А она мне:

— Здесь надо подписаться своим настоящим именем. Подписывая эти бумаги, ты связываешь себя законом о государственной тайне и клянешься не разглашать сведения о деятельности этого отдела или правительства ее величества. Даже скрепка, соединяющая эти страницы, — государственная тайна. И подписание этого договора накладывает более серьезные обязательства, чем даже брачные обеты.

— Чарли, я больше дам.

Когда они наконец сели в машину Пойнтона, осенний день подошел к концу и сгущались сумерки. Больше часа они ехали мимо аккуратных рядов пригородных домов, а затем оказались в сельской местности. Маршрут специально пролегал вдали от городов и достопримечательностей.

— Рудокоп на приисках получает пятнадцать долларов в день, — говорю.

Они свернули на проселочную дорогу, переходившую в дорожку, усыпанную гравием. Та вела к большому каменному дому эпохи Регентства или ранней Викторианской эпохи; дом напоминал особняк какого-нибудь аристократа.

А она:

— То есть четыреста пятьдесят долларов в месяц?

— На ближайшие два месяца это твой дом, — сказал Пойнтон, когда они вышли из машины. Достали чемодан Джоша из багажника, и в этот момент открылась парадная дверь.

— Добрый вечер, джентльмены.

— Добрый вечер, мистер Смит, — ответил Пойнтон, повернулся и указал на Джошуа. — Это мистер Джонс. Джонс, Смит будет вашим наставником на первом этапе обучения.

— Ситка Чарли не рудокоп, — говорю я.

Джошу повезло, что он быстро схватывал и запоминал информацию, — в последующие два месяца мистер Смит и трое других наставников провели ему такой интенсивный и подробный инструктаж, что порой кружилась голова. Второго наставника также звали Смит, и тогда-то Джош догадался, что это не просто совпадение.

— У вас в отделе одни Смиты? — спросил он.

Смит улыбнулся.

— Понимаю, Чарли, — говорит она. — Я тебе буду платить семьсот пятьдесят долларов в месяц.

— Кроме вас, мистер Джонс. Не зная наши настоящие имена, вы не сможете их раскрыть.

— Ясно, — ответил Джош. — Но кого-то из вас на самом деле зовут Смит?

Это хорошее жалованье. И я иду работать к ней. Мы поднимаемся по Клондайку, по Бонанзе и Эльдорадо, по Индейской реке, по Серному ручью, добираемся до Канады, поворачиваем назад через водораздел, через Золотое Дно и Золотые Россыпи, возвращаемся в Доусон. Она что-то ищет, не могу понять что. Я озадачен.

— Не думаю, — рассмеялся Смит.

Если первые недели обучения стали испытанием для интеллекта, последние три оказались проверкой физических способностей. Однажды в пять утра Джоша разбудил удар в большой гонг, стоявший у двери его спальни. Спотыкаясь, он бросился к двери, спросонья решив, что в доме начался пожар. На пороге вырисовывался силуэт крупного мускулистого мужчины.

— Что ты ищешь? — спрашиваю.

— Я Смит, — представился он и сунул в руки Джошу сверток с одеждой. — Одевайся. Через десять минут бег по пересеченной местности. Жду в коридоре.

Она смеется.

— Ты ищешь золото?

В свертке оказались старые военные брюки, рубашка и спортивные ботинки. Джош всегда был в хорошей физической форме, но Смит заставлял его тренироваться на пределе сил и даже преодолевать себя. В первое утро Джош мчался за Смитом, который несся впереди с ошеломляющей скоростью. «Он скоро устанет», — подумал Джош, но ошибся. Пока они бежали, Смит, казалось, обладавший безграничной выносливостью и объемом легких, расспрашивал Джоша. Джош отвечал коротко, запыхавшись; из его ответов Смит узнал, что Джош умел плавать, занимался боксом и играл в регби и крикет.

Опять смеется. Потом говорит:

Они вернулись в дом через два часа. Джош валился с ног. Смит вручил ему другой сверток с одеждой и коротко велел:

— Не твое дело, Чарли.

— Прими душ, побрейся и переоденься. Завтрак через пятнадцать минут; затем полчаса отдыха и РБ до обеда. — Смит повернулся и скрылся за дверью в конце коридора.

И я больше не задаю вопросов.

— Что такое РБ? — бросил Джош ему вслед.

У нее есть маленький револьвер; она его носит за поясом. Иногда в пути упражняется в стрельбе. Я смеюсь.

Вскоре он обнаружил, что РБ означало рукопашный бой. Если у Джоша и оставались сомнения по поводу того, чем ему предстоит заниматься на новой работе, те быстро отпали: тренер Смит научил его нескольким способам быстро и бесшумно убивать голыми руками. Джош также узнал, как избежать смерти в бою с противником.

На протяжении всего курса обучения наставники Джоша оценивали его прогресс, но он об этом не догадывался. Мама была бы рада увидеть блестящую характеристику, которую в итоге представили Пойнтону, — в ней говорилось, что Джош готов к отправке на задание. Однако она вряд ли узнала бы в описании своего сына, прочитав последний абзац: «Джонс превосходно владеет всеми техниками боя, как рукопашного, так и с применением оружия, а убийство у него в крови».

— Чего ты смеешься, Чарли? — спрашивает она.

Пойнтон заехал за Джошуа в особняк и отвез его в Лондон. По пути Джош рассказал ему о своем обучении. Уже не в первый раз и не с первым агентом у Пойнтона возникло ощущение, что он отвез в особняк мальчишку, а обратно привез мужчину. Впрочем, это было к лучшему, учитывая, его планы на Джоша.

— Зачем ты играешь этим? — спрашиваю. — Он не годится. Слишком мал. Детская игрушка.

Только вернулись в Доусон, она просит меня достать ей настоящий. Покупаю кольт сорок четвертого калибра; очень тяжелый, но она все время носит его за поясом.

В конторе Пойнтон вручил Джошу стопку документов.

В Доусоне появляется мужчина. Откуда он взялся, не знаю. Знаю только, что он чечако; по-вашему — новичок. Руки нежные, как у нее. Черной работы не знает. Весь нежный. Сперва я подумал: верно, муж. Нет, слишком молод. И спят врозь. На вид ему лет двадцать. Глаза голубые, волосы светлые, усики тоже. Звать Джон Джонс. Может брат? Не знаю. Я больше не задаю вопросов. Только думаю: он не Джон Джонс. Все зовут его мистер Джирвэн. Думаю, что и это тоже не его фамилия. И она не мисс Джирвэн, как ее все называют. Думаю, никто не знает их настоящих имен.

Как-то ночью, в Доусоне, я спал. Он меня будит. Говорит:

— Тут все, что тебе нужно знать о твоей новой личности. Внимательно изучи эти бумаги, запомни все и верни мне утром. Проследи, чтобы в комнате не осталось никаких личных вещей.

— Запрягай собак. Едем.

— Куда вы меня отправите?

Я больше не задаю вопросов; иду, запрягаю собак, и мы трогаем. Идем вниз по Юкону. Время ночное, ноябрь и очень холодно: шестьдесят пять ниже нуля. Она нежная. Он нежный. Мороз жгучий. Они устали, плачут втихомолку. Говорю им: «Лучше остановиться, сделать привал». Но они говорят: «Вперед». Во второй и в третий раз говорю им, что лучше устроить привал и отдохнуть, но они каждый раз говорят: «Вперед». Больше я ничего не говорю. И так все время, изо дня в день. Они очень нежные. Коченеют от холода и совсем замучились. Не привыкли к мокасинам, натирают себе ноги; хромают, шатаются, как пьяные, плачут втихомолку и все твердят: «Вперед! Вперед!»

— Узнаешь завтра. Сегодня позвони родителям и предупреди, что уезжаешь. После отъезда ты не сможешь связаться с ними до окончания задания. Можно будет лишь отправить небольшое сообщение дипломатической почтой через наш контакт в посольстве.

Джош улыбнулся.

Они как сумасшедшие. Все время вперед и вперед. Зачем вперед? Не знаю. Но только вперед. Чего им надо? Не знаю. Только не золота. Золотой горячки нет. И они тратят массу денег. Но я больше не задаю вопросов. Я тоже иду вперед и вперед, потому что я вынослив и мне хорошо платят.

— Мистер Смит об этом говорил, — сказал он, — все три мистера Смита. — Джош постучал по стопке бумаг. — А мне обязательно притворяться кем-то другим?

Мы в городе Серкл. Того, что они ищут, там нет. Ну, думаю, теперь мы отдохнем и дадим отдых собакам. Но мы не отдыхаем — ни одного дня передышки.

Пойнтон улыбнулся, но безрадостно.

— Подымайся, — говорит она ему. — Едем вперед.

— Представь, что некто, мягко говоря, недружелюбно настроенный узнает, кто ты на самом деле. Чтобы надавить на тебя, твоей семье могут угрожать. Это крайне маловероятно, но я считаю, лучше перестраховаться.

И мы едем вперед. Оставляем Юкон. Идем на запад, пересекаем водораздел и спускаемся в край Тананы. Там — новые прииска. Но того, что они ищут, там нет, и мы возвращаемся в Серкл.

Оставшись один в своей комнате и изучив документы, Джош осознал зловещий смысл предостережения Пойнтона. Впервые ему стало одиноко; одиноко и немного страшно. Наутро он отдал Идриту бумаги и поставил на пол чемодан.

Дорога тяжелая. Конец декабря. День короткий. Очень холодно. Как-то утром было семьдесят ниже нуля.

— Все мои вещи, — сказал он. — Нижнее белье, носки, ботинки и все прочее.

— Сегодня лучше не ездить, — говорю я. — Ледяной воздух попадет в легкие и обожжет их, будет скверный кашель, а весной того и гляди — воспаление.

Пойнтон указал ему на стул и начал расспрашивать по информации, содержавшейся в документах. Удовлетворившись ответами, подошел к сейфу, убрал в него бумаги и достал другой пакет, меньшего размера.

