- Зачем? - поднял Мишка на меня дерзкий взгляд. - У меня есть часы.
Я посмотрел на его руку и увидел часы. Другие - дешевые на кожаном ремешке.
- А эти у тебя откуда? - удивился я.
- Купил.
- А на какие шиши? - машинально спросил я.
- У меня курок был.
- Ворованные деньги?
Капитан Михалис встал.
– Ну что ж, обо всем поговорили, все взвесили… – сказал он и пошел к себе наверх, досадуя, что слишком уж разболтался на этих посиделках.
Соседи сразу вздохнули свободнее, зашумели, в разговор включились женщины. Сверху спустилась Риньо, угостила всех ракией, сладостями, кофе.
– Помогай нам Бог! – перекрестился Красойоргис, подняв рюмку. – Твое здоровье, капитанша! Да пошлет тебе Господь, чего сама желаешь! Будь счастлива, Риньо!
Все чокнулись, выпили. Риньо принесла еще одну бутылку. Выпили и как-то сразу повеселели.
– Вот что значит ракия! – причмокивая, размышлял вслух Красойоргис. – Выпьешь рюмочку, всего-то с наперсток, и никакие турки не страшны! Вот я смотрю в рюмку и вижу на дне султана вверх ногами.
– Это не ракия делает, а добрая компания! – заметил Сиезасыр.
– Твоя правда, учитель, – согласился Мастрапас, у которого после ракии тоже развязался язык. – Люди – ровно колокола. Когда все голоса сливаются в один звон, страх мигом уходит.
Кир Идоменеас покачал головой: и зачем меня сюда занесло, к чему мне эта болтовня?
Он встал и кивнул учителю.
– Пошли, кум, переночуешь у меня.
Идоменеас вдруг ощутил острую необходимость в ученом разговоре. Они с кумом, как всегда, поговорят о звездах, о бессмертии души… На худой конец можно поговорить о Суде, все остальное – пустой звук…
Люди стали подниматься, совет закончился. Одни, осмелев после нескольких рюмок, возвращались домой, другие укладывались тут же, во дворе и на веранде. Женщины пошли спать наверх, в большую комнату. Было уже за полночь.
Трасаки весь вечер слушал, не проронив ни слова, самое большое впечатление произвел на него отец. Он был, как обычно, молчалив, лишь иногда, как бы нехотя, встревал в разговор. Трасаки не отрываясь смотрел на его суровое лицо и думал, что сам он скоро станет таким же сильным, храбрым и неразговорчивым, не то, что капитан Поликсингис, Красойоргис или Сиезасыр.
Наутро в школе не было занятий. Трасаки встал и направился к отцу в лавку. Думая об отце, он приближался к порту. Услышав крики и улюлюканье, прибавил шагу. У цирюльни кира Параскеваса собралась целая толпа турок. Окружили несчастного цирюльника, поносили его последними словами, плевали в него, размахивали кинжалами, грозя прирезать. А тот, в рваной рубашке, взлохмаченный, весь заляпанный тухлыми яйцами и гнилыми помидорами, умолял пощадить его и клялся, что уедет отсюда, вернется на Сирос и больше никогда нога его не ступит на Крит…
У Трасаки сжалось сердце, он со всех ног бросился к отцу. Капитан Михалис сидел за столом и писал Козмасу, своему племяннику, жившему на чужбине: «Если ты мужчина, если у тебя еще осталась совесть, приезжай немедленно! Какого черта ты сидишь в своей Франции столько лет?! Бросай, тебе говорю, и возвращайся обратно. Пришло время, когда ты нужен здесь. А иначе, зачем тебя мать родила? За что тебя зовут критянином? Приезжай тотчас! И захвати с собой ружье. Да будет тебе также известно, племянник…»
Вбежал запыхавшийся Трасаки.
– Отец, – закричал он, – турки хотят зарезать несчастного Параскеваса! У его цирюльни! Спаси его!
Капитан Михалис торопливо ступил за порог. Толпа озверевших турок окружила Параскеваса плотным кольцом, на солнце поблескивали кинжалы. Все греческие лавки вокруг закрыты, хозяева носа на улицу не кажут.
– Ты пойдешь, отец? Не боишься?!
Капитан Михалис помрачнел. Слишком уж много было турок. Идти против них – верная смерть, но повернуть вспять тоже нельзя – стыдно перед сыном. Будь он один, ни за что не пошел бы, потому что не одобрял безрассудства. Но рядом стоял сын и смотрел на него.
