— Твой отец никогда не был женат…

У него были белые-белые волосы, и казалось, его пробирал холод, даже в плаще. Несмотря на все, что он наговорил, Гума не чувствовал себя оскорбленным.

— Твой отец умер давно, так ведь?

— Давно, да.

— Только Франсиско не умер, так?

Он взглянул на пламя коптилки, повернулся к Гуме.

— Ты не знаешь, кто я? Франсиско никогда не рассказывал?

— Нет.

Старик спросил Ливию:

— У тебя есть водка, а? Выпьем глоток за возвращение вашего родственника.

Ливия пошла за водкой, но в ту же секунду вернулась, услыхав за окном вскрик старого Франсиско, подошедшего незаметно и заглянувшего в окошко узнать, кто у них в гостях.

— Леонсио.

Франсиско быстро вошел в дом. Ливия принесла графин и стаканы и стояла, не понимая ничего. Франсиско все еще не верил:

— Я думал, ты умер. Столько времени прошло…

Гума сказал:

– Отавия! – отодвинув меня, обхватила великаншу моя спутница.

— Так кто ж это в конце концов?

– Валка! – Капитан, кажется, не ожидала таких крепких объятий, но обняла Валку в ответ.

Старый Франсиско ответил тихо, как по секрету, у него был такой вид, словно он только что пробежал несколько миль:

— Это твой дядя. Мой брат.

Должно быть, те из нас, кому выпало продлить себе жизнь, на глубинном уровне так и не свыклись с этим. Как будто наша генетическая память и наши клетки по-прежнему ожидают прожить лет семьдесят, как наши мифические предки, и встреча с Корво и Дюраном после столь долгой разлуки была равносильна тому, чтобы в старости встретить друзей детства и обнаружить, что те ничуть не изменились.

Он повернулся к гостю, указал на Гуму:

– Уайт и Коскинен готовы вылетать, как только получат разрешение, – сказала Корво, когда они с Валкой закончили обниматься. – Серьезно, Содружество?

— Это сын Фредерико.

– Бывали там? – спросил я.

Ливия налила стаканы, старик выпил залпом и поставил свой на пол. Франсиско сел:

– Нет, но наслышана, – качнула головой Корво.

— Ты ведь ненадолго, правда?

– До Фароса я летал с женщиной оттуда, – сказал Дюран, к которому вернулась прежняя сдержанность.

— А ты торопишься увидеть мою спину? — Старик засмеялся каким-то нутряным смехом. Белые усы дрожали.

Старший помощник еще до Анитьи и Береники был холоден и неприветлив, а после практически ушел в себя. Если мои приключения с Тихими и мое, говоря словами императора, колдовство способствовало тому, что Бассандер Лин из соперника стал мне почти другом, то с Дюраном вышло наоборот. Я заставил его выстрелить в меня. Когда пуля не нанесла урона, офицер побледнел как смерть. С тех пор старпом старался даже на меня не смотреть.

— Нечего тебе здесь делать. Все считают, что ты умер, тебя никто здесь больше не знает.

— Все считают, что я умер, вот как?

– Она была странной, – добавил Дюран. – Немногословной. Говорила общими фразами.

— Да, все считают, что ты умер. Чего еще ищешь ты здесь? Ничего здесь нет для тебя, ничего, ничего…

– У лотрианцев в языке нет обращений, – ответил я. – Нет имен и титулов. Ни личности, ни собственности.

Гума и Ливия были испуганы, она крепко сжимала обеими руками графин. У старого Франсиско был вид усталый-усталый, вид человека, смертный час которого близок, он казался сейчас много старее, чем обычно, — перед лицом легенды, которой он, рассказывавший столько историй, никогда не рассказывал. Леонсио посмотрел через окно на пристань. Женщина прошла мимо дома, это была Жудит. Она шла вся в черном, с ребенком на руках. Дом ее был далеко, мать теперь жила у нее, приехала помочь ей, обе ходили по людям стирать, а мальчик был худенький, и поговаривали, что не выживет. Леонсио спросил:

— Вдова?

— Вдова, ну и что же? Я уже сказал, что тебе здесь делать нечего. Нечего, слышишь? Зачем ты пришел? Ты ведь умер, зачем ты пришел?

— Зачем пришел… — задумчиво повторил гость, и голос его походил на рыдание. Однако он засмеялся: — Ты не рад мне. Ты даже не обнял брата.

— Уходи. Тебе нечего здесь делать.

– Звучит паршиво! – появившись из-за угла, воскликнул Паллино; за ним шагала Элара.

Снова глаза гиганта старика обратились на набережную, на затянутое туманом небо. Словно он пытался вспомнить это все, как старый моряк, вернувшийся в свой порт.