Но они — чечако. Ничего не смыслят в переходах. Похожи на мертвецов от усталости, но говорят:

— Здесь твой паспорт, банковская книжка, немного наличных денег, чтобы хватило на первоначальные нужды. По мере необходимости сможешь снимать больше денег в банке. Отплываешь сегодня. Осталось лишь рассказать, куда и в чем состоит задание.

— Вперед!

Пойнтон указал на чемодан, стоявший у стола.

И мы едем вперед. Мороз обжигает им легкие, начинается сухой кашель. Они кашляют так, что слезы катятся у них по щекам. Когда я жарю сало, они бегут прочь от костра и полчаса кашляют на снегу. Они отмораживают себе щеки, кожа чернеет, и им очень больно. Кроме того, он отмораживает себе большой палец, так что кончик вот-вот отвалится и нужно надевать еще перчатку под рукавицу, чтобы держать больное место в тепле. А в очень свирепый мороз, когда палец зябнет, приходится, сняв рукавицу, засовывать руку между ног, прямо к телу, чтобы отогреть его.

— В чемодане четыре смены одежды и все необходимое. Надень один из костюмов сейчас, а свою одежду оставь здесь.

Входим, ковыляя, в Серкл. И даже я, Ситка Чарли, чувствую, что устал. Сочельник. Я пью, пляшу, веселюсь: ведь завтра рождество, будем отдыхать. Не тут-то было. Пять часов утра. Рождество. Я спал два часа. А он стоит у моей постели:

— Вставай, Чарли. Запрягай собак. Едем.

Глава двадцать шестая

Я ведь, кажется, говорил, что перестал задавать вопросы? Они платят мне семьсот пятьдесят долларов в месяц. Они хозяева. Я их слуга. Если они мне скажут: «Вставай, Чарли, едем в преисподнюю», — я запрягу собак, щелкну бичом и поеду в преисподнюю. И вот я иду, запрягаю, и мы трогаем вниз по Юкону. Куда? Они не говорят. Твердят только:

Конфликт, назревавший между Филом и Люком Фишерами, достиг пика, когда Люк проработал в «Фишер-Спрингз» чуть больше года. Поскольку оба брата освоились в семейном бизнесе, Патрик Финнеган решил потихоньку отходить от дел и проводить больше времени с семьей. Они с Луизой стремились уделять как можно больше внимания Финлею. Физически их младший сын оправился от похищения, но травма по-прежнему напоминала о себе в эмоциональной сфере, и все признаки посттравматического синдрома были налицо. А ведь, помимо Финлея, другие дети Патрика и Луизы также требовали внимания.

— Вперед! Вперед! Едем вперед!

Когда Патрик взял месячный отпуск, чтобы побыть с Луизой и детьми, первые главы драмы, которой предстояло разыграться между Люком и Филом, уже были написаны. Братья владели одинаковыми долями акций и по праву имели одинаковые доли власти в компании; Патрик Финнеган следил, чтобы этот баланс не нарушался. Однако Филип был старше и опытнее, считал компанию своей и полагал, что остальные должны ему подчиняться. Люк же по природе своей отвергал авторитеты. Первые две недели отпуска Патрика Финнегана совпали с конференцией газетных издателей в Америке, куда теперь можно было долететь на самолете, правда, сложным путем с несколькими пересадками. Филип отправился туда.

Они очень устали. Они проехали много сотен миль и ничего не смыслят в переходах. Кроме того, у них скверный кашель — сухой кашель, от которого сильный человек начинает ругаться, а слабый — плакать. Но они едут вперед. Каждый день — вперед. Никакого отдыха собакам. Все время покупают новых. На каждом привале, в каждом поселке, в каждой индейской деревне они перерезают постромки усталых собак и впрягают свежих. У них очень много денег, без счета; и они сорят ими направо и налево. Сумасшедшие? Иногда мне кажется: да. В них вселился какой-то бес, который толкает их вперед и вперед, все время без оглядки вперед. Чего они ищут? Не золота. Они никогда не пробуют копать. Я долго думаю. И мне приходит в голову, что они ищут какого-то человека. Но кого? Мы его нигде не встречаем. Но они похожи на волков, рыщущих по следам добычи. Только это странные волки, нежные; не волки, а волчата, и ничего не смыслят в переходах. По ночам они громко плачут во сне, охают, стонут, жалуются на свою страшную усталость. А днем, шатаясь, бредут вперед и плачут втихомолку. Странные волки.

Конференция прошла успешно. В последний день к Филипу подошел глава австралийского издательства; под предлогом конференции тот отправился в круиз с женой. Они разговорились, и первые же его слова озадачили Фишера. Последующее выяснение привело к раздражению; наконец, Филип впал в ярость.

Проезжаем форт Юкон. Проезжаем форт Гамильтон. Проезжаем Минук. Уже январь на исходе. День очень короткий. В девять часов рассвет. В три — уже сумерки. И холод. И даже я, Ситка Чарли, устал. Неужели вечно ехать и ехать вот так, без конца? Не знаю. Но все время высматриваю впереди — чего они ищут? На тропе безлюдно. Иногда проезжаем сто миль и не встречаем признаков жизни. Полный покой. Тишина. Иногда идет снег, и мы похожи на привидения. Иногда ясно, и в полдень солнце выглянет на минутку из-за холмов на юге. В небе полыхает северное сияние, пляшут ложные солнца; воздух полон морозной пыли.

— Рад, что сделка удалась, — проговорил магнат.

— Какая сделка? — спросил Филип.

Я, Ситка Чарли, сильный человек. Я рожден в пути и все свои дни провел в переходах. Но эти два волчонка измотали меня. Я отощал, как голодная кошка, стал радоваться по ночам, что лежу в постели, а утром вставал не отдохнувши. Но мы по-прежнему пускаемся в путь до света, в потемках, и ночь застает нас еще в пути. Ох, уж эти волчата! Если я тощ, как оголодавшая кошка, то они тощи, как кошки, которые так давно не ели, что подыхают с голоду. Глаза у них ввалились и то горят в глубине глазниц лихорадочным огнем, то становятся мутными, тусклыми, как у мертвецов. На месте щек — ямы, как пещеры в скале. Черные щеки без кожи — из-за частых отмораживаний. Иногда по утрам она говорит:

— Покупка трех радиостанций.

— Не могу подняться. Не могу двинуться. Лучше умереть.

Филип растерянно заморгал.

Но он стоит у ее постели:

— О чем речь? Мы покупали у вас три радиостанции?

— Вставай. Едем.

И они едут. А в другой раз он не может подняться, и она говорит ему:

— Да, я хотел избавиться от части активов. Старость не радость, знаете ли. Сегодня пришла телеграмма с подтверждением сделки. Вчера ваш брат Люк подписал все бумаги. А вы не знали?

— Вставай. Едем.

— Э-э-э… знал, конечно. Но не знал, что сделка завершена, — промямлил Филип.

При разговоре присутствовали другие делегаты конференции; когда Фишер притворился, что знал о сделке, те явно не поверили.

По пути домой в аэропорту возникла задержка; Филип потерял два часа и опоздал на два промежуточных рейса. В итоге домой он попал только через полтора дня. Когда такси наконец подъехало к дому Финнеганов, было четыре утра. Тяготы долгого перелета добавились к жгучей злости на Люка за то, что тот узурпировал власть. А от усталости Филип утратил свою обычную способность к самоконтролю.

О том, что случилось дальше, Патрику и Луизе рассказала Дотти Фишер — единственная из детей Фишеров, кто находился в доме в тот момент. Она позвонила им в истерике, и, кое-как разобрав ее слова сквозь рыдания, Финнеганы как можно скорее вернулись домой на перекладных.

Через два дня Дотти и Белла Финнеган сидели в креслах-качалках на веранде. Младших детей отправили в дом, строго запретив бегать по балкону. Дотти начала рассказ:

— Проснулась я от страшных криков. Сначала решила, что в дом проникли грабители, но потом узнала голос Фила. Тот кричал на Люка и обвинял его во всех грехах.

— А Люк что? — спросила Луиза.

— Он от начала до конца не произнес ни слова. Я вышла из комнаты посмотреть, в чем дело. Фил вытащил Люка из постели и выволок на балкон. Прижал к перилам и душил. Он словно обезумел; я думала, он его удушит. Может, этим бы все и кончилось, но тут перила не выдержали, и они упали в прихожую. Я побежала звонить в скорую. Люк почти не пострадал, кроме пары синяков и сломанной руки, а вот Фил лежал без сознания; он сломал ребро и левую ногу. В больнице Люку вправили руку и, убедившись, что сотрясения мозга нет, отпустили.

— И где он сейчас? — спросил Финнеган.

— Ушел, — чуть не плача, выпалила Дотти.

— Ушел? Куда? — хором спросили Патрик и Луиза.

— Не знаю, — заплакала Дотти, — но, думаю, он уже не вернется.

— Не понимаю. Как это не вернется? — всполошилась Луиза.

— Приехав из больницы, он сразу пошел в свою комнату, достал из-под кровати чемодан и попросил меня собрать его вещи — ему было трудно одной рукой. — Дотти повернулась к Луизе; по ее щекам катились слезы. — Он велел собрать все: одежду, деньги, банковские книжки, — причитала она. — Вот почему мне кажется, что он не вернется.

— Но куда он пойдет? Как будет жить? — Луиза тоже заплакала.

— Он ничего не сказал, никак не объяснил свой уход? — спросил Патрик.

— Нет, просто сказал, что так будет лучше. И оставил вам записку.