– Ну что, пойдешь? – вновь спросил Трасаки.
– Пойду! – И он твердым шагом направился к туркам. Лицо у него было спокойное – ни гнева на нем, ни страха.
Турки, заметив капитана Михалиса, оторопели: как это гяур их не боится?
Капитан Михалис подошел, начал расталкивать толпу. Турки даже кинжалы опустили, выжидая, что будет дальше.
Капитан Михалис пробился к киру Параскевасу, схватил его за ухо и сделал свирепое лицо.
– Марш домой! Живо! – приказал он властно и пнул его ногой. – И чтоб больше не попадался мне на глаза!
Втянув голову в плечи, цирюльник двинулся за капитаном Михалисом, не выпускавшим его ухо. Турки молча расступились.
Как только они отошли чуть подальше, Параскевас вырвался и исчез за первым поворотом. Турки смотрели ему вслед, позабыв о капитане Михалисе, который все так же неторопливо вернулся в лавку.
Трасаки с восхищением глядел на отца, хотел было о чем-то его спросить, но промолчал. А капитан Михалис сел за стол и продолжил писать письмо: «…я тут ненадолго прервался, надо было кое-что сделать. Так знай, племянник, что твоего дядю Манусакаса…»
Глава IX
Наступил байрам. Аги вырядились как женихи и заполнили кофейни. Турчата, рассевшись на подушечках и вытянув тоненькие шейки, завели амане. Жара не спадала. Барбаяннису на трех ослах привезли с Псилоритиса лед. Он носился от кофейни к кофейне с медным кувшином.
Возле казармы, что у Трех арок, низами с самого утра трубили в трубы и палили в небо, а паша со старшими офицерами отправился в мечеть Гени. Хамиде-мулла украсила могилу святого ветками розмарина и базилика. Перед могилой сидел, поджав под себя ноги, Эфендина и, мерно покачиваясь, читал нараспев Коран. Вокруг расположились на соломенных ковриках старые паломники. Они захватили с собой в дорогу наргиле и курили, слушая голос Эфендины, доносившийся как будто издалека.
Вот кто был по-настоящему счастлив – существует ли на свете бо́льшая благодать! Босая Хамиде неслышно сновала туда-сюда, приносила то лукум, то горящие уголья, бережно раскладывая их по чашечкам наргиле. Из курительных приборов слышалось точно голубиное воркование.
Но блаженство вдруг было нарушено пронзительными криками, женским визгом, ружейными выстрелами.
– Режь их! Режь!
Эфендина бросил Коран на охапку розмарина и ринулся отпирать ворота. С ножами в зубах неслись мимо разъяренные турки. Руки и грудь у всех уже были забрызганы кровью гяуров. Впереди, босой, в распахнутой рубашке и наброшенном на плечи желтом плаще, бежал слуга паши арап Сулейман. Он свирепо вращал глазами, на отвисших толстых губах выступила пена.
– Бей их! Бей! – ревел он, размахивая ятаганом.
– Куда это вы, братцы? – закричал Эфендина.
– Зарежу, подлеца, напьюсь его крови! – хрипел арап.
– Кого, Сулейман?
– Капитана Михалиса!
Эфендина побледнел.
– Побойтесь Аллаха! – завопил он вслед сеизу, но вопль потонул в страшном реве, летящем со всех сторон.
Турки взламывали двери в домах, женщины выскакивали на террасы, призывая Бога, некоторые прыгали с крыш с детьми на руках. Мужчины пытались оказывать сопротивление, но как совладать с такой вооруженной оравой?
Капитан Михалис стоял у ворот, вооруженный пистолетами. Жене с детьми он велел подняться наверх, с собой оставил только Трасаки.
– Иди сюда и слушай: если турки выломают ворота, я вас всех зарежу, чтобы вы не попали им в лапы. Тебя первого, Трасаки. Понял?
– Понял, отец.
– Ты согласен?
– Согласен!
– Только ничего не говори им. Они – женщины, испугаются.
– Ладно.
Отец и сын сказали друг другу все, что было нужно, и умолкли.
Кое-кто из соседей успел выбраться из города еще несколько дней назад. Главным образом те, у кого были дети: Красойоргис, Мастрапас, Коливас, а за ними – кира Пенелопа и кира Хрисанфи. Они переоделись в богатых турчанок, и в общей сумятице им удалось выскользнуть из города и укрыться в полях. Сиезасыр тоже напялил шаровары, подпоясался красным кушаком, нахлобучил на голову белый тюрбан и, спрятав очки за пазуху, незаметно вышел через Лазаретные ворота. Тулупанас с сыном остался. Лекарь вывесил на доме французский флаг, а Идоменеас заявил, что никуда не пойдет, и укрепил у источника флаги великих держав.
