Никто не жаловался и не ныл.

Добавьте к списку качеств моей жены блестящий ум. Она понимала, как тяжело сейчас детям, какими заброшенными они себя чувствуют, вот и дала им то, что способно заполнить эту пустоту. Жаль только, что мою пустоту заполнить нечем.

Поспрашивайте родителей, и многие скажут вам, что самый трудный момент наступает, когда детей пора укладывать спать. К этому времени все, в том числе и родители, становятся усталыми, раздраженными, а неугомонность детей быстро порождает крики, угрозы и наказания. Не знаю, как Мейв справлялась с этим. Это одно из тех занятий, которые пугали меня сильнее всего.

Но в этот вечер, в восемь, я вошел в комнату девочек и застал Крисси, Шону, Фиону и Бриджет уже в постелях, а Джулия как раз закрывала книжку о приключениях свинки Оливии.

— Спокойной ночи, Крисси, — сказал я, целуя девочку в лоб.

И так далее, по кругу. Мальчишки тоже уже легли.

— Спокойной ночи, Трент, — его я поцеловал в бровь, — ты здорово поработал сегодня.

И, уже стоя в дверях, я обернулся к ним и сказал:

— Без вас, ребята, я бы не справился.

— Мы знаем, пап, — ответил с верхней койки Брайан. — Ты не волнуйся. Мы тебя прикроем.



Я вышел в коридор, постоял немного возле детской. Раньше в это время я возвращался с работы домой, и из приоткрытой двери гостиной лился теплый желтый свет. Мейв читала, устроившись в кресле. А в этот раз я смотрел на погруженную во мрак комнату и, кажется, впервые в жизни понял, что такое темнота.

Я вошел в гостиную, включил свет. Я сидел в тишине, медленно обводя гостиную взглядом, и вспоминал. Вот обои, которыми мы сами оклеили стены. Вот семейные фотографии, сделанные Мейв и ею же вставленные в рамки.

После того как мы удочерили Джулию, Мейв ушла из больницы, чтобы проводить с ней побольше времени, и нашла другую работу — уход за жившим на Вест-Энд-авеню стариком. Мистеру Кесслеру стукнуло девяносто пять, человеком он был озлобленным, сердитым на современный мир и на все, что в нем имелось. Однако Мейв усмирила его — добротой и состраданием. Она вывозила его в кресле в парк, чтобы он погрелся на солнышке, научила его помнить о том, что он жив, даже если ему того и не хочется.

Под конец он буквально преобразился, забыл о злости и даже помирился с жившей отдельно от него дочерью.

А после его смерти выяснилось, что квартиру свою он завещал Мейв, в ней-то наша семья теперь и жила. И Мейв вместо антиквариата, на котором, похоже, помешалось большинство наших соседей, наполнила ее детьми. Через четыре месяца после переезда мы усыновили Брайана. А еще через полгода — Джейн. И пошло, и пошло…

Я понимаю, «святая» — слово