Финнеган разорвал конверт, достал листок и прочитал записку вслух:


Дорогие дядя Патрик и тетя Луиза,
Дотти, наверно, все вам уже рассказала. Я не смогу больше работать с братом и жить с ним в одном доме, поэтому решил уехать. Не ради него, а ради мира в семье. Я по-прежнему останусь акционером компании и буду наблюдать за делами. Ежегодный отчет и чеки с моими дивидендами можете отправлять в сиднейское отделение нашего банка; я буду их забирать. Если брат станет возражать, напомните, что нападение и нанесение телесных повреждений — уголовное дело.
Спасибо за все, что вы для меня сделали. Простите, что все так кончилось. Думаю, мы больше не увидимся.
Люк


Резкий тон заключительной фразы оказался последней каплей для Луизы, Дотти да и для Патрика. Они заплакали; все, кроме Беллы Финнеган. Та взяла записку и еще раз перечитала ее; ярость вспыхнула на ее красивом лице. «Мы больше не увидимся» — она осознала конечность этой фразы, и в этот момент в ней зародилась холодная неумолимая ненависть к Филипу Фишеру.

* * *

Выписавшись из больницы, Филип Фишер с загипсованной ногой вернулся в дом Финнеганов, ведь другого дома у него не было. Находясь в больнице, он чувствовал себя странно; время будто бы остановилось, его никто не навещал, он не получал писем. Филипу объявили бойкот, но тогда он об этом еще не догадывался.

Однако по возвращении домой все встало на свои места. Никто не вышел на крыльцо, чтобы поприветствовать его. Луиза увезла детей на весь день, и в доме остался один Патрик Финнеган; увидев подъехавшее такси, он открыл дверь. Филип пытался выбраться из машины, опираясь на непривычные костыли, а после достал кошелек, чтобы заплатить водителю.

— Не надо, — выкрикнул Финнеган с порога, — такси тебе еще понадобится. В нашем доме ты не останешься.

Филип взглянул на него с тревогой и изумлением.

— Тебе придется найти другое жилье, — сказал Финнеган и подошел к машине. — Луиза не пустит тебя на порог. Тебе здесь не рады. — Он указал на груду коробок и чемоданов на веранде. — Попроси водителя помочь тебе с вещами.

Финнеган повернулся и пошел в дом.

— И на работу выходить не спеши. Все знают, что произошло у вас с Люком. В конторе тебе обрадуются, как таракану в салате.

На работу Филип все-таки вернулся, но натянутые отношения с Финнеганом и другими коллегами надолго усложнили ему жизнь. Он знал, что окружающие не одобряли его действий, и в глубине души стыдился себя. Он хотел бы встретиться с Люком и извиниться, но тот исчез. Вскоре Филип убедился, как высоко ценили в конторе его брата и как недолюбливали его самого. На любой его приказ следовал обидный ответ: «Люк бы так не сделал», «А почему нельзя сделать, как раньше при Люке?»

Патрику же приходилось работать с Филипом, но разговаривали они строго по делу, и все равно разговоры порой не клеились. Филип был бы рад воспользоваться своей властью ведущего акционера, но не хотел, чтобы Патрик стал его врагом. Он догадывался, что, сложив свои голоса, Патрик и Люк могли вышвырнуть его из компании. Потому между Филипом и Патриком установились настороженно-нейтральные отношения. Никто из родных не хотел общаться с Филипом, и тот не знал, что они тоже не догадывались о местонахождении Люка; даже Патрик об этом не знал.

Глава двадцать седьмая

Джанни Рокка был одним из многих итальянцев, иммигрировавших в Австралию в начале века. Он родился в Монтеспертоли в Тоскане и происходил из семьи наследственных виноделов. Джанни был младшим из пяти братьев, а доходов семейного предприятия не хватало, чтобы содержать их всех. Джанни приехал в Австралию, имея при себе лишь небольшую сумму денег — почти все свои накопления он потратил на билет.

Хотя жизнь в новой стране поначалу была трудной и Джанни пришлось попробовать себя на нескольких поприщах, он наконец нашел работу с хорошим жалованьем и купил билет на корабль своей невесте Ангелине. На фоне большинства сверстников-иммигрантов Джанни выигрывал: он был из хорошей семьи, получил образование, отлично говорил, писал и читал по-английски. Он также знал французский и немецкий. Именно благодаря языкам он устроился на высокооплачиваемую работу: один предприимчивый газетный редактор, зная о том, сколько в Австралии иммигрантов из Европы, решил выпускать приложение к газете на нескольких языках. Так новоприбывшие смогли бы быть в курсе происходящего в их новой стране, и всем была бы польза. Увеличились бы тиражи газеты, что тоже было немаловажно. В редакцию стали набирать сотрудников со знанием европейских языков. Одним из них стал Джанни. А предприимчивого редактора звали Рэндольф Чарльз; газета же входила в концерн «Фишер-Спрингз».

Там Джанни и познакомился с Люком Фишером; начав работать на семейном предприятии, тот первым делом решил обучиться тонкостям газетного дела. Люк и Джанни принадлежали к разным слоям общества: первый был молодым представителем новой промышленной аристократии, авантюрной по духу; второй происходил из класса старинной неторопливой винодельческой культуры. Но несмотря на различия — а может, благодаря им — молодые люди подружились.

Жизнь Джанни по большей части его устраивала; работа была стабильная, с женой он ладил. Но виноделие было у него в крови, и он мечтал о собственном винограднике. Джанни видел, что австралийский климат и почва хорошо подходили для виноделия. Но стоило задуматься о практической стороне дела, и он понимал, что мечты, вероятно, останутся мечтами. Создание виноградника было длительным, трудоемким и дорогостоящим процессом. Лишь спустя много лет тяжелого труда, вложив значительный капитал, владелец виноградника мог рассчитывать на награду за труды и потраченное время. Хотя Джанни ни в чем не нуждался, такая игра была ему не по карману.

Однажды вечером они с Люком сидели в баре недалеко от редакции, расслабляясь после работы, и Джанни поведал ему о своей мечте.

— Интересно, — ответил Люк. — Помню, когда я был маленький, родители ездили во Францию. А когда вернулись, отец сказал, что здесь, в Австралии, можно делать вино не хуже французского — или итальянского, раз на то пошло, — добавил Люк.

Джанни совсем забыл об этом разговоре, но однажды, когда они с Ангелиной и детьми сидели дома, в дверь постучали. Джанни с удивлением обнаружил на пороге Люка Фишера.

— Люк. Что ты здесь делаешь? Что-то случилось?

— Нет, Джанни, ничего не случилось. Я пришел предложить тебе осуществить твою мечту.

* * *

Жена Джанни Ангелина поначалу сомневалась, стоит ли рисковать и ввязываться в игру, но, увидев условия контракта, который по настоянию Люка они с мужем должны были изучить и подписать, отбросила сомнения.

— Я хочу, чтобы Ангелина тоже стала партнером предприятия, — сказал Люк, — потому что вы вдвоем будете отвечать за поиск участка для будущего виноградника, расчистку земли, посадку лоз и уход за ними до первого урожая. Я буду нечасто появляться на винограднике, но прослежу, чтобы у вас всегда имелось достаточно средств на развитие, и даже выделю фонд для непредвиденных ситуаций. Я составил контракт. — Люк достал документ на многих страницах, написанный сложным юридическим языком. — По его условиям, вы и ваша семья не пострадаете финансово, даже если предприятие окажется неуспешным. Я хочу, чтобы вы показали контракт независимому адвокату: пусть проверит, и, если его все устроит, подписывайте и отправьте мне счет за его услуги.

— Ты говоришь, что будешь нечасто появляться на винограднике; чем намерен заняться? — спросила Ангелина.

Люк рассказал о событиях, спровоцировавших его отъезд из дома, хотя приукрашенные и искаженные слухи об этом уже ходили в компании. Люк улыбнулся в ответ на вопрос Ангелины и сказал:

— Я поеду путешествовать; хочу пожить в свое удовольствие, а через несколько лет найду себе полезное занятие.

— А денег хватит? — спросил Джанни, хотя это было скорее утверждение, чем вопрос.

— Думаю, да, — улыбнулся Люк. — Даже с учетом стоимости виноградника денег у меня более чем достаточно. Если бы я захотел, мог бы не работать всю жизнь. Со смерти родителей дивиденды копятся в банке, несмотря на рецессию. А сейчас экономика пошла на взлет, и станет еще лучше. Патрик Финнеган и мой брат могут и без меня управлять компанией, а я решил отдохнуть и воспользоваться своими средствами. — Когда Люк заговорил о брате, его улыбка слегка дрогнула, но лишь Ангелина это заметила. — Я хорошо устроился: продолжаю получать дивиденды, а работать не надо.

После ухода Люка Джанни и Ангелина долго обсуждали новый волнующий поворот в своей жизни, но в конце концов заговорили о Люке.

— Он, кажется, доволен судьбой: сам сказал, что хорошо устроился, — заметил Джанни.

Ангелина ласково на него посмотрела.

— Знаешь, Джанни Рокка, порой ты кажешься очень мудрым человеком, а бывает — как, например, сейчас — совершенно бестолковым.

— О чем ты?

— Неужели ты не заметил, что Люк храбрится? Неужели не увидел, что душа его болит? Надо было смотреть ему в глаза; в них все было написано. Он зол, обижен и рассержен. Помнишь его слова «Через несколько лет найду себе полезное занятие»? Странно слышать такое от юноши его возраста. «Продолжаю получать дивиденды, а работать не надо»? Так говорят семидесятилетние старики. Нет, Джанни, помяни мое слово, Люк глубоко несчастлив, и можно ли его винить? Он порвал связи с семьей, домом, семейным бизнесом; отгородился от всего, что было ему дорого. Неудивительно, что в его глазах столько печали, что они пусты, а голос так одинок. Будущее, о котором он столь храбро рассуждал, сейчас наверняка представляется ему безрадостным.

Джанни задумался над ее словами.

— Думаешь, потому он это затеял? — Джанни указал на лежавший на столе контракт.

— Конечно, хотя сам Люк этого пока не понимает. Думаю, он пытается заменить то, чего вынужден был лишиться.

— Но нам-то это выгодно? — Джанни хотел, чтобы жена его успокоила.