Словно он пытался узнать это все… Он долгим взглядом смотрел на небо, на берег, затерянный в тумане. Холодная ночь надвигалась с моря. Старик повернулся к Франсиско:

– Пал! – хлопнул я его по плечу.

— Сегодня ночью будет буря… Ты заметил?

— Уходи отсюда. Твоя дорога не здесь.

За годы ссылки я виделся с ним чаще, чем с другими, но расставание все равно было долгим. Я обнял Элару. Если не считать Валки и, пожалуй, Бассандера Лина, они были единственными, кто сопровождал меня с Эмеша – с момента, когда по-настоящему началась моя жизнь.

И, словно делая огромное усилие, Франсиско добавил:

– Давно вас разбудили? – спросил я.

— Это не твой порт…

– Только вчера, – ответила Элара. – Мы думали позвонить, но капитан сказала, что вы заняты с императором.

Гигант старик присмирел, опустил голову, и, когда заговорил вновь, голос его доносился будто откуда-то издалека и звучал мольбою:

— Позволь мне остаться хоть на две ночи. Я так давно уж…

Она улыбалась мне почти по-матерински. Когда мы угнали «Мистраль» и бросили Бассандера и Джинан на Рустаме, Элара стала нашим квартирмейстером. Они с Паллино так официально и не поженились. Когда я встретил их в бойцовских ямах Эмеша, они были уже в возрасте, но даже когда я сделал их полноправными членами своего дома и подарил вторую молодость, они решили отказаться от формальностей – как и мы с Валкой.

Ливия опередила старого Франсиско, не дав возможности отказать:

Мы сошли с платформы и вышли в примыкающий к ангару зал. В высокие узкие окна виднелся черно-серебристый силуэт пришвартованного «Ашкелона». На моих глазах три обтекателя и ближнее крыло сложились, прислонились к борту «Тамерлана».

— Оставайтесь, этот дом ваш.

– Что вы там говорили про императора? – спросил низенький бледноглазый человечек с длинными светлыми, почти белыми, волосами.

Франсиско взглянул на нее. В глазах его было страдание.

– И я рад тебя видеть, Аристид.

— Я устал, я пришел из дальнего далека…

Коммандер Лориан Аристид кивнул мне в ответ и потеребил серебристую шину, которая не давала его чересчур длинным пальцам выпадать из суставов.

— Оставайтесь, сколько хотите, — отозвалась Ливия.

– Император с вами?

— Только две ночи… — Он обернулся к Франсиско: — Не бойся.

– Он в турне по фронтовым планетам, – ответила Валка.

– Мы летим в Содружество по его приказу, – добавил я.

Туго обтянутое кожей лицо Лориана нахмурилось.

Потом взглянул на небо, на море, на берег. Угадывалась во всем его существе радость прибытия. Старый моряк вернулся к своему берегу. Франсиско сидел на стуле съежившись, зажмурив глаза, морщины его лица словно сомкнулись теснее. Леонсио обернулся к нему еще один только раз, чтоб спросить:

– Значит, команда с самого верха, – сказал он, и я понял, что в его голове завертелись шестеренки мыслей. – По-прежнему не дают соваться в пекло?

— У тебя нет портрета отца?

Так как ответа не последовало, некоторое время стояла тишина. Потом гость обернулся к Гуме:

– Похоже на то, – согласился я.

— Ты рано ложишься?

— Почему вы спрашиваете?

Коротышка, как никто иной, умел сразу добираться до сути вещей, и это меня несколько нервировало.

— Пойду пройдусь по берегу, ты дверь не затворяй. Я, как вернусь, запру.

– Пришлете кого-нибудь перенести наши вещи? – обратился я к Дюрану и Корво.

— Хорошо.

Он запахнул плащ, надвинул на лоб капюшон и направился к выходу. Но с порога вернулся, стал перед Ливией, засунул под плащ руку, сдернул со своей широченной груди какую-то медаль и протянул ей:

Дюран хлопнул себя по груди и, расталкивая остальных, отправился на поиски грузчиков.

— Возьми, это для тебя.

Старый Франсиско после ухода гостя сказал еще:

– А долго лететь до Падмурака? – спросил я Корво, когда старпом удалился.

— Зачем он пришел? Ты ведь не оставишь его здесь, правда, Ливия?

Капитан задумчиво поджала губы.

— Расскажите мне эту историю, дядя, — попросил Гума.

– Сорок три стандартных года с хвостиком.

— Не стоит тревожить мертвецов. Все считали, что он умер.

– Халфорда разморозили? – поинтересовался я, имея в виду так называемого ночного капитана, обязанностью которого было управление «Тамерланом» в межзвездном пространстве, пока основной экипаж находится в спячке.