– Пусть только посмеют коснуться моих дверей! – сказал он старой Доксанье, которая беспрерывно крестилась.
– А мы когда уйдем? – то и дело спрашивал отца Трасаки: не терпелось поскорее вырваться в горы.
- Какие есть! - дерзко ответил Мишка.
– Мы уйдем последними!
- Миша! - Я понял, что обязательно и именно сейчас я должен поговорить с парнем.
– Почему?
- Да пошел ты! - Мишка дернул плечом, сбрасывая мои руки, и ушел к себе.
На этот раз я зашел в его комнату. Мишка лежал на диванчике в грязных туфлях, скрестив руки за головой, и смотрел в потолок. Пора бы уже зимние ботинки покупать, подумал я. Подумал не о том, что он на диване в грязных туфлях, а о том, что у этих подошва тонковата, а скоро начнутся настоящие заморозки. И еще я подумал: сколько же они стоят, зимние ботинки?
– Подумай сам, – отрезал отец.
- Миша!
- Чего тебе надо? - зло огрызнулся Мишка.
Солнце приближалось к зениту. Муэдзины поднялись на минареты с полуденной молитвой, возвещая о милосердии Аллаха.
- Надо поговорить.
- Не хочу. Пошел на хер!
В городском саду несколько турок, портовых рабочих, взломали дверь в доме цирюльника, вытащили из-под дивана его дочь, самого кира Параскеваса нашли за бурдюками с вином и прирезали на месте. А Перволу схватили и унесли с собой.
- Ты как со мной разговариваешь?
- Нормально разговариваю. Я так всегда и со всеми разговариваю.
Капитан Михалис напрягся: от источника Идоменеаса раздались выстрелы.
- Я не все. Я все-таки твой опекун, - напомнил я.
Мишка вскочил с дивана.
– Идут… – прошептал он и взвел курок.
- Опекун? Да на хер мне такой опекун, у которого даже телевизора нет? Ни машины нет, ни бабок. Да что там машина? Ты бы сначала телик купил, а потом об опекунстве думал.
- Неужели телевизор для тебя так много значит?
– Идут… – повторил Трасаки и тоже поднял свой небольшой пистолет.
- Значит! А чего? В каждом доме должен быть телевизор. Что еще вечером делать? Твое занудство что ли выслушивать?
Несколько дней назад отец научил его заряжать и стрелять в цель.
- У Чемодана-то, наверное, телевизор был, - сморозил я глупость.
- И занудные речи твой Чемодан не вел…
– Что, боишься? – спросил отец и сурово взглянул на сына.
- А-а! Вот и началось! Ты меня этой конурой попрекал, в которой твой ненаглядный сынуля обитал. Теперь про Чемодана вспомнил. Что, будешь меня попрекать теперь всю жизнь?
– А чего бояться? Стрелять я умею! – Для равновесия он пошире расставил ноги.
- Миша! - Я понял, что в своей обиде зашел слишком далеко. Но поздно понял. Я хотел перевести разговор, а правильнее было бы сказать - ссору - в другое русло, но никак не мог найти нужных слов.
Я мямлил: - Миша… Миша… Да я…
Ружейные выстрелы участились. Уже слышался тяжелый топот. Турки остановились у особняка Идоменеаса и навалились на старые, шаткие ворота.
- Вот! Я! Именно, Я. Ты ж не обо мне думал, когда усыновить меня собрался. Ты о себе думал. Хреново тебе было одному, вот и решил пацаненка-беспризорника с улицы взять. Что, нашел себе живую игрушку? Одного Мишку поменял на другого?
- Как ты можешь, Миша?
Кир Идоменеас с утра сидел за письменным столом и обращался к великим державам: «О, сильные мира сего! В то время, когда я пишу эти строки, в Мегалокастро идет резня. Воздух сотрясают выстрелы. Озверевшие турки выламывают двери в домах христиан, насилуют женщин, убивают мужчин, хватают детей и разбивают им головы о порог.
Мишка посмотрел на меня презрительно и процедил сквозь зубы:
- Надоел ты мне.
И ушел. На улице была ночь.