— Даже очень, — уверенно ответила Ангелина. — Если у меня и были сомнения, когда он предложил оплатить услуги адвоката, они отпали. Впрочем, я не сомневалась с самого начала. С первой же встречи с Люком Фишером я поняла, что все, что ты мне о нем рассказывал, и все, что о нем говорят, — правда. Он очень порядочный юноша с твердыми принципами. А еще он очень сильный, и в ближайшие годы сила ему понадобится.

— Интересно, куда он поедет? И чем займется? — сказал Джанни.

— Думаю, поедет за границу — может быть, в Америку, в Европу или даже в Азию. Но в одном я уверена: рано или поздно он вернется в Австралию. Пусть связь с семьей разорвана, здесь его дом. Он не сможет жить без родины.

Стефан Цвейг

* * *

Завоевание Византии

Празднование Нового 1936 года в доме на мысе Полумесяц надолго всем запомнилось. Как всегда, Рождество затянулось; в гости приехали друзья и родственники: Майкл Хэйг, Конни и Эдвард, Саймон и Наоми Джонс с детьми. Джонсы, Маргарита Хэйг и ее муж остановились в гостинице на противоположном конце мыса Полумесяц, чтобы дом не лопнул по швам. Несмотря на отсутствие Джорджа Хэйга — тот ушел служить в Королевский военно-морской флот и дослужился уже до младшего офицера — и Джошуа Джонса, который якобы «путешествовал по Европе», праздник выдался веселым.

29 мая 1453 года

Тридцать первого декабря Марк и Дженни пошли ужинать и танцевать в один из шикарных отелей Скарборо. Оркестр играл песню «Настроение любить» Джимми Макхью и Дороти Филдз; Дженни с Марком танцевали, и Дженни тихо напевала юноше на ухо.

Опасность надвигается

— Я рад, что у тебя такое настроение, — прошептал Марк, когда она пропела строки припева.

5 февраля 1451 года тайный гонец, посланный в Малую Азию, приносит старшему сыну султана Мурада, Мухаммеду, двадцати одного года, весть о том, что его отец скончался. Не обмолвившись ни словом своим советникам, своим министрам, хитрый и вместе с тем энергичный князь вскакивает на свою лучшую лошадь, нахлестывая великолепного чистокровного коня, мчится без передышки все сто двадцать миль до Босфора и сейчас же переправляется на европейский берег, в Галлиполи. Только там открывает он самым верным своим приближенным, что отец его умер, и, желая сразу пресечь любые покушения на престол, немедленно составляет отборный отряд и ведет его на Адрианополь, где Мухаммеда беспрекословно признают повелителем Оттоманской империи. Первый же правительственный акт султана показывает, как страшна его беспощадная решимость. Чтобы заранее устранить всех возможных соперников одной с ним крови, он приказывает утопить в купальне своего несовершеннолетнего брата, а потом немедленно — что также свидетельствует о его коварной и жестокой предусмотрительности — отправляет на тот свет вслед за убитым и наемного убийцу.

— Почему? — подозрительно спросила Дженни и слегка отклонилась назад, посмотрев на него.

Весть о том, что вместо рассудительного Мурада турецким султаном стал молодой, безудержный и жаждущий славы Мухаммед, вызывает в Византии ужас. Ибо с помощью сотни лазутчиков стало известно, что этот честолюбец поклялся завладеть ее столицей, считавшейся некогда столицей мира, и что он, несмотря на свои молодые годы, проводит дни и ночи, обсуждая стратегию этого главного плана своей жизни; с другой стороны, все слухи единодушно подтверждают выдающиеся военные и дипломатические способности нового падишаха. Мухаммед одновременно благочестив и свиреп, пылок и коварен, он человек ученый и любит искусство, он читает Цезаря и биографии римлян в подлиннике, а вместе с тем он варвар и проливает кровь, как воду. В этом человеке с мечтательным, меланхолическим взором и злым, крючковатым, как у попугая, носом сочетались неутомимый труженик, отважный воин и лицемерный дипломат, и все эти опасные силы действуют концентрически ради одной цели: превзойти деяния его деда Баязета и его отца Мурада, впервые показавших Европе военное превосходство новой турецкой нации. Но его первый удар — это понимают, это чувствуют все — будет направлен на город Византий, последний сверкающий великолепием самоцвет в императорской короне Константина и Юстиниана.

— Потому что за три месяца учебы в университете, когда мы могли лишь переписываться, я понял, как сильно мне тебя не хватает и как пусты мои дни, когда тебя рядом нет. Дженни, ты выйдешь за меня?

Этот самоцвет очень доступен для жадной руки захватчика и совершенно не защищен. Византия, она же Восточноримская империя, некогда владела миром и простиралась от Персии до Альп и снова до азиатских пустынь, и ее можно было измерить только долгими месяцами пути, а теперь ее спокойно проходят из конца в конец пешком за три часа. От прежнего Византийского государства осталась, увы, только голова без туловища, столица без страны, Константинополь, град Константина, в древности — Византий, и даже в этом Византии, императору, басилевсу, принадлежит только часть, нынешний Стамбул, а Галата уже находится в руках генуэзцев, и вся земля вне городской стены захвачена турками; владения последнего императора теперь величиной с ладонь, это всего-навсего гигантская стена, церкви и дворцы да скопление домов — словом то, что называют Византией. Город, однажды уже разграбленный дотла крестоносцами, наполовину вымерший от чумы, измотанный необходимостью вечно обороняться от нашествий номадов, раздираемый национальными и религиозными распрями, город этот теперь не в состоянии обрести ни солдат, ни мужества, чтобы защищаться собственными силами от врага, который давно уже обхватил его со всех сторон своими щупальцами; пурпур последнего императора Византии Константина Драгаша — это плащ, подбитый ветром, его корона — игралище судьбы. Но именно потому, что Византий, уже окруженный турками, освящен всем западным миром через их общую тысячелетнюю культуру, город этот служит для Европы как бы символом ее чести; только если объединенное христианство защитит этот последний, уже распадающийся оплот на Востоке, сможет Святая София остаться базиликой веры, последним и прекраснейшим собором восточноримского христианства.

— Марк, — запротестовала Дженни и смущенно рассмеялась, — мы же на танцполе!

— Да, и не уйдем, пока ты не ответишь, — сказал Марк и притянул ее к себе.

Константин сразу же видит опасность. Невзирая на все миролюбивые речи Мухаммеда, он охвачен вполне понятным страхом и шлет гонцов за гонцами в Италию, гонцов в Венецию, гонцов в Геную, прося о присылке галер и солдат. Но Рим колеблется, и Венеция тоже. Ибо между религией Запада и религией Востока все еще зияет прежняя теологическая пропасть. Греческая церковь ненавидит римскую, и ее патриарх отказывается признать в лице папы верховного пастыря. Правда, перед лицом надвигающейся турецкой угрозы на двух соборах — в Ферраре и Флоренции — уже давно принято решение о воссоединении обеих церквей, и за это Византии обещана помощь против турок. Но едва опасность перестала быть для нее столь близкой, как греческие синоды не пожелали, чтобы договор вступил в силу; и только теперь, когда Мухаммед становится султаном, нужда пересиливает упорство православного духовенства; вместе с просьбой о помощи, Византия посылает в Рим извещение о том, что готова уступить. И вот на галеры погружают солдат и боеприпасы, но на одном из кораблей плывет и папский легат, он должен торжественно отпраздновать примирение обеих церквей и возвестить миру, что тот, кто посягнет на Византию, бросит вызов всему христианскому человечеству.

— О нет, я отвечу, только когда мы вернемся за столик.

Обедня примирения

— Хорошо. — Марк взял ее за руку и утащил с танцпола. Усадил за стол и спросил: — Ну что?

— А кольцо? — возмутилась она.

Этот декабрьский день отмечен величественным зрелищем: в чудесной базилике, с ее мрамором, мозаикой и поблескивающими драгоценностями, — глядя на теперешнюю мечеть, эту былую роскошь даже трудно себе представить — свершается праздник примирения. Окруженный всеми сановниками империи, появляется Константин, басилевс, он и его императорская корона являются как бы верховными свидетелями и поручителями за то, что вечное согласие и мир не будут нарушены. Гигантский храм переполнен, его озаряют тысячи свечей; перед алтарем по-братски служат обедню легат папского престола Исидор и православный патриарх Григорий; впервые в этой церкви имя папы включается в молитвы, впервые плывет волнами к высоким сводам вечного собора благочестивое пение на языках латинском и греческом, в то время как внизу оба примирившиеся причта торжественно проносят мощи святого Спиридона. Восток и Запад, та и другая вера кажутся навеки связанными, и после многих-многих лет преступных раздоров идея Европы, смысл Запада как будто осуществлены.

За ее спиной возник официант и протянул ей серебряное блюдечко, на котором лежала одна роза и маленькая голубая бархатная коробочка. Как в тумане Дженни пробормотала «спасибо» и взглянула на Марка; тот смотрел на нее с нетерпением. Она открыла коробочку и радостно ахнула: бриллианты обручального кольца поблескивали и мерцали в полумраке бального зала. Дженни достала кольцо из коробочки и положила на скатерть.

Но в истории минуты примирения и торжества разума кратки и преходящи. Еще в храме благочестиво сливаются голоса, вознося общую молитву, а за его стенами, в монастырской келье, ученый монах Геннадий уже обличает латинян и предательство истинной веры; эту связь, едва закрепленную с помощью разума, фанатизм тут же снова разрывает, и если греческое духовенство даже не помышляет об искреннем подчинении, то и друзья на том конце Средиземного моря не вспоминают об обещанной помощи. Правда, послано несколько галер и несколько сотен солдат, но потом город брошен на произвол судьбы.

— Надень сам, — велела она.

Война начинается

Марк взял кольцо и надел его на средний палец ее левой руки.