Франсиско снова ушел, и они видели, как он направился к «Звездному маяку». Нынешний день ни один корабль не пристал к гавани, как же приехал Леонсио? И ни один корабль не отплыл нынешней ночью, а тем не менее он не вернулся нынче, и не вернулся уж больше никогда. Медаль, что он подарил Ливии, была золотая и вылита была, казалось, в какой-то дальней-дальней стране и в какое-то давнее-давнее время. Да и сам гигант старик пришел, казалось, из дальнего далека и принадлежал другому, давнему времени.

Корво помотала головой:



– Нет. Корабль слишком долго простаивал. Я решила, что лучше нам самим его встряхнуть. До Гододина семь лет на полном ходу. Там дозаправимся, а потом полетим к Стрельцу, повернем к центру и дальше по рукаву.

– Годится, – ответил я. – Семь лет. Тогда я тоже не буду спать. Мало ли зачем понадоблюсь. Да и с вами пообщаться хочется. Разбудим Халфорда и его команду на Гододине, чтобы они довели нас до Падмурака.

Они все-таки пошли в церковь тем вечером. Ливия дорогой спрашивала Гуму, не слыхал ли он что-нибудь обо всей этой истории. Нет, не слыхал, старый Франсиско никогда не упоминал об этом брате… Эсмералды в церкви не было. Наверно, устала ждать и ушла. Гума почувствовал облегчение. Не придется выносить ее взгляды и тайные знаки. Не из-за подобной ли истории Леонсио не может появляться здесь, потеряв свой порт? Моряк теряет свой порт и свою пристань, только если он совершил очень подлый поступок… Эсмералды не было в церкви, пахнущей ладаном. Снаружи была ярмарка, и доктор Филаделфио зарабатывал грошики за своим станком, производящим стихи и письма. Какой-то негр пел в кругу зевак:

Я вдруг сообразил, что путь по рукаву Стрельца пройдет рядом с Колхидой. Если не получится сделать там остановку, я твердо решил отправить весточки Сиран и Гибсону – если, конечно, те еще живы.

В день, когда я встану рано,Не даю мозгам покою…

– Для Родерика это, скорее всего, последний рейс, – сказала Корво о коммандере Халфорде. – У него за плечами уже двести с лишним лет активной службы. Когда вернемся из Содружества, все триста наберется.

Они вернулись домой. Из-за стены голос Руфино спросил:

Половина его палатинской жизни… Я не часто вспоминал о ночном капитане. Несмотря на то что он провел в моем отряде столько лет и однажды даже спас нас от пиратов у Нагапура, я почти с ним не общался.

— Это ты, братишка?

– Так много, что даже не верится.

— Это мы, да. Пришли.

– Ага! – воскликнул Паллино. – А кажется, мы еще вчера из мандарийской задницы старины Лина проглоченный аршин вынимали.

— Праздник уж кончился?

– Кстати, привет вам от трибуна Лина, – сказал я Корво.

— В церкви кончился. Но ярмарка еще шумит.

Она кивнула в ответ. На миг все замолчали, и я продолжил:

— Ливия, ты видела там Эсмералду?

– Хорошая новость в том, что миссия у нас дипломатическая. Воевать не будем. Вряд ли экипажу захочется сойти в Содружестве, поэтому нужно будет с пользой потратить время на Гододине. Вы долго пролежали в заморозке, надо хоть немного развлечься.

— Нет, не видала, нет. Но мы там только чуточку и побыли.

– Так на Гододине куда ни кинь взгляд – один овес, – проворчал Паллино. – А я его уже на всю жизнь – да что там, на сто жизней вперед наелся!

Руфино пробормотал что-то, обиженно и грозно. Гума спросил:

– Зато для здоровья полезно, – усмехнулась Валка.

— Уладилось с полковником?

– Ну, если так, то мне здоровья до второго пришествия Земли хватит, уж поверь.

— Ах, это? Да, мы решили разделить убыток на двоих…

Я невольно разулыбался – вокруг собрались мои друзья.

Прошло несколько минут. Голос Руфино послышался снова:

– Ребята, я так по вам скучал.

— Ночь смурная. Похоже, будет буря. Дело серьезное.

– Парень, хотел бы и я сказать то же самое! – громыхнул Паллино. – Но нас, простых солдатиков, как что, так в морозилку, поэтому я твою морду, считай, только позавчера видел.

Гума и Ливия прошли в комнату. Она взглянула на медаль, которую подарил ей Леонсио. Гума тоже повертел ее в руках — красивая. Из-за стены слышались шаги Руфино. Эсмералда, может быть, сейчас где-нибудь с другим. Она способна на это. Где-нибудь на пляже. Руфино подозревает ее. А вдруг она во всем сознается и расскажет, что Гума тоже был ее любовником? Тогда-то уж будет дело серьезное, как говорит Руфино. Похуже бури. Нет, он не подымет руку на Руфино, не станет с ним драться. Он даст убить себя, ведь Руфино его друг. А Ливия, а сын, что должен родиться, а старый Франсиско? Он станет тогда моряком, потерявшим свой порт… Не вернется уж больше… Даже после смерти… Такими мыслями мучился Гума, пока не услышал шаги возвращавшейся домой Эсмералды и ее слова, обращенные к Руфино:

– Вот и хорошо! – шутливо огрызнулся я, на миг почувствовав себя не Адрианом, а Адром-мирмидонцем. – У стариков часто проблемы с памятью, а так ты ее не забудешь.

