тоже приедет.

— Ты должна познакомиться с Джеромом, — повторял он. — Уверен, вы с ним сразу найдете общий язык. Вы ведь оба англичане, в конце-то концов!

Они решили проводить несколько месяцев в году в Лондоне, где Мэгги могла бы следить за работой своего агентства, а Люк — продавать вино. Остальное время они будут жить в его маленьком замке.

— Тебе очень понравится в Дордони, — убеждал он ее, расхаживая по новой гостиной. Ей должен понравиться старый дом, собаки и свиньи. Она вновь увидит Аттилу, а также его растущее семейство. Они будут вместе собирать виноград и отмечать праздник урожая, сидя за длинными столами на свежем воздухе, вместе с рабочими. — Будем есть tripes a la mode ds Caen…[166] — увлеченно говорил Люк.

— Есть требуху? — Тут Мэгги начала колебаться — легкая тень промелькнула на безоблачном небосклоне.

— …и танцевать яву…[167] — Он вдруг замялся. — Ты умеешь танцевать яву?

— Нет. Зато я умею танцевать танго.

Еще он решил, что члены ее семейства смогут приезжать к ним в гости, когда захотят.

Мэгги поняла, что Люк имел в виду не Джима, Сью и племянниц, а Эсмеральду, Золтана и Симону. Теперь, когда рядом с ней появился мужчина, они стали как-то иначе смотреть на нее. И почему женщина всегда более интересна для окружающих, если у нее есть поклонник? Только теперь ей стало ясно, какое жалкое впечатление она производила в роли вдовы, которой к тому же изменял муж. Золтан стал относиться к ней с удвоенным уважением, а Симона взяла в привычку постоянно подмигивать и делать характерный итальянский жест — резкий удар по воздуху ребром ладони, наискосок. Этот жест означал что-то вроде: «Эй, что ты там еще затеваешь, хитрюга?» Эсмеральда тем временем трудилась не покладая рук, производя льняные простыни и полотенца с монограммами. Как когда-то мать Мэгги, она не хотела переступать порог «небольшого замка» с пустыми руками.

Иногда Мэгги с Люком приходили на Эберигстрит пообедать. Он настоял на том, чтобы помогать Эсмеральде на кухне — чистить лук, помешивать что-нибудь в сковороде. Однако через какое-то время они поменялись ролями: Люк стал шеф-поваром, у которого почему-то всегда очень быстро пачкался фартук, а души в нем не чаявшая кухарка была, так сказать, понижена в звании и поставлена за доску для резки. Люк был настоящим джентльменом, в полном смысле этого слова. Только настоящий джентльмен мог проделать подобный маневр, не задев при этом португальскую гордость Эсмеральды.

Дома, в новой квартире, всегда готовил Люк — кулинарные потуги Мэгги были пресечены после первого же воскресного жаркого. Под мелодии Моцарта, вылетавшие из стереоустановки — вклад Люка в обустройство любовного гнездышка, — готовились вкуснейшие блюда, которые мать Мэгги сочла бы «чересчур сложными». Мэгги с тоской подумала — как гордилась бы мама… Подумать только, ее дочь станет французской графиней! С какой важностью она рассказывала бы своим приятельницам про замок Люка, естественно, умалчивая о его размерах!

— О, горе, о, горе, несчастную Лиз похитил коварный французский маркиз! — поддразнивала ее по телефону сестра.

— Он граф, а не маркиз!

— Хоть чести красавица и лишена, теперь говорит по-французски она![168]

— Между прочим, Люк прекрасно владеет английским, — огрызнулась Мэгги.

Однажды, вернувшись из офиса, Мэгги увидела, что Люк установил большой мольберт в том углу комнаты, где удачнее всего падал свет.

— Ты должна снова начать рисовать, — сказал он. — Ты ведь талантливая художница!

Вскоре она написала весьма впечатляющий портрет Люка в стиле Люсьена Фрейда,[169] который показался бы Джереми «безнадежно реалистичным» и не имел ничего общего с его собственным, сдержанным, выполненным тушью портретом, сосланным в кладовую.

В последующие месяцы Люк часто мотался во Францию. Ему нужно было следить за делами и общаться с адвокатом. Мэгги регулярно стояла у барьера в аэропорту, встречая любимого, который неизменно выходил последним.

— Знаешь что? — спросил он в один из таких дней, стиснув ее в объятиях. — На следующей неделе прилетает Джером. Он собирается навестить мать и хочет заодно познакомиться с тобой.

* * *

Рейс, которым должен был прилететь Джером, задержали. Люк и Мэгги бродили по зданию аэропорта и заглядывали в магазины, пытаясь убить время. Люк купил выпуск «Ле Фигаро».

— Жаль, что у нас с тобой не может быть детей, — сказал он.

Мэгги ощутила знакомую тоску, которую всегда вызывала у нее эта тема.

— Да, — ответила она, — очень жаль.

— Он вырос бы настоящим французом, — доверительно добавил Люк. — Джером — хороший парень, сама увидишь, но он типичный англичанин…

В воображении Мэгги маленький Эдвард тоже представлялся ей англичанином — в школьной шапочке и форменном пиджачке, с острыми коленками, выглядывавшими из-под серых шорт; однако спорить все равно не было смысла.

Они стояли у барьера и смотрели, как открывались и закрывались двери, изрыгая пассажиров парижского рейса. Мэгги мгновенно узнала Джерома, стоило тому только показаться в дверях. Подойдя к ним, он улыбнулся, взял руку Мэгги мягкими тонкими пальцами с овальными розовыми ногтями и поднес к губам. Видя перед собой его склоненную голову, она не могла оторвать взгляда от идеально ровного пробора над высоким лбом.

— Что-то ты долго, — сказал Люк, похлопав сына по спине.

Джером взглянул на часы, наклонив их, чтобы не было бликов, — как хорошо ей был знаком этот жест… И усмехнулся уголком рта:

— Что ж, надеюсь, вы не зря меня ждали?

— О да, безусловно, не зря, — ответила Мэгги. Она пропустила мужчин вперед и шла позади, наблюдая, как отец с сыном хлопают друг друга по спине и обмениваются шутливыми ударами кулаков, по-мужски неловко выражая свою любовь, и ей казалось, что у нее вот-вот разорвется сердце.

Сидя между ними на заднем сиденье такси и храня в себе тайну, которую не собиралась открывать ни единой живой душе, Мэгги подумала — в конечном счете, последнее слово все-таки осталось за Джереми.