Замышляя войну, деспоты, если они еще не вполне вооружились, охотно разглагольствуют о мире. Так и Мухаммед при своем восшествии на престол, принимая послов императора Константина, расточает именно им самые приветливые и успокоительные слова; он публично и торжественно клянется богом и его пророком, ангелами и кораном, что будет свято соблюдать договоры с басилевсом. И одновременно этот двурушник заключает соглашение о двустороннем нейтралитете с венграми и сербами сроком на три года — именно на те три года, в течение которых он намерен без помех овладеть городом. И только после того, как Мухаммед наговорился о мире и клятвенно наобещал блюсти его, он совершает правонарушение и провоцирует войну.

— Значит, решено, — неопределенно отвечала Дженни.

— То есть ты согласна выйти за меня? — с надеждой спросил Марк.

— Мой дорогой дурачок, мой чудесный Марк Каугилл, ну разумеется, я согласна! Я влюблена в тебя уже миллион лет и последние три года жду и надеюсь, когда ты попросишь меня стать твоей невестой. А месяцы разлуки обострили мои чувства.

До сих пор туркам принадлежал лишь азиатский берег Босфора, и поэтому суда могли беспрепятственно ходить из Византии через пролив в Черное море, к своему зернохранилищу. Мухаммед замыкает для них этот путь и, даже не стараясь оправдать свои действия, приказывает построить крепость на европейском побережье, возле Румели Хиссары, притом в самом узком месте, там, где во времена персидских войн отважный Ксеркс перешагнул через пролив. За одну ночь тысячи, десятки тысяч землекопов высаживаются на европейском берегу, который, согласно договору, не может быть укреплен (но какое значение для деспотов имеют договоры?), и они опустошают ради своего пропитания окрестные поля, они сносят не только дома, но издавна прославленную Церковь святого Михаила, чтобы добыть камни для крепости; султан самолично, не зная покоя ни днем, ни ночью, руководит работами, а Византия беспомощно взирает, как стараются ее задушить, отрезав ей вопреки всем правам и договорам выход к Черному морю. Уже суда, которые намеревались пройти по до сих пор свободным водам, подверглись обстрелу, хотя еще никакой войны нет, но после этой первой удачной пробы своей мощи всякое притворство вскоре становится для султана излишним. В августе 1452 года Мухаммед собирает всех своих пашей и ага, открыто заявляет им о своем намерении атаковать Византий и захватить его. За этим извещением следует и насилие; по всей турецкой империи рассылаются глашатаи, они созывают всех мужчин, способных носить оружие, и 5 апреля 1453 года, словно внезапно прорвавшийся штормовой прилив, необозримая оттоманская армия затопляет всю равнину перед Византией, вплоть до самых его стен.

Наутро Рэйчел Каугилл, осведомленная о планах Марка, не находила себе места. Время шло, нетерпение ее увеличивалось, как Сонни ни пытался ее успокоить. Наконец она не сдержалась и объявила:

— Я его спрошу.

Во главе своих войск в роскошных одеждах едет верхом султан, он намерен разбить свой шатер прямо перед воротами евангелиста Луки. Но прежде чем штандарты его главного штаба будут здесь развеваться по ветру, он приказывает расстелить на земле молитвенный коврик. Босой становится он на него, обратившись лицом в сторону Мекки, трижды склоняется, касаясь лбом земли, а позади него развертывается величественное зрелище: тысячи и тысячи солдат также склоняются и в ту же сторону, произносят в таком же ритме ту же молитву, прося аллаха, чтобы он даровал им мощь и победу. Лишь после этого султан встает. Смиренный стал снова вызывающим, слуга господен — владыкой и воином, и по всему лагерю спешно расходятся его «теллалы», его глашатаи, чтобы, когда прогремит дробь барабанов и прозвенят фанфары, тут же возвестить: осада города началась.

Поднявшись наверх, она громко постучала в дверь комнаты сына. Через минуту тот сонно отвечал:

— Заходите.

Стены и пушки

Рэйчел открыла дверь. Марк сидел в кровати, натянув одеяло под подбородок. Он бросил сонный взгляд на мать, а та спросила:

— Ну что она ответила? Согласилась?

У Византия есть только стены — в них его сила и спасение; ничего у него не осталось от былого всемирного могущества, кроме этого наследия более славных и счастливых времен. Треугольник города защищен тройным панцирем. Ниже каменные стены прикрывают город с флангов, со стороны Мраморного моря и Золотого Рога; и гигантской массой развертывается бруствер лицом к равнине, это так называемая стена Теодозия. Уже Константин в предвидении будущих опасностей опоясал Византии плитняком, а Юстиниан продолжал возведение насыпей и укрепил их; но только Теодозий возвел настоящие бастионы со стеной в семь километров, о каменной мощи которой можно еще судить и теперь по обвитым плющом развалинам. Украшенная амбразурами и зубцами, защищенная рвами с водой, охраняемая мощными квадратными сторожевыми башнями, она тянется двумя и тремя параллельными рядами, и каждый государь, в течение целого тысячелетия, дополнял и обновлял ее; эта величественная окружная стена считалась в то время символом совершенной неприступности. Как некогда перед лицом неудержимых варварских орд и валивших валом турецких отрядов, так же и сейчас эти квадратные глыбы кажутся неуязвимыми для всех изобретенных до сих пор орудий войны: снаряды всякого рода катапульт и таранов и даже недавно созданных пищалей и мортир бессильно отскакивают от этой отвесной плоскости, ни один европейский город не защищен крепче и надежнее, чем Константинополь своей стеной Теодозия.

Тут из-под одеяла высунулась рука. Бриллианты блеснули в лучах утреннего солнца.

— Ох, дорогой, поздравляю, — громко сказала Рэйчел и добавила: — И Дженни поздравлю, когда ее увижу. — Она поспешно удалилась.

Мухаммеду лучше чем кому-либо известна мощь этих стен и их надежность. И во время бессонницы и в сновидениях вот уже долгие месяцы и годы он занят единственной мыслью об этих стенах, о том, как победить непобедимое, как разрушить нерушимое. На его столе непрерывно растет груда чертежей, изображающих размеры и очертания вражеских укреплений, он знает каждый холмик по ту и по эту сторону стен, каждый склон, каждый водосток, и его инженеры продумали вместе с ним каждую деталь. Но их постигло разочарование: все они высчитали, что при существующих орудиях стену Теодозия разрушить нельзя.

Когда Рэйчел спустилась, Сонни мерил шагами коридор.

— Ну что? Дженни согласилась?

Значит, надо применить новые пушки! Они должны быть длиннее, более дальнобойные, более мощные, чем те, которые до сих пор известны военному искусству! И другие снаряды — из более крепкого камня, тяжелее, мощнее, разрушительнее, чем все применявшееся до сих пор! Для этой неприступной стены нужно изобрести новую артиллерию, иного решения нет, и Мухаммед заявляет, что готов любой ценой создать новые наступательные средства.

Рэйчел загадочно улыбнулась:

— О да, дорогой. И это не единственное, на что она согласилась.

Любой ценой — такое заявление уже само по себе пробуждает творческие, движущие силы. И вот вскоре после объявления войны к султану приходит человек, известный как самый опытный и изобретательный пушечный мастер, Урбас или Орбас, венгерец. Правда, он христианин и только что предлагал свои услуги императору Константину; но, справедливо ожидая, что найдет у Мухаммеда и лучшую оплату и более смелые задачи для своего искусства, он заявляет, что готов, если ему предоставят неограниченные средства, отлить такую огромную пушку, какой на земле еще не бывало. Султан, которому, как и всякому одержимому одной-единственной мыслью, никакая цена не кажется слишком дорогой, тотчас дает ему любое число рабочих, и в Адрианополь доставляют тысячи повозок меди. За три месяца пушечник с великими усилиями изготовляет литейную форму в глине, применяя секретные способы закалки, лишь после этого должно начаться волнующее литье раскаленной массы. Выполнить задачу удается. Гигантский пушечный ствол, самый большой из всех до сих пор известных в мире, выбивается из формы и остуживается, но перед тем, как произвести первый пробный выстрел, Мухаммед рассылает по всему городу глашатаев, чтобы предостеречь беременных женщин. И когда с чудовищным громом, освещенное словно вспышкой молнии жерло выбрасывает мощное каменное ядро и это ядро, этот единственный пробный выстрел разрушает стену, Мухаммед тотчас приказывает создать целую артиллерию из орудий столь же гигантских размеров.

Чуть позже Рэйчел отвела Марка в сторону:

— Марк, я понимаю, что это один из самых счастливых дней в твоей жизни и радости твоей нет предела. Но все же хочу напомнить, что это дом твоей бабушки и она не в курсе обстоятельств, в которых я вас с Дженни сегодня застала… Прошу, отнесись к ней с уважением.

— Прости, мама. Этого больше не повторится, — смущенно проговорил Марк.

Первая большая «камнеметная машина», как впоследствии назовут эту пушку перепуганные греческие историки, наконец все же создана. Но возникает еще большая трудность: как протащить это чудовище, этого медного дракона через всю Фракию, до самых стен Византия? И начинается ни с чем не сравнимая Одиссея. Ибо целый народ, целая армия в течение двух месяцев волокут вперед упрямое чудище с непомерно длинной шеей. Впереди мчатся отряды всадников, постоянные патрули, они должны защищать сокровище от всех возможных нападений, за ними следуют многие сотни, а может быть, и тысячи землекопов; они трудятся и возят день и ночь тачки с землей, устраняя все неровности почвы перед столь тяжелым транспортом, который на многие месяцы вновь разрушает позади себя дороги. В эту крепость на колесах впряжены пятьдесят пар волов, а на оси, как некогда обелиск, путешествовавший из Египта в Рим, уложены громадные стволы пушек, причем их тяжесть тщательно распределена: двести человек неутомимо подпирают справа и слева покачивающуюся от собственного веса громадину, а пятьдесят каретников и столяров то и дело заменяют или смазывают деревянные катки, укрепляют подпорки, наводят мосты; все понимают, что только шаг за шагом, медленной рысцою может этот бесконечный караван передвигаться через горные хребты и степи. Дивясь, собираются в деревнях мужики и крестятся, глядя на медное чудище, которого, словно бога войны, несут из одной земли в другую его жрецы и служители; но вскоре уже волокут следом и его братьев, также отлитых из меди и извлеченных из глиняного материнского лона; человеческая воля еще раз сделала невозможное возможным. И вот уже двадцать или тридцать таких же чудовищ ощерили черные круглые пасти, направленные на Византий; тяжелая артиллерия совершила свой въезд в историю войн, и начинается поединок между простоявшей тысячелетия стеной императоров римского Востока и новыми пушками нового султана.