— Задержалась, не сердись, негр. Там столько интересного. Думала, ты тоже подойдешь.

– Шутки шутишь, а? – ткнул в меня пальцем Паллино. – Смотрю, совсем забыл, как надо со старшими разговаривать.

— Ты где пропадала, сознавайся, сука? Никто тебя там не видел.

– Это еще вопрос, кто из нас теперь старше, Пал, – парировал я.

— Ну понятно, в такой толпище… А я вот видела Ливию… Издали…

Улыбка начала сползать с моего лица, когда я увидел Дюрана, вернувшегося с носильщиками, чтобы доставить наши с Валкой вещи в каюту, но тут же вернулась.

Послышался звук пощечины, потом еще. Он бил ее, это было ясно.

– Возможно, теперь мне придется тебя учить, – добавил я.

— Если узнаю, что ты мне изменяешь, на дно пошлю, в ад…

— Изменяю тебе? Господь меня срази! Да не бей ты меня…

– Пойдем на ринг, и попробуешь, – ударил себя в грудь старый солдат.

Потом послышался шум, уже не похожий на удары… У мулатки были зеленые глаза и крепкое тело. У нее были тугие, острые груди, и Руфино был без памяти влюблен в нее.

– Заметано! – подмигнул я ему, и все рассмеялись. – Который час?

Буря разразилась в полночь. Обычно ветер, такой как поднялся с вечера, не нагонял бурю, но если уж нагонял, то самую страшную. Она разразилась в полночь и завладела сразу многими судами, случившимися о ту пору в море. Гума был поднят с постели старым Франсиско, возвращавшимся из «Звездного маяка», и разбудил по дороге и Руфино.

— Говорят, три судна перевернуло. Просят помощи. Сейчас выйдут несколько шхун и лодок, вас обоих тоже просят. На одной шхуне целая семья ехала… Опрокинулись…

– Четырнадцать ноль-ноль, – сказал Лориан.

— Где?

– Хорошо, – кивнул я. – Корво, пройдетесь с нами? Хочу убедиться, что в каюте все как надо, а потом соберемся на ужин. – Я вдруг запнулся, сообразив, что кое-кого не хватает. – А где Бандит и Айлекс?

– Еще в медике, – ответил Дюран. – Их начали будить позже остальных. Окойо говорит, к вечеру выпустят.

— Близко. У входа в гавань.

– Тогда отложим ужин! – воскликнул я, проходя мимо Лориана и легонько похлопав коротышку-интуса по плечу. – Если собираться за столом – то всем вместе!

Бегом бросились на пристань. Гума поднял якорь, Руфино поехал с ним. Огромные валы с силой били в причал. Другие парусники уже шли впереди. «Смелый» вскоре нагнал их. В черной дали плавал парус одной из затонувших шхун. «Вечный скиталец» шел впереди всех, быстро разрезая волны. Силуэт шкипера Мануэла вырисовывался в свете фонаря. Гума окликнул его:



— Эй, Мануэл!

Пока двери шлюза не открылись и не включились вентиляторы, воздух казался сухим и безжизненным. Тусклые лампы постепенно разгорелись до оранжевого, а затем до ярко-золотистого света. Все было так, как мы оставили. На стене, где раньше висел флаг Вента, виднелось прямоугольное пятно, а книжные шкафы на изогнутой галерее над нами зевали пустыми полками. Все книги я перевез в поместье Маддало, там они и остались.

— Это ты, Гума?

Валка отправилась с Корво на мостик, оставив меня заново приводить нашу жизнь в порядок.

Руфино сидел на юте «Смелого» и молчал. Вдруг он спросил Гуму:

— Ты не слышал, говорят об Эсмералде в порту?

Я подошел к диванам и кофейному столику, составлявшим зону отдыха посреди каюты, взглянул на старый обеденный стол у буфета, на холодильник и дверцу, за которой прятался кухонный лифт, связанный с офицерской столовой. Там же, над тумбой, где прежде стоял умывальник Джинан, была вешалка для одежды.

— Говорят — в каком смысле? — отозвался с усилием Гума.

На полу вдруг что-то мелькнуло, я подошел к тумбе и наклонился.

Огромные валы разбивались о борт «Смелого». Впереди «Скиталец» шкипера Мануэла, казалось, исчезал в глубине каждый раз, когда налетала гигантская волна.