Я поднимаю свой голос, хотя я всего лишь ничтожный человек с затерянного в море острова так далеко от вас, о сильные мира сего! Но со мною – Господь! Он, разгневанный, ходит по моей убогой каморке, смотрит мне через плечо, читает написанное, но ничего не говорит, только кусает губы и ждет, какой ответ вы дадите. Так знайте ж: я пишу вам в последний раз. Мне надоело взывать в пустыне. Если вы опять не ответите мне, я обращусь к Богу, и он…»
Я понял, что сам Мишка не вернется никогда, что его надо вернуть.
Надо найти его, попросить прощения и вернуть. Иначе - мне и правда нечего делать среди живых.
Кир Идоменеас поднял голову, услышав грохот. Он выглянул в окно и увидел толпу турок, ломающих ворота.
Я сразу позвонил Платону в офис, но там никто не брал трубку.
– Что вам нужно?! – крикнул он. – Разве вы ослепли и не видите над источником флаги великих держав?!
Понятно, уже ведь ночь. Я набрал его личный мобильный номер. Но девушка-автомат не особо приятным голосом сообщила мне, что абонент отключил телефон. До утра я просидел на кухне, не сомкнув глаз.
Звонил Платону на сотовый несколько раз - безрезультатно. Утром снова позвонил в офис, трубку взяла секретарша частного сыскного агентства \"Платон\". Кристина, представилась мне она. Я тоже представился, но моя фамилия, имя и отчество не произвели на секретаршу никакого впечатления. То ли потому, что Платон обо мне не распространялся, то ли Ивановых-клиентов у Платона было - пруд пруди. Кристина прохладно сообщила мне, что \"хозяин\" в отъезде и будет только через три дня.
Ответом ему был дружный хохот. Просвистела пуля, зацепила ему щеку, кончик уха и разбила на мелкие осколки висевшее на противоположной стене старинное венецианское зеркало.
- Как мне с ним связаться?
- Звоните на мобильный, если номер мобильного у вас есть. А если нет, простите, ничем не могу помочь. Это закрытая информация.
Кир Идоменеас отпрянул, приложил руку к уху – ладонь стала липкой от крови. Гнев и досада охватили его: безнравствен и несправедлив мир, где сильные жестоки, а слабые беспомощны! Он приложил окровавленную пятерню, как печать, к посланию в адрес великих держав.
- У меня есть номер мобильного. Я звонил. Платон отключил его.
– Вот вам! Вот! – вскричал он. – Вот как заканчивается это послание. Кровь Крита падет на ваши головы, и на головы ваших детей, и на головы детей ваших детей! Слышите меня, Англия, Франция, Италия, Австрия, Германия и Московия?
- Если Платон Андреевич отключил телефон, значит, так надо.
Тем временем ворота рухнули, и турки с ножами в зубах ворвались во двор. На пороге стояла старая Доксанья и, раскинув руки, загораживала вход. Турки повалили ее и, топча ногами, ринулись в дом. Нашли лестницу, стали взбираться на второй этаж. Старый особняк сотрясался от их топота.
- Кристина, у меня к вам огромная просьба.
- Слушаю вас.
Идоменеас из кабинета слышал дикие вопли и тяжелые шаги поднимающихся турок. Час пробил, подумал он. Держи себя достойно, Идоменеас!
Он посмотрел вокруг, будто хотел сам, по своему желанию, выбрать себе смерть. На стенах не было оружия, да и зачем оно ему? Не саблей он воевал, а умом. Его оружием было перо. И вот Идоменеас принял решение.
- Если Платон вдруг позвонит сам, сообщите ему о моем звонке. Это очень срочно. Скажите ему: Мишка пропал.
– Здесь мой пост, – сказал он, ударив кулаком по столу. – Здесь я сражался, здесь и умру.
- Хорошо, я передам.
И, взяв ручку, сел…
*32.*
Навалившись всем скопом на дверь, турки сорвали ее с петель. На какое-то мгновение они оцепенели, растерялись, увидев грека, спокойно склонившегося над большим, запятнанным кровью листом бумаги.
Сидеть, сложа руки и ждать, когда Платон включит свой мобильник, я не стал. Поразмыслив и кое-что вспомнив, я понял, где мне искать
– Говори, гяур, куда спрятал сокровища? – закричали турки.
Мишку. Искать его надо в Мертвом городе. Я позвонил на работу и сказал, что приболел и что мне надо немного отлежаться. Директор скупо посочувствовал и дал мне три дня.
Идоменеас поднял голову.
Мертвый город - это рабочий поселок, с которого лет шестьдесят назад и начался наш город, вернее его разрастание. Вверх и вширь.