Рэйчел наклонилась и поцеловала его в щеку.

— Еще как повторится. Но только не здесь.

Снова надежда

За ужином только и говорили, что о помолвке Марка и Дженни. Все обрадовались, узнав о грядущей свадьбе, но особенно Ханна. Марк был ее любимчиком; они с матерью поселились в доме на мысе Полумесяц вскоре после смерти ее мужа Альберта, когда она и Сонни считала погибшим. Детские проделки Марка и Дженни вылечили Ханну от тяжелой депрессии. Теперь, спустя много лет, Ханна была вдвойне счастлива за молодую пару.

Медленно, упорно, неотвратимо сверкающими укусами перегрызают и перемалывают Мухаммедовы пушки стены Византия. Каждое из орудий может пока производить ежедневно не больше шести-семи выстрелов, но изо дня в день султан устанавливает все новые пушки, и с каждым ударом среди облаков пыли и щебня в осыпающейся каменной кладке открываются все новые бреши. Правда, по ночам осажденные затыкают эти бреши деревянными кольями, хотя кольев становится все меньше, и свернутыми в комок кусками холста, но все-таки они сражаются теперь уже не за прежней неприступной стеной, и с ужасом восемь тысяч осажденных, укрывающихся за насыпями, думают о том решающем часе, когда сто пятьдесят тысяч воинов Мухаммеда пойдут в решающее наступление и набросятся на продырявленные стены. Пора, давно пора христианскому миру вспомнить о данном обещании; толпы женщин с детьми целыми днями стоят на коленях в церквах перед раками с мощами, со всех сторожевых башен день и ночь высматривают солдаты, не появится ли наконец на волнах Мраморного моря, кишащего турецкими судами, обещанный папский или венецианский запасной флот.

В то время любые семейные ужины неизменно заканчивались разговорами о политике и волнениях в Европе и за ее пределами. Саймон Джонс и Сонни согласились с Майклом, что коммунизм представляет угрозу, но также придерживались мнения, что куда большая опасность исходит от вкусивших власти фашистских диктаторов. В качестве примера приводили бездействие Лиги Наций в ответ на вторжение Муссолини в Эфиопию и обострение кризиса в Испании, где конфликт между правыми и левыми политическими силами становился все более ожесточенным с каждым днем. Марк и Дженни, которые, казалось бы, могли симпатизировать харизматичным правым лидерам, горячо осудили фашизм, особенно его неприкрытую расистскую политику.

— Как можно преследовать человека только потому, что тот родился евреем, цыганом или славянином? — спросил Марк. — Мы не выбираем свое происхождение; у этих людей не было выбора. С таким же успехом можно наказать человека за то, что он родился левшой, у него рыжие волосы или голубые глаза.

Наконец 20 апреля в три часа загорается сигнал. На горизонте замечены паруса. Правда, это не тот мощный христианский флот, о котором грезили осажденные, все же ветер медленно гонит к берегу три больших генуэзских корабля, а позади них еще маленькое византийское судно с зерном, которое окружено этими тремя для защиты. Тотчас весь Константинополь собирается у береговых укреплений, чтобы восторженно приветствовать идущих им на помощь. Но в это же время Мухаммед вскакивает на коня, несется бешеным галопом от своей пурпурной палатки вниз к гавани, где стоит на якоре турецкий флот, и отдает приказ любой ценой помешать судам войти в гавань Византия, в Золотой Рог.

— В этом веке Германия уже принесла нам много бед, — согласилась Ханна, — ждите повторения того же сценария. Немцы найдут повод напасть на маленькие пограничные страны, а там не успеешь опомниться, как всех нас затянут в конфликт.

Наоми плотно сжала губы, услышав последний комментарий, а Саймон успокаивающе сжал ее руку под столом.

Турецкий флот состоит из ста пятидесяти хотя и меньших судов, и тотчас с моря доносится плеск нескольких тысяч весел. С помощью абордажных крюков, огнеметов и пращей сто пятьдесят каравелл с трудом подходят к четырем галионам, но, подталкиваемые сильным ветром, четыре мощных корабля обгоняют и давят суда турок, с которых доносится гомон, крики и стрельба. Величественно, с надувшимися круглыми парусами, направляются они, презирая нападающих, к надежной гавани Золотого Рога, где знаменитая цепь, протянутая от Стамбула до Галаты, будет им долго служить защитой против атак и наступлений. Четыре галиона уже почти у цели: уже тысячи людей могут с береговых укреплений разглядеть каждое лицо в отдельности, уже мужчины и женщины бросаются на колени, чтобы возблагодарить господа бога и его святых за славное спасение, уже звякает портовая цепь, чтобы пропустить суда, снимающие с города блокаду.

Сонни попытался разрядить обстановку:

— Главное, чтобы мистер Чемберлен[18] оставил нам хоть немного оружия, а то и сражаться будет нечем. Говорят, Германия наращивает вооружения, а он, наоборот, твердит о сокращении армии. Позор, одно слово.

И вдруг совершается нечто ужасное. Ветер неожиданно падает. Словно притянутые магнитом, цепенеют на месте четыре корабля, прямо в море, всего несколько бросков из пращи отделяют их от спасительной гавани, и с дикими торжествующими криками бросается вся свора с весельных судов на четыре застывших корабля, которые неподвижно высятся в заливе, как четыре башни. Подобно охотничьим псам, вцепившимся в оленя, повисают мелкие суда на боках больших, турки рубят их дерево топорами, чтобы они затонули; все новые группы взбираются по якорным цепям, швыряя в паруса факелами и головешками, чтобы их поджечь. Капитан турецкой армады решительно направляет свое адмиральское судно на галион с зерном, намереваясь его протаранить; уже оба судна сцеплены друг с другом, точно кольца. Правда, защищенные высокими бортами и шлемами, генуэзские матросы еще в состоянии обороняться от лезущих кверху турок, они еще отгоняют нападающих крюками, камнями и греческим огнем. Но скоро этой борьбе наступит конец. Силы греков и турок слишком неравные. Генуэзские суда обречены.

Какое ужасное зрелище для тысяч людей, собравшихся на стенах города! Оно так же увлекательно близко, как на арене, когда народ следит за кровавыми поединками, а сейчас так мучительно близко, что он может воочию наблюдать морской бой и, видимо, неизбежную гибель своих защитников, ибо еще самое большее два часа, и все четыре корабля будут побеждены на арене моря нападающим врагом. Напрасен был приход друзей, напрасен! Греки, стоя на константинопольских укреплениях лишь на расстоянии брошенного камня от своих братьев, сжимают кулаки в бесполезной ярости, ибо не в силах помочь своим спасителям. Иные, отчаянно жестикулируя, стараются воодушевить друзей. Другие, воздев руки к небу, призывают Христа, архангела Михаила и всех святых их храмов и монастырей, столько веков охранявших Византию, совершить чудо. Но на противоположном берегу, в Галате, турки тоже ждут, взывают и молятся так же горячо о даровании победы их войску: море стало как бы ареной, морское сражение — состязанием гладиаторов. Сам султан примчался галопом на берег. Окруженный своими пашами, въезжает он так глубоко в воду, что его верхняя одежда становится мокрой, и, приставив к губам руки в виде рупора, гневно выкрикивает своим солдатам команду во что бы то ни стало захватить христианские суда. И всякий раз, когда одну из его галер вынуждают отойти, осыпает он бранью и угрозами своего адмирала, занося над ним кривую саблю: «Если не победишь, живым не возвращайся!»

— Фашизм — зло, — заметил Саймон, — я успел убедиться в этом своими глазами, когда мы с Джошем были в Германии и фашисты только пришли к власти. Одному богу известно, на что они способны теперь. И не только Германия в это втянута. Австрия, Италия, Болгария, Португалия — везде у власти фашисты. В Испании бушует гражданская война, и, если там националисты придут к власти, весь Иберийский полуостров окажется под контролем правых экстремистов. Франция будет в окружении, и при таком раскладе там вполне могут установить марионеточный фашистский режим. А от Франции до берега Кента всего двадцать две мили. Мы уже видели их методы; Мосли и его чернорубашечники[19] промышляли и на наших улицах. Никто не хочет, чтобы в стране заправляли эти скоты.

Четыре христианских корабля все еще держатся, но бой идет к концу; уже метательные снаряды, которыми христиане отгоняют турецкие галеры, на исходе, уже устает у матросов рука после многочасового сражения с превосходящими греков в пятьдесят раз силами противника. День меркнет, солнце садится за горизонт. Еще час, и суда, если даже их до тех пор не возьмут турки на абордаж, будут отнесены течением к занятому неприятелем берегу за Галатой. Они погибли, погибли, погибли!

Глава двадцать восьмая

И вот происходит то, что отчаявшейся, воющей, взывающей толпе людей из Византия кажется чудом. Вдруг в море начинается легкое волнение, вдруг поднимается ветер. И сразу же надуваются повисшие паруса четырех галионов, становятся округлыми и большими. Ветер, желанный, спасительный ветер снова проснулся! Торжествующе поднимается нос галионов, распустив паруса, внезапным рывком обгоняют они и топят, перейдя к нападению, кишащие вокруг них вражеские суда. Они на свободе, они спасены! Под бурю тысячных, многотысячных ликующих толп входит первый корабль, потом второй, потом третий, потом четвертый в безопасную гавань, заградительная цепь, звякая, снова поднимается, а позади остается рассеянная по морю, беспомощная стая турецких каравелл; и еще раз ликование надежды проносится, как пурпурное облако, над угрюмым, впавшим в отчаяние городом.