Пол был усыпан мелким стеклом, заметным только в мягком свете лампы.

— В том смысле, что она сильно гуляет. Мне-то, конечно, не говорят.

Я не сразу догадался, откуда оно.

— Нет, я никогда не слыхал ничего такого.

Это были осколки стеклянного шара, в котором я хранил от увядания цветок древа Галат. Уходя с «Тамерлана» в изгнание, я решил, что брать цветок с собой неправильно. Отчасти потому, что он был символом Империи, которая меня отвергла. Отчасти потому, что он утратил свою сентиментальную ценность, став обычным сувениром вроде ниппонских гравюр, висевших на стене.

— Ты ведь знаешь, я часто уезжаю. Хочу просить тебя: если узнаешь что, скажи… Рога мне ни к чему. Я тебе это говорю, потому что ты мне друг. Я опасаюсь этой мулатки.

Шар, вероятно, упал при движении корабля – а может, его случайно уронил кто-то из носильщиков, помогавших при транспортировке вещей во время нашего отъезда. Выяснить это не представлялось возможным, так как старые записи судовой системы безопасности наверняка давным-давно удалили из базы. Я присмотрелся и выудил из осколков то, что искал.

Гума не соображал даже, куда ведет судно. Руфино продолжал:

Белый цветок все-таки увял. Его окаймленные серебром лепестки сморщились и посерели. Я поднял его за сухой стебелек, покрутил пальцами, невольно нахмурившись, и в стеклянной дверце тумбы увидел свое отражение. Я как будто был тем же молодым человеком, что когда-то принял командование «Тамерланом». Прежний острый нос, высокие скулы, лиловые глаза и черные космы. Мой возраст выдавали лишь углубившиеся морщины в уголках глаз и губ – и усталость духа.

— Хуже всего, что я люблю ее.

— Никогда я ничего такого не слышал.

В тишине каюты, никем не потревоженный, я воспользовался тайным зрением, чтобы взглянуть на всевозможные версии цветка. Мертв. Мертв. И здесь мертв. Тут недоставало лепестка, там был переломан стебель. Где-то цветок был растоптан, а чаще всего… его вовсе не было. Я искал дальше и дальше, шарил глазами по краям светового конуса, обозначавшего границы моего зрения – границы возможного. Нигде цветок и шар не остались целы. Их гибель случилась давным-давно, а я был в силах изменить лишь настоящее и будущее.

Неизменно лишь прошлое.

Они были уже возле входа в гавань. Обломки трех судов качались в бушующих волнах моря. Буря стремилась утопить тех, кто еще не погиб, и тех, кто явился их спасти. Люди цеплялись за доски, за обломки… Люди кричали, плакали. Только Пауло, капитан одного из затонувших парусников, молча и упорно плыл, одной рукой разрезая волны, а другой прижимая к себе ребенка. Двое уже стали жертвами акул, а третьему акулы оторвали ногу. Шкипер Мануэл начал подбирать людей и втаскивать на свою шхуну. Другие прибывшие с ним последовали его примеру, однако не всегда это было просто: парусники относило в сторону, тонущие выпускали из рук доски, за которые держались, но не всегда успевали достичь спасительного борта — пучина проглатывала их. Пауло передал ребенка Мануэлу. Когда ему самому удалось вскарабкаться на шхуну, он сказал:

– Лорд Марло?

— Их было пятеро. Остался только этот…

Я смял цветок в кулаке и, оглянувшись, увидел носильщиков, прибывших с первой партией нашего с Валкой багажа в грузовом поддоне на воздушной подушке.

Удалось спасти и мать ребенка, но она смотрела безумными глазами и, схватив свое дитя и крепко прижав к груди, застыла, как неживая. Человек, у которого акула оторвала ногу, лежал на палубе «Смелого» и кричал. Еще Гуме удалось втащить на борт старика. Руфино бросился в воду, чтоб спасти человека, пытавшегося доплыть до ближайшего парусника. Но он его уже не увидел, зато увидел акулу, бросавшуюся вослед ему самому и, плавая вокруг, преграждавшую ему отступление… Гума заметил это, бросил руль «Смелого» и нырнул с ножом в зубах. Он проплыл под самым брюхом чудовища, и Руфино смог вернуться на борт невредимым. В свой смертный час акула так металась и била хвостом по воде, что Гума чуть не потерял сознание.

– Да? – Я поднялся, высыпав останки цветка на пол. – Чего вам?

Руфино сказал ему:

– Ну… сэр, куда все это поставить?

— Если б не ты…

– У лестницы, – махнул я рукой. – Если только там нет пометки «личные покои». Тогда несите в спальню.

— Пустяки.

– Слушаюсь, милорд.

Носильщики приземлили поддон на тавросианский ковер и принялись за работу.