– Здесь они, – гордо ответил он и показал на свою голову.
Один рассмеялся:
Причем вширь - не вокруг рабочего поселка, а поодаль от него. Наш город N-ск тогда был еще не городом, а городком. Потом кто-то наверху решил: городок должен стать городом. И началось неслыханное по теперешним временам и обычное по временам послевоенным строительство. Рабочие, в основном, военнопленные немцы и японцы, жили в бараках, от которых сейчас остались одни развалины. На стройку их привозили, а чаще приводили. Сам поселок был обнесен высоким забором с колючей проволокой, натянутой поверху, а по периметру стояли вышки. Я помню эти вышки, пацанами мы частенько бегали сюда. Ни вышек, ни забора уже давно нет. Военнопленных сначала охраняли, а потом перестали. Куда им бежать, немцам и японцам, через всю страну - кому на запад, кому на восток? Большая часть бараков сгорела в частых пожарах, другие разрушили дождь, ветер и прочие климатические напасти. У местных властей, ни в годы советские, ни, тем более, в годы активного строительства капитализма, руки не доходили сровнять руины с землей, а на свободном месте построить новые дома. Да, собственно говоря, дело было не в руках, останавливало власти месторасположение Мертвого города. Развалины рабочего поселка со временем отгородились от города кладбищем, которое за шестьдесят лет разрослось настолько, что охватило корявыми руками Мертвый город с двух сторон. Даже недавно выстроенный местным частным предпринимателем Кутяковым крематорий процесс поглощения Мертвого города кладбищем не остановил. Люди по старинке предпочитали не сжигать своих покойников, а закапывать в землю. Пройдет еще лет десять и кладбищенское кольцо замкнется. Ну, вообще-то, думаю, до этого дело не дойдет. Скорей всего, Мертвый город все-таки снесут раньше, а свободное пространство отойдет кладбищу. Но пока Мертвый город стоит.
– Твоя голова сундук, что ли?
– А ну-ка разбей ее, Ибрагим, посмотрим, что там внутри! – сказал другой.
Развалины рабочего поселка стали называть Мертвым городом давно, еще с тех пор, как поумирали от болезней, холода и голода все военнопленные, построившие теперешний N-ск и поселок опустел. Но, наверное, его еще называли так из-за соседства с городским кладбищем. В N-ске редко вспоминали о Мертвом городе. Конечно, кое-какие байки и легенды об ужасах Мертвого города и ходили, но я к ним никогда не прислушивался. Детские воспоминания выветрились, а новая информация о Мертвом городе была мне не нужна. Знал только, что город этот не самое безопасное место на Земле и лучше туда не соваться. Ни днем, ни тем более, ночью. Сейчас, слава богу, был день
И, прежде чем кир Идоменеас успел ответить, турок одним ударом сабли рассек ему голову до самой шеи. По бумаге поползли смешанные с кровью мозги.
- хмурый и холодный - но день. А ведь Мишка ушел туда ночью…
Турки разбежались по дому, растащили все – одежду, одеяла, постельное белье, столы – и двинулись дальше.
На углу они встретили арапа Сулеймана, бежавшего с десятком босых турок к дому капитана Михалиса.
На мой вопрос \"не довезете ли вы меня до Мертвого города?\", немолодой уже, в годах, водитель такси посмотрел на меня как на ненормального и ответил:
– Вы откуда? – спросил он и остановился, переводя дыхание.
- До кладбища довезу, а дальше сам. По центральной аллее через все кладбище - это километра два, и там еще около километра. Если быстро пойдешь, минут за пятнадцать дойдешь.
- До кладбища я и на маршрутке доеду, - возразил я.
– От источника Идоменеаса.
- Нет, - наотрез отказался таксист, - мне еще пока жизнь дорога.
– Только чтоб к капитану Михалису ни ногой, не то пущу вам кровь! Он – моя жертва, запомните!
В Мертвый город не поеду. И машины лишусь и жизни. И тебе, кстати, тоже идти туда не советую…
Я пошел на маршрутку.
Сулейман подошел к источнику, умылся. Его мучила жажда, и он принялся пить как бык. Один из его свиты посмотрел на рухнувшие ворота, увидел катающуюся по каменным плитам двора старуху.
– Пошли прирежем ее! – предложил он одному из своих товарищей.
На кладбище стояла тишина. В такую отвратительную погоду здесь бывает мало посетителей. Проходя мимо свертка, по которому идти к моим, я остановился. Постоял немного, глубоко вздохнул и пошел дальше. Будет еще время, схожу, покаюсь. Они должны меня понять.