Утром двадцать первого января 1936 года Англия погрузилась в траур. Накануне вечером умер король Георг Пятый. На трон заступил его сын Эдвард. Через неделю обитатели и слуги дома на мысе Полумесяц собрались вокруг радиоприемника, слушая прямую трансляцию похорон. В Лондоне Джессика Танниклифф стояла в толпе, заполонившей улицы, и провожала короля в последний путь.

Флот переправляется через гору

Переезжая в Лондон, Джессика не представляла, что ее жизнь сложится именно так. Она закончила бизнес-колледж и прозябала на скучных, бесперспективных должностях. С мрачной решимостью она терпела. Из пары контор быстро уволилась, так как у них с начальником оказались разные представления о рабочих обязанностях. В последний раз, когда это случилось, она оставила на память похотливому боссу несколько царапин на обеих щеках, добавив: «Попробуйте объяснить это жене». Представив реакцию супруги босса на шрамы, явно оставленные женскими ногтями, Джессика испытала удовлетворение.

Всего одну ночь продолжается безудержная радость осажденных. Но ведь ночь всегда пробуждает в нас фантазию и подмешивает в наши надежды сладостный яд мечтаний. Одну ночь осажденные считают себя уже спасенными и вне опасности. Ведь так же, как эти четыре судна благополучно доставили на берег солдат и провиант — мечтают люди в городе, — так же неделя за неделей будут приходить новые; Европа их не забыла, и они, отдавшись преждевременным надеждам, уже видят город свободным от осады, врага — посрамленным и разбитым.

А потом она познакомилась с Антонией Харкурт — стройной и привлекательной деловой женщиной, карьеристкой средних лет. Та работала в кадровом агентстве, где зарегистрировалась Джессика, но раньше они не встречались. Антония специализировалась на подборе кандидатов на более ответственные должности. Дело Джессики попало ей на стол, и Антония удивилась, почему не видела его раньше.

Но и Мухаммед — мечтатель, правда, мечтатель иного рода, явление гораздо более редкое; он из тех, кто умеет благодаря силе воли претворять свои мечты в жизнь. И в то время как галионы, достигнув гавани Золотого Рога, уже мнят себя в безопасности, он создает план, столь фантастически дерзновенный, что в истории войн его можно, поистине не кривя душой, приравнять к отважнейшим деяниям Ганнибала и Наполеона. Византий лежит перед ним, точно золотой плод, но он не может овладеть им: главным препятствием для овладения и для нападения является глубокий морской залив. Золотой Рог — это бухта, похожая на слепую кишку, которая защищает Константинополь с одного фланга. Проникнуть в эту бухту фактически невозможно, ибо у входа в бухту лежит генуэзский город Галата, в отношении которого Мухаммед обязан сохранять нейтралитет, и оттуда тянется железная заградительная цепь через море, до вражеского города. Поэтому его флоту не проникнуть в бухту фронтальным ударом; лишь со стороны внутреннего бассейна, там, где кончается генуэзская территория, можно было бы завладеть христианскими судами. Но как провести флот в эту внутреннюю бухту? Его можно было бы построить, конечно. Но на такое дело нужны месяцы и месяцы, а этот нетерпеливец ждать не может.

— Она молода и неопытна, недавно закончила колледж, — ответил коллега.

— Да, но я сейчас ищу как раз такого человека на одну должность. Она идеально подходит. Хочу с ней встретиться.

И тут Мухаммеда осеняет гениальная мысль: переправить волоком свой флот из внешнего моря, где он стоит без пользы, через полуостров в виде косы во внутреннюю гавань Золотого Рога. Эта смелая, дух захватывающая идея переправиться с сотнями судов через гористый полуостров кажется на первый взгляд столь нелепой и невыполнимой, что и византийцы и генуэзцы в Галате отводят ей так же мало места в своих стратегических расчетах, как римляне, а затем австрийцы стремительному переходу через Альпы Ганнибала и Наполеона. Весь земной опыт говорит о том, что суда могут плыть только по воде, но никогда флот не переплывал через гору. Однако признаком демонической воли во все времена и является то, что она превращает невозможное в действительность, и военного гения всегда узнают по тому, что во время войны он пренебрегает обычными законами ведения войны и в нужную минуту заменяет испытанные методы творческой импровизацией. И вот начинается кампания, едва ли с чем-нибудь сравнимая в анналах истории. Мухаммед втайне приказывает доставить бесчисленное множество кругляков, плотники делают из них сани, и на них кладут потом суда, словно на подвижной сухой док. Одновременно работают тысячи землекопов, чтобы как можно лучше выровнять для транспорта узкую тропинку, идущую вверх и вниз по краю возвышенности Пера. Чтобы скрыть, однако, от врага столь великое скопление рабочих, султан каждую ночь и каждый день ведет устрашающий обстрел из мортир поверх нейтрального города Галаты; сам по себе обстрел лишен смысла, но цель его одна: отвлечь внимание и скрыть путешествие судов по горам и долинам из одних вод в другие. И пока враги заняты и ожидают атаки только с суши, турки уложили суда на круглые вальки, обильно смазанные маслом и жиром; бесчисленные пары буйволов на полозьях повлекли суда, а матросы поддерживали их сбоку. Турки перетаскивают их с помощью этого гигантского катка одно за другим через гору.

* * *

Джессика приглянулась Антонии. Девушка была прямолинейной, не обещала с три короба и верно угадала причину своего скорого увольнения с двух предыдущих работ. Что касается Антонии, та слушала и наблюдала за молодой женщиной, сидевшей напротив нее за столом, и все больше проникалась к ней симпатией. Антония закончила собеседование словами:

Решающим во всех крупных военных операциях является момент неожиданности. И здесь мы видим потрясающее доказательство своеобразной гениальности Мухаммеда. Никто не подозревает о его намерениях. «Знай хоть один волос в моей бороде о моих замыслах, я вырвал бы его!» — сказал однажды о себе этот гениальный и коварный хитрец. И в то время как пушечные ядра гремят об стены, выполняется его приказ, 22 апреля семьдесят судов переправляются через горы и долы, через виноградники и пашни из одного моря в другое. На следующее утро византийцам кажется, что они все еще видят сон: вражеский флот, словно перенесенный рукою призраков, с вымпелами и матросами плывет посередине их бухты, которую они считали недоступной; они еще протирают глаза, стараясь понять, откуда взялось это чудо, а под их боковой стеной, до сих пор защищенной бухтой, уже ликуют фанфары, цимбалы и барабаны, и весь Золотой Рог, за исключением тесного нейтрального пространства возле Галаты, где изолирован христианский флот, благодаря этому гениальному ходу принадлежит уже султану и его армии. Беспрепятственно может он теперь повести свои войска по понтонному мосту к более слабо укрепленной стене: тем самым поставлен под угрозу и более слабый фланг, а и без того редкие ряды защитников должны теперь еще больше растянуться. Крепче и крепче сжимает железный кулак горло своей жертвы.

— У меня есть для вас работа, но надо сперва спросить работодателя. Работа немного необычная, отличается от тех, к которым вы привыкли, и поначалу вам может быть скучно, но обещаю, когда поработаете там немного, вам очень понравится. Могу я вас порекомендовать?

Джессика согласилась; когда она вышла, Антония сняла трубку и набрала номер. На том конце провода ответили коротким: «Да».

Европа, на помощь!

— Не могли бы вы попросить мистера Смита перезвонить Антонии Харкурт?

Осажденные уже не строят себе иллюзий. Они понимают: пусть даже они сосредоточат свои силы на прорванном фланге, они не смогут долго сопротивляться за этими разрушенными бомбардировками стенами, восемь тысяч человек против ста пятидесяти тысяч, если им немедленно не будет оказана помощь. Но разве венецианская синьория торжественно не обещала послать корабли? Разве папа может остаться равнодушным, если Святой Софии, благолепнейшему храму Запада, грозит опасность превратиться в мечеть неверных? Разве Европа не понимает, что хоть и погрязшие в распрях, хоть и разделенные сотнями проявлений низменной зависти, греки все же не представляют собой опасности для культуры Запада? А может быть, утешают себя осажденные, запасной флот давно готов и медлит поднять паруса только от неведения и достаточно было бы довести до их сознания, какая грозная ответственность ложится на них за это убийственное промедление?

— Вы ошиблись номером.

— Разумеется. Извините.

Антония повесила трубку и стала ждать. Через пятнадцать минут раздался звонок. Секретарша доложила, что мистер Смит на линии. Когда их соединили, Антония заговорила первой:

Но как подать весть венецианскому флоту? Мраморное море усеяно турецкими судами; двинуть весь флот значило бы обречь его на гибель, и, кроме того, защитники, где на счету каждый человек, лишившись двух-трех сотен солдат, станут еще слабее. Поэтому решают рискнуть одним, совсем маленьким судном с крошечной командой. Всего двенадцать человек — если бы в истории царила справедливость, их имена были бы прославлены не меньше, чем имена аргонавтов, но мы не знаем ни одного из них, — эти двенадцать решаются на героический поступок. На маленькой бригантине поднимают вражеский флаг. Все двенадцать человек переодеваются турками, они в тюрбанах, или «тарбушах», чтобы не привлекать внимания. 3 мая, в полночь, заградительную цепь гавани беззвучно опускают, едва слышится приглушенный плеск весел, и отважная бригантина, пользуясь темнотой, выскальзывает из гавани. И что же — чудо свершается: неузнанным проходит утлое суденышко через Дарданеллы в Эгейское море. И, как всегда, безмерность отваги парализует противника. Кажется, все предусмотрел Мухаммед, но не мог себе представить, чтобы на своем одиноком судне двенадцать героев дерзнули проплыть через его флот с мужеством, равным мужеству аргонавтов.

— Спасибо, что перезвонили, мистер Смит. Вы просили подыскать подходящую девушку. У меня есть подходящая кандидатка.