Теперь искали тела погибших. Кусок руки до локтя плавал по воде, рука, видно, принадлежала молодой женщине, остальное стало добычей акул. Плавали обрывки одежды и куски тел. Семь человек погибло. Четверо детей, двое мужчин и одна женщина. Спасенные ехали на судах вместе с мертвецами. Мать, прижимавшая к груди сына, смотрела на другого, мертвого, с вьющимися волосами, лежащего на палубе. Их было пятеро, пятеро мальчишек, которых отец ждал в порту. Они возвращались из Кашоэйры, буря застала их в пути. Двое погибших мужчин были капитанами двух затонувших шхун. Из тех, кто стоял у руля, спасся только Пауло, да и то потому лишь, что спасал ребенка. Если б не ребенок, он тоже погиб бы со своими пассажирами и ушел на дно морское следом за своим погружавшимся кораблем. Их было пятеро, пятеро мальчишек, а теперь мать прижимала к груди одного — уцелевшего, глядя на труп другого, лежащий на палубе. Остальные сделались добычей акул, не осталось и трупов… У маленького мертвеца, лежащего на палубе «Смелого», — курчавые волосы. Мать не плачет, только все крепче прижимает к груди единственного сына, который ей остался. Море все волнуется, вздымая гигантские волны. Шхуны-спасительницы возвращаются. Корпус одного из затонувших судов медленно погружается в воду. Их было пятеро, пятеро мальчишек…



– И приберите вот это! – указал я на осколки стекла и вышел из каюты, чтобы присоединиться к Валке и Корво на мостике.

Тихий омут

Я напрочь забыл, что изначально должен был сделать.



Со дня возвращения и нового исчезновения Леонсио старый Франсиско почти не бывал дома. Он жил на пристани, беседуя со знакомыми, выпивая стаканчик в «Звездном маяке», возвращаясь к себе лишь на рассвете, совершенно пьяным. Он не захотел рассказывать историю Леонсио и просил Гуму никогда не упоминать при нем это имя. Гуму очень беспокоило, что дядя сильно пьет, доктор Родриго уже предупреждал его, что так старик не долго протянет. Он попытался было завести с дядей разговор на эту тему, но получил сухой ответ:

Глава 9. Короли и пешки

— Не вмешивайся в чужие дела…

– А в яслях для фуги вы искали? – спросил Лориан Аристид, раскинувшийся на аварийном сиденье в тесном трюме «Ашкелона».

Руфино тоже изменился за последнее время. Вначале Гума подумал, что он о чем-то догадывается. Но ведь Эсмералда давно уж охладела к Гуме и не смотрит в его сторону, похоже, что завела другого. Так было лучше, спокойнее. Только Гума теперь часто думал о том, что было бы, если б она умерла. Все чаще об этом думал. Если бы Эсмералда умерла, он был бы свободен от груза, что носит на сердце. Ему казалось, что со смертью мулатки исчезли бы все причины для грусти и угрызений совести. Столько он об этом думал, что в конце концов ему стало видеться, как наяву, тело, недвижно лежащее на столе, — зеленые глаза закрыты, губы, жаждущие поцелуев, сомкнулись навсегда. Ему виделся Руфино, скоро утешившийся с другой. Ливия, наверно, будет очень плакать у гроба, мужчины с пристани придут взглянуть в последний раз… Красавица мулатка была…

Я прервал осмотр ящиков, составленных на полу посреди длинного узкого трюма. Стены располагались под уклоном, сужаясь к потолку, поддерживаемому металлическими балками наподобие китовых ребер. Пока перехватчик был пришвартован внутри «Тамерлана», почти все судовые системы отключили. Было холодно, изо рта вырывались облачка пара. Воздуха хватало лишь для того, чтобы поддерживать внутреннюю атмосферу и маленький гидропонический сад.

– С чего бы моему кулону оказаться в чужих яслях для фуги? – не сдерживая раздражения, бросил я.

Хуже всего было то, что она не умирала, была жива и, совершенно очевидно, изменяла Руфино с кем-то другим. Вопреки самому себе Гума ревновал. На пристани говорили, что новый любовник — матрос. Дней восемь тому назад в порту пристал большой грузовой пароход. Его ремонтировали. Один из матросов залюбовался на бока Эсмералды, потом попробовал ее поцелуев и влюбился в ее крепкое тело. Руфино что-то подозревал и незаметно следил за мулаткой.

Молодой офицер пожал плечами.

Как-то вечером, когда Гума вернулся из одного плавания, Руфино пришел к нему и сказал еще с порога:

Среди вещей, привезенных из поместья Маддало, не оказалось филактерии Валки – серебряного полумесяца, подаренного мне перед сражением на Беренике. В кварцевом сердечнике кулона содержалась полная копия генетического и эпигенетического кода Валки, а также кристаллизованная капля ее крови. У ее народа была традиция: когда один из членов клана завоевывал достаточно уважения и почета, чтобы получить разрешение иметь детей, он дарил такие кулоны. У тавросиан не было семей в привычном понимании, только кланы, и все мужчины и женщины воспитывали детей в одиночку. Браки были под запретом, так как это подразумевало предпочтение одного члена клана другим, что считалось высшей формой дискриминации. Тавросиане также запрещали обмениваться филактериями, опасаясь, что существование братьев и сестер поспособствует образованию подобия семей.

— Она мне изменяет!

Валка сделала две филактерии. Вторую она оставила себе и носила на цепочке. В ней содержалось все, чем был я, точно так же как в моей – все, чем была она. Такой обмен в Демархии закончился бы тюремным заключением и помещением в центр переобучения. Но с ее стороны это был компромисс: мы не женились, как хотелось мне, но и не порывали друг с другом, как требовала ее традиционная культура.

— Что такое?

Насколько вся наша жизнь состоит из таких взаимных уступок?

— Рогач я, вот что такое. — И объяснил: — Я уж держал ухо востро. Не сводил с нее глаз, ну и накрыл ее, подлую. Сегодня я нашел его письмо.

– А просто забыть вы ее не могли? – спросил Лориан, крепко обхватив себя тонкими руками и поежившись. – Земля и император! Ну и дубак здесь.

— Кто ж он?

Я захлопнул тяжелую металлическую крышку ящика и сунул руки в карманы:

— Матрос с судна «Миранда». Корабль сегодня отплыл, потому я не смог угостить его свинцом.

– Может быть.

— Что ж ты теперь думаешь делать?

Некоторые из наших с Валкой вещей еще не отсортировали. Вокруг меня высились горы ящиков. Большинство я уже обыскал, но нашел лишь одежду и Валкины дневники. Еще в двух бронированных ящиках лежали боевые доспехи, изготовленные для меня на Форуме. Их мы не собирались переносить в каюту, почти не сомневаясь, что в путешествии они нам не понадобятся.

— Я ее проучу. Играла мной, моей дружбой и любовью. Мне эта мулатка нравилась невозможно, браток.

– Кулон, – сказал я, – был в моем старом умывальнике. Я в нем все украшения храню.

— Что ты задумал? Ты ведь не погубишь себя из-за нее?

— Мне достаточно было и того, что она раньше вытворяла. Изменщица. Я когда ее подобрал, она уж с другими успела, слава дурная о ней шла. Но когда человек теряет голову, то уж и знать ничего не хочет.

– Умывальника я тоже не видел, – уточнил Лориан.

Он пристально всматривался в горизонт, словно ища там что-то. Голос его звучал тихо, глухо и ровно. Он был так непохож на прежнего Руфино, распевавшего задорные куплеты…

Помощник из него был так себе.

— Я думал, с ней будет как с другими. Поживем и разойдемся с миром. Но не мог я от нее отстать, так и остались вместе. А теперь все смеются надо мной. — Голос его стал еще глуше. — А ты знал и ничего не говорил мне.

– В том-то и дело! – сорвался я, подбирая полы шинели, чтобы сесть на ящик рядом с низкорослым офицером. – Я и без твоих подсказок заметил, что его нет.

— Я не знал. Сейчас в первый раз слышу от тебя. Что ты задумал, скажи?

Укутавшийся в плащ Лориан подтянул ноги к груди и был похож на ребенка. Он снова пожал плечами, не разнимая рук:

— Я хотел бы разбить ей голову и спустить этого типа на дно.

– Тогда зачем было просить меня помогать?

— Не смей губить себя из-за нее!

– Пошлю с Гододина телеграмму на Несс. Не смогу лететь на Падмурак со спокойным сердцем, если не буду знать, где филактерия, – сказал я; так или иначе, меня ждали несколько лет беспокойства, ведь я не мог отправлять или принимать сообщения, пока «Тамерлан» находится в варпе. – Извини.

— Вот что я тебе скажу: я еще сам толком не знаю, что сделаю, но хочу, чтоб, если случится что плохое, ты сделал для меня одну вещь.

– Надеюсь, все-таки найдется, – отмахнулся Лориан. – Но скорее всего, кто-то просто забыл пару ящиков, и они теперь собирают пыль на Нессе.

— Слушай, перестань думать глупости. Выгони ее, и все тут…

– Лишь бы магнарх не продал виллу, пока меня нет.

– Ну он же не злодей, – с иронией бросил Лориан.

— Каждый месяц я посылал двадцать мильрейсов моей матери, она совсем старуха. Она живет в поселке Лапа, работать уже не может. Если со мной что случится, продай мою лодку и пошли деньги ей.

Я не нашелся с ответом. Вероятно, Лориан был прав, и умывальник с филактерией Валки по-прежнему стоял под зеркалом в нашей спальне. В таком случае волноваться не стоило. Анжу с прислугой позаботились, чтобы все в доме было тщательно убрано: мебель и скульптуры накрыли тканью, словно погребальным саваном, все системы отключили, и теперь в пустом доме обитал лишь садовник, ухаживающий за живыми изгородями и рыбками в пруду.

Он вышел внезапно, не дав Гуме удержать его. Он шел к пристани. Шел очень быстро. В соседнем доме Эсмералда громко пела. Гума вышел вслед за Руфино, но не нагнал его.



Промолчав почти минуту, Лориан, известный своим болтливым языком, не выдержал:

Луна, полная луна, белеющая на небе, казалось, слушает песню Руфино. «Я тоскую по ней, по изменщице злой, что сердце разбила мое». Песня эта была популярна на побережье, и Эсмералда сидела в лодке спокойно, ничего не подозревая. Она была в зеленом, нарядном платье, потому что Руфино сказал, что они едут на праздник в Санто-Амаро. Она нарочно надела это платье, чтоб доставить ему удовольствие, это было его любимое платье. Он уж давно не нравился ей как мужчина, это правда. Но когда ее негр пел, разве можно было устоять против теплого, глубокого его голоса? Ни одна бы не устояла… Эсмералда подсела поближе к Руфино. Весла разрезали воду, помогая ветру, толкающему парус. Река была пустынна и широко развернулась под звездным небом, отражая, подобно зеркалу, каждую звезду. Руфино все пел свою песню… Но вот — час настал… Он смолк и бросил весла… Эсмералда прижалась к нему:

– Мы правда летим на Падмурак?

— Красиво поешь…

Я удивленно моргнул раз, другой, не совсем понимая вопрос:

— Тебе понравилось?

– А есть другие идеи?

Он взглянул на нее. Зеленые глаза манили, рот приоткрыт для поцелуя. Руфино отвел взгляд, боясь не устоять. В эти мгновения незнакомый моряк смеется над ним на борту «Миранды»…

Мне вдруг показалось, что у Лориана были свои причины составить мне компанию.

— Ты знаешь, что я сделаю сейчас?

– Я подумал, может, мы идем в неофициальный рейс.

— Что именно?

– То есть пускаемся в бега? – вздернул я бровь. – С чего ты это взял?

— Я убью тебя

Коротышка немного пораздумал.

— Перестань дурить…

– Ну, во-первых, это задание – очередное наказание. Не знаю, чем вы занимались, пока мы с ребятами валялись в морозилке, но мало ли, вдруг что-нибудь придумали. Как после Колхиды.

Лодка плыла медленно, ветер веял тихо и ласково. Эта ночь хороша для любви… Руфино говорил глухо, и в голосе его была печаль, а не гнев:

— Ты изменила мне с матросом с «Миранды».

– Ты про Анитью? – уточнил я. – Нет, мы в самом деле летим на Падмурак.

— Кто тебе наболтал?

— Все это знают, все смеются надо мной. Если я не нравлюсь тебе, почему ты не ушла от меня? Ты хотела, чтоб все надо мной смеялись. За это я и решил убить тебя.

Услышав это, славный коммандер как будто скукожился. Лориан опустил ноги, и они повисли, не достав до пола.

— Это тебе Гума сказал, так ведь? (Она знала, что смерть близка, и хотела ранить его как можно больнее.) И ты задумал меня убить? А потом тебя на каторгу сошлют, землю есть. Лучше уж не убивай меня. Отпусти лучше. Я уеду далеко, никогда и близко не подойду к этим местам.

– А я-то думал, вдруг вы с доктором разгадали что-нибудь об этих ваших Тихих приятелях и сьельсинах.

— Ты скоро встретишься с Жанаиной. Готовься.

– Лориан, я почти семьдесят лет провел под домашним арестом, потому что император боялся, что Капелла или его собственная жена снова попробуют меня убить. А до этого, если ты вдруг забыл, я десять лет просидел за решеткой. Нет тут никакого подвоха. Никаких тайных планов. Нам дали задание – и точка. Я собираюсь его выполнить и таким образом напомнить императору, что он в долгу передо мной и нашим отрядом. Капелла убеждена, что я угрожаю их могуществу. Они думают, я какой-то пророк. Очевидно, ложный. Они видели, что случилось на Беренике. Теперь нет смысла это скрывать.

— Гума тебе сказал, точно. Он ревновал, я уж заметила. Хотел, чтоб я была только для него. А я с ним всего раза два-три и была-то. Вот матрос, тот мне и верно нравился.

Лориан настороженно выпрямился.

— Ты мне на Гуму не наговаривай, слышишь! Он меня из пасти акулы спас, а ты мне на него наговариваешь.

– А об этом, – он провел пальцем поперек шеи, изображая обезглавливание, – они тоже знают?

— Наговариваю?