– Да ну, лень мне, Мустафа. У меня уж рука онемела. Режу с самого утра.
Мертвый город издали не казался таким уж страшным, но и веселеньким это место нельзя было назвать. Над черными от времени деревянными бараками поднимались дымки. В бараках кто-то жил, в них топились печки. Поражала мертвая тишина. Не было слышно ни звука - ни стука-перестука, ни человеческих голосов, ни лая собак. Но собаки все-таки там жили. Или не там? В лесу? На кладбище? Но чем же они кормились? Почуяв человека, они выскочили на дорогу с двух сторон.
Выскочили и встали. Стояли молча, как волки, и смотрели на меня желтыми глазами. Глядят как на пищу, подумал я.
– Вперед! За мной! – заорал арап, утолив жажду.
Я тронулся, и псы пошли рядом со мной. Шли, следили за мной, но не нападали. Может быть, выжидали удобного момента или просто их вожак где-то отсутствовал, а сами они не решались без команды? Я увидел у обочины дороги гнутый и ржавый железный прут и вооружился.
Турки пустились за ним, неистово размахивая ятаганами.
Так мы и пришли в Мертвый город - я с прутом в руке и собаки по обеим сторонам от меня. Собаки меня конвоировали. Вполне возможно, что это были потомки тех сторожевых псов, которые когда-то охраняли пленных немцев и японцев. Глупость, но я так подумал.
Капитан Михалис слышал, как приближалась распаленная толпа. В хоре голосов он узнал зычный голос арапа. Ну, это ко мне, подумал он и встал на колени за корытом, точно за бруствером. Знаком приказал Трасаки последовать его примеру.
- Э! Мужик! Ты че, заблудился?
– С нами Христос! Держись, сынок! – прошептал он и перекрестился.
Я даже вздрогнул от неожиданности. Передо мной стоял, вернее сидел на деревянной площадке с колесиками безногий бомж с седой бородой. На его голове была старая серая кроличья шапка. Серая, кроличья - я таких не видал уже давно. Он смотрел на меня с насмешкой.
Впервые в жизни отец говорил с ним так ласково и назвал его «сынок». Трасаки зарделся от счастья.
- Фью, - свистнул безногий бомж собакам, - а ну пошли вон!
Толпа приближалась. Турки кричали, подзадоривая друг друга. У ворот арап приказал:
Собаки нехотя разошлись кто куда. Одна наиболее любопытная, рыжая, похожая на овчарку осталась. Присела и навострила уши, слушая людей.
– Двое подставьте спины. Один перелезет и спрыгнет во двор, а то с этой стороны ворота нам не выломать. Но капитана Михалиса пальцем не трогать! Он меня опозорил, теперь я над ним посмеюсь: подвешу к платану и буду от задницы отрезать по кусочку мяса, чтоб накормить всех бездомных собак в городе!
- Ты че пришел сюда, говорю? - снова спросил меня калека. -
Заблудился что ли?
Трасаки, услышав эти угрозы, посмотрел на отца. Тот стоял молча, взяв на прицел верхнюю часть забора.
- Я… сына ищу, - сказал я, убирая прут за спину. Совсем его выбрасывать, пока не стал. Кто его знает, как тут все будет?
– Слышал, отец? – спросил Трасаки.
- Сына? Фью! - присвистнул бомж, теперь уже не собакам, а самому себе, выражая крайнюю степень удивления и одновременно радуясь своей догадке: - Ну, точно заблудился! У нас тут сыновьев и дочерев нету.
Не оборачиваясь, Михалис процедил сквозь зубы:
Не держим. У нас тут одни сироты.
– Молчи!
- Его Мишкой зовут.
На миг голоса за воротами затихли, послышался шорох и прерывистое дыхание: кто-то карабкался по забору. Капитан Михалис согнулся в три погибели за корытом, видно было только дуло ружья.
- Ну?
- Он раньше здесь был, потом ушел от вас и я его опекун теперь, - сбивчиво принялся объяснять я. - А вчера он пропал. Мы с ним… В общем, я думаю, что он здесь. А вы случайно… не Чемодан?
Наконец над забором показалась взлохмаченная голова, в зубах у турка был широкий сверкающий нож. Он обвел колючим взглядом двор – ни души. Высунул огромную руку, ухватился за край забора. Капитан Михалис спустил курок, пуля угодила в лоб, рука разжалась, и тяжелое тело плюхнулось на улицу.
Бомж помотал головой:
– Аллах! – на разные голоса закричали турки, и ворота затряслись от ударов.
- Я - Велосипед.
Я не понял - шутит калека или сообщает мне свое прозвище.
В комнате наверху капитанша кормила грудью ребенка, а Риньо через щелку в ставнях наблюдала за происходящим во дворе. Увидев, как с забора свалился турок, она подпрыгнула от радости и восхищенно прошептала:
- Мне бы с Чемоданом потолковать, - сказал я.
– Слава твоим рукам, папа!
- Нет его, уехал.
– Несчастная, чему ты радуешься? – сказала мать. – Жизнь наша висит на волоске. Знаешь, что задумал отец?
- А Мишка?
- Знаю о ком ты, - калека почему-то отвел глаза в сторону. Я посмотрел туда же, но ничего интересного не увидел, только рыжую собаку, которая внимательно слушала наш разговор.
– Когда ворвутся турки, он нас зарежет. И правильно сделает!
- Мишка здесь? - прямо спросил я.
– Тебе бы мальчиком родиться! – вздохнула кира Катерина. – Неужто не страшно?
- Ну.
- Что \"ну\"?
– Все умирают, мама. Уж лучше смерть, чем позор!
- Нет его.
Они внезапно умолкли, заслышав новые голоса на улице.
- А где он?
- Это тебе с Чемоданом надо.
– Кажется, это Эфендина! – сказала Риньо и чуть приоткрыла ставень.
- Сам знаю, что с Чемоданом. Но вы же говорите, что его нет.
- Правильно, нет.
Она не ошиблась. Когда мимо Эфендины промчался озверевший Сулейман, у турка засосало под ложечкой. Он любил капитана, хотя тот и заставлял его два раза в год оскверняться. А может, за это он его и любил? Что за жизнь была бы у меня, если б не этот страшный грек? – думал он. Мать бьет, горожане насмехаются, швыряют в меня гнилыми лимонами, денег нет, жены нет, чести тоже нет! Ничего и никого, кроме капитана Михалиса! Благодаря ему каждые полгода у меня большая радость – большой грех. И кто знает, может, после кончины я тоже стану святым, как мой предок? И меня положат в могилу рядом с ним. Пошли Аллах здоровья капитану Михалису. Если б не он, разве я стал бы святым?.. Нет, нет, не позволю, чтобы они зарезали капитана Михалиса! Все же он человек что надо. А какое вино у него в бочках, какие колбасы, какие куры и поросята!
- А когда он будет?
Калека не ответил, развернулся на зажатых в руках деревяшках и покатился прочь.
У Эфендины голова пошла кругом. Подтянул он штаны и бросился к дому капитана Михалиса, от тревоги за друга забыл даже, что улицы – это глубокие реки. На Широкой путь ему преградила толпа турок, нагруженных добычей.
- Эй! - окликнул я его. - С кем еще я могу поговорить?
- С Чемоданом, - не оборачиваясь, сказал он.
– Куда это ты, Эфендина? От кого бежишь?
*33.*
Эфендина заметался. Арап наверняка уже прибежал к дому капитана Михалиса, выломал дверь и зарезал его.
Я бродил по Мертвому городу, не встречая ни одной души. Заходил в бараки (их всего было пять), но и там никого не было - только какой-то разнокалиберный хлам, кучи тряпья и тяжелый запах. В центре поселка стоял домик, сложенный из шпал. Крыша на домике была шиферная, а все окна застеклены (в бараках окна в основном были заколочены фанерой или ржавыми листами кровельного железа, только в некоторых рамах стояли грязные стекла). Наверное, в этом домике жил сам Чемодан. Я подошел к домику царя бомжей и подергал ручку двери - дверь была закрыта на замок.
Все печки в бараках топились. И ни души. По-видимому, бомж-калека был в Мертвом городе один и скорей всего его оставили здесь, как истопника. Обследовав все бараки, я остался в одном из них, присел на толстый чурбак у печки и стал ждать, изредка подбрасывая в печку дрова, которые поленицей стояли тут же у печки.
Я вспомнил о своем сне. Вроде бы, похоже. Мертвый город похож на тот странный деревянный город из моего сна. Спас я тогда Мишку? Нет, не успел. Я не успел досмотреть свой сон до конца.
– Дайте мне пройти, братцы! Побойтесь Аллаха! Я тороплюсь! – захныкал он.
Неожиданно я услышал шум подъезжающего автомобиля, вышел из барака. В Мертвый город въезжали старые-престарые \"Жигули\", бывшие когда-то желтого цвета. Сейчас ржавчины на кузове было больше, чем закрашенных мест. Автомобиль остановился и к нему подкатил седобородый калека. Он что-то стал рассказывать заглушившему мотор и вылезшему из машины человеку и показывать пальцем на меня. Водитель
– Кто за тобой гонится, Эфендина? Скажи – тогда пропустим!
\"Жигулей\" был невысок ростом, лыс и, несмотря на холод - без шапки.
Он внимательно выслушал калеку, глянул на меня из-под густых нависших бровей и не спеша, пошел в мою сторону. Шел, слегка раскачиваясь, длинные руки неподвижны, он не размахивал ими, а сжимал и разжимал пальцы. Мне показалось, что я слышу хруст пальцев.
И вдруг Эфендину осенило. Он оглянулся и воскликнул:
Признаюсь, мне стало немного не по себе, но я встряхнулся и принял вид совершенно спокойного и уверенного в себе человека.
- От мента что ли этого? - грубо спросил подошедший без намека на
– Святой Мина!
\"здравствуйте\" и даже без кивка лысой головой. - Чего еще надо? Мы с ним обо всем договорились. Чего еще?
Турки захохотали.
- Вы - Чемодан? - я хотел сказать \"ты\", но у меня не получилось.
- Ну? - Я понял, что \"ну\" означает согласие.
– Чего ржете? Разве не слышите, как стучат копыта? Я сам видел, как он выезжал из церкви! Слышите? Вот он, вот он! Совсем близко!
- Где Мишка?
У турок волосы встали дыбом. Им показалось, будто они и в самом деле слышат цоканье конских подков.
- Какой Мишка?
- Тот самый.
– Вот он! – опять завопил Эфендина, ужасающе выпучив глаза. – Вот! Вот! Куда же вы, оглянитесь!
- Ну, ты даешь, мент!
Я хотел возразить, мол, я не мент, но вовремя понял, что сообщать
Но турок будто ветром сдуло.
Чемодану, кем являюсь в действительности, не стоит. Вместо этого я грозно нахмурил брови и спросил:
Увидев, как они улепетывают, Эфендина и сам перетрухнул. А вдруг и впрямь… Разве во время предыдущего восстания он не видел собственными глазами, как святой Мина бросился верхом на коне и крушил турок, которые ворвались в церковь? Да, теперь Эфендина и сам отчетливо слышал топот конских копыт.
- В чем дело?
- Мы с тем, другим ментом обо всем договорились. Он парня забрал?
– О Аллах! – завопил он и, подтянув штаны, бросился бежать, что было сил.
Забрал. Увез? Увез. И мы друг к другу претензий не имеем. Все. Чего еще надо?
- Значит, Мишки здесь нет?
Добежав до ворот капитана Михалиса, он увидел арапа с толпой турок, которые пытались их выломать. Эфендина подбежал к ним.
- Нет. - Чемодан поднял на меня удивленные глаза. Они у него были бледно-голубые и немного желтые, как выцветшие на солнце и вытертые временем джинсы. В них была природная ложь. Похоже, что такими они были у Чемодана с рождения. Но вполне вероятно, что в данный момент он не врал. Не в его интересах. На всякий случай я пригрозил. На этот раз у меня получилось сказать \"ты\".
– Бегите, братцы, спасайтесь! Ведь он никого не пощадит! Вон он скачет, слышите?
- Ты смотри! Вздумаешь мне лапшу на уши повесить…, сам знаешь, какого рода информация станет достоянием гласности.
Чемодан затравленно огляделся и увидел калеку, незаметно подкатившегося к нам и внимательно слушающего наш разговор. Как та рыжая собака.
– Кто скачет, дурень? – оторопел арап.
- А ну, катись отсюда, Велосипед! - прикрикнул на калеку Чемодан.
- Чего свои локаторы развесил?
– Сосед!
- А я че? - стал оправдываться Велосипед, давая задний ход площадке, - я ниче! Я говорил ему - нет здесь никакого Мишки, а он не поверил, тебя ждать стал.
- Катись отсюдова!
– Какой сосед?
Велосипед поспешно ретировался, а Чемодан повернулся ко мне и тихо просипел:
- Да знаю я, знаю! Чего воду в ступе толочь? Обо всем же договорились!
– Святой Мина! Вот он!
- Здесь точно Мишки нет? Ты не врешь?
- Да точно, точно.
Все обернулись, но никто ничего не увидел.