Однако какое трагическое разочарование: в Эгейском море не видно ни одного венецианского паруса. И Венеция и папа — все забыли о Византии, все оставили ее в пренебрежении, занятые мелкой, недальновидной политикой, почестями да присягами. Все вновь и вновь повторяются в истории эти трагические моменты, когда для защиты европейской культуры необходимо величайшее сосредоточение и объединение всех сил, а властители и государства ни на малую толику не могут пожертвовать мелким соперничеством. Генуе важнее затмить Венецию, а Венеции — Геную, чем, объединившись хотя бы на несколько часов, совместно пойти на общего врага. И вот море пусто. В отчаянии гребут герои в своей ореховой скорлупе от острова к острову. Но повсюду гавани уже заняты врагом, и ни одно дружественное судно не отваживается войти в область военных действий.

— Есть ее дело?

— Да, могу отправить его вам, если хотите.

Что делать? Кое-кто из двенадцати пал духом, что вполне естественно. Зачем возвращаться в Константинополь и еще раз проделать весь этот опасный путь? Никаких надежд они привезти не могут. Может быть, город уже пал; во всяком случае, если они вернутся, их ожидает плен или смерть. Но как великолепны те герои, которые никому не ведомы! — большинство все же высказывается за возврат в Византий. Им дано поручение, и они должны его выполнить. Их послали за вестями, и они должны их привезти на родину, как бы тяжелы эти вести ни были. И вот хрупкое суденышко отважно пускается в обратный путь, через Дарданеллы, Мраморное море и между судов враждебного флота. 23 мая, спустя двадцать дней после отплытия — в Константинополе уже давно решили, что бригантина погибла, уже никто не думает о вестях и о возвращении — несколько часовых на стенах вдруг начинают махать флагами, ибо под резкие удары весел маленькое судно устремляется к Золотому Рогу. И когда турки, услышав бурное ликование осажденных, с удивлением замечают, что эта бригантина, которая дерзко прошла под турецким флагом через их воды, на самом деле судно неприятеля, они со всех сторон окружают его своими галионами, чтобы успеть перехватить перед самым входом в безопасную гавань. На мгновение над Византией поднимаются ликующие крики. Люди полны радостной надежды на то, что Европа вспомнила о них и что первые корабли посланы вперед как вестники помощи. Лишь вечером становится известной печальная правда: христианский мир забыл о Византии. Осажденные покинуты, они погибли, если не спасут себя сами.

— Отправляйте.

В пятницу утром приехал курьер.

Ночь перед штурмом

— Мистер Смит прислал меня за папкой.

Антония вручила ему большой конверт. Чуть позже в тот же день ей позвонили.

После шести недель почти ежедневных боев султана наконец охватывает нетерпение. Его пушки во многих местах уже разрушили стены, но все атаки, которые он приказывает производить, отбиты с большим кровопролитием. Перед полководцем стоят теперь только две возможности: или отказаться от осады, или после бесчисленных отдельных атак наконец начать большое, решающее наступление. Мухаммед созывает своих пашей на военный совет, и его пылкая воля побеждает все сомнения. Великий решающий штурм назначается на 29 мая. С привычной энергией султан готовится к нему. Назначается день праздника, когда все сто пятьдесят тысяч воинов, от первого до последнего, должны выполнить все праздничные обряды, предписанные исламом, — семь омовений и три раза в день великая молитва. Еще остававшийся порох и снаряды подносят к орудиям для усиленного артиллерийского обстрела, который подготовит штурм города; отдельные отряды размещаются в разных пунктах для атаки. С раннего утра и до поздней ночи Мухаммед не дает себе отдыха ни на час. От Золотого Рога до Мраморного моря, вдоль всего гигантского лагеря едет он от палатки к палатке, всюду лично подбадривает военачальников, воодушевляет солдат. Но, как опытный психолог, он знает, чем можно разжечь до предела боевой пыл его стопятидесятитысячной армии; и он дает свирепое обещание, которое, к его чести и бесчестию, и выполняет до конца. Это обещание под гром барабанов и звуки фанфар его герольды выкрикивают на все четыре стороны света: «Мухаммед клянется именем аллаха, именем Магомета и четырьмя тысячами пророков, он клянется душой своего отца, султана Мурада, клянется жизнью своих детей и своей саблей, что после взятия города он дарует своим войскам на три дня право неограниченного разграбления. Все, что имеется внутри его стен: утварь и всякое добро, украшения и драгоценности, монеты и сокровища, мужчины, женщины, дети, все это должно принадлежать победоносным воинам, сам он отказывается от какой-либо доли, кроме чести завоевания этого последнего оплота Восточной Римской империи».

— Передайте девушке, что я свяжусь с ней и назначу встречу. Если пройдет собеседование, получит работу.

Антония позвонила Джессике.

Бешеным ликованием встречают солдаты свирепую весть. Словно буря, нарастает буйный шум ликования и неистовых криков «аллах-иль-аллах», вырывающихся из тысяч глоток, и долетает до перепуганного города. «Ягма», «Ягма» — «Грабьте!» «Грабьте!» Слово это становится боевым кличем, оно в дроби барабанов, оно в реве труб и звоне цимбал, и ночью лагерь превращается в праздничное море света. Содрогаясь, видят осажденные со своих насыпей, как на равнине и на холмах загораются мириады огней и факелов и неприятель под звуки труб, свистелок, барабанов и тамбуринов празднует победу еще до победы; это напоминает зловещую и шумную церемонию языческих жрецов перед принесением жертвы. Но в полночь, по приказу Мухаммеда, гаснут в один миг все огни и резко обрывается тысячеголосый гомон разгоряченных толп. Но этот тяжкий мрак и внезапное безмолвие своей грозной решительностью больше угнетают расстроенных, насторожившихся греков, чем неистовое ликование буйных огней.

— Простите, что все связанное с этой работой окружено загадками, но я вас уверяю, вам не о чем беспокоиться. Это очень надежный работодатель.

Последняя обедня в Святой Софии

После собеседования Джессика вернулась в квартиру, так до конца не поняв, почему согласилась на эту работу. Одно дело — устроиться на должность, точно зная, что входит в твои обязанности, и другое — не знать об этом ничего. Кроме того, обычно никто не заступает на должность, не зная о работодателе ровным счетом ничего: ни названия компании, ни рода деятельности; как правило, хоть что-то сотрудникам известно.

Осажденным не нужны ни дозорные, ни перебежчики, они знают и так, что им предстоит. Они знают, что приказ о штурме крепости отдан, и предчувствие неслыханной ответственности и неслыханных опасностей нависает над городом, как грозовая туча. Население, разъединенное ссорами и религиозными распрями, в эти последние часы вдруг забывает о всех разногласиях. Так обычно только крайняя беда являет нам зрелище несравненного человеческого единения на земле; пусть все знают, какие ценности им предстоит защищать: веру, великое прошлое, общую культуру. Басилевс повелевает совершить волнующую церемонию: по его приказу весь народ — православные и католики, священники и миряне, дети и старцы выстраиваются в одну процессию. Никто не имеет права, никто не хочет оставаться дома, начиная с самых богатых и кончая беднейшими, все выстраиваются, с благоговением запевая «Kyrie Eleison», и торжественное шествие сначала обходит город, а затем и внешние укрепления. Взятые из церкви иконы и реликвии несут впереди; повсюду, где в стенах пробита брешь, вешают иконы, они лучше, чем земное оружие, отразят штурм неверных. Одновременно император Константин собирает сенаторов, дворян и военачальников, чтобы последним обращением разжечь в них мужество. Правда, он не может, как Мухаммед, обещать им безмерную добычу. Но он живописует честь и славу, которые они добудут для всех христиан и всего западного мира, если они отразят этот последний решающий штурм, и ту опасность, которая грозит всем, если они не устоят перед поджигателями к убийству; и Мухаммед и Константин знают, что этот день определит ход истории на многие века.

Джессика удивлялась, зачем согласилась, а Антонии Харкурт тем временем снова позвонил мистер Смит.

— Собеседование прошло удачно; девушка согласилась. Мы вышлем вам гонорар, как обычно.

Потом начинается заключительная сцена, одна из самых захватывающих в Европе, незабываемый экстаз гибели. В соборе Святой Софии, тогда еще одном из самых великолепных соборов мира, который со дня объединения церквей был покинут и православными и католиками, собираются обреченные на смерть. Вокруг императора столпился весь двор, аристократия, греческое и Римское духовенство, генуэзские и венецианские солдаты и матросы, все в доспехах и при оружии, а позади них стоят, молча и благоговейно преклонив колена, тысячи и тысячи бормочущих теней — молящийся, обуреваемый страхом и заботами народ; и свечи, свет которых едва рассеивает сумрак нависших сводов, озаряют эту в единодушной молитве склонившуюся долу, как единое тело, толпу. Сама душа Византии молится здесь богу. И вот мощно и призывно раздается голос патриарха, ему отвечают хоры, еще раз звучит в этом соборе священный вечный голос Запада — музыка. Затем один за другим подходят они к алтарю — первым император, — чтобы получить утешение веры, и, отдаваясь от стен огромного храма, до самых сводов гулко и звонко плещет высокий прибой неустанной молитвы. Последняя, заупокойная обедня Восточной Римской империи началась. Ибо в последний раз живет христианская вера в Юстиниановом соборе.

— Спасибо, мистер Смит. Надеюсь, она окажется хорошим сотрудником.

После этой потрясающей церемонии император только раз ненадолго вернулся в свой дворец, чтобы у всех своих подданных и слуг попросить прощения за всякую обиду, которую им когда-либо нанес. Затем он вскакивает на коня, в точности как Мухаммед, его великий противник, и едет в тот же час вдоль укреплений, чтобы воодушевить солдат. Ни один голос не звучит, ни один меч не звякнет. Но, взволнованные душой, ждут тысячи людей за городскими стенами рассвета и смерти.

— Не сомневаюсь, — ответил Идрит Пойнтон.

Керкапорта, забытая дверь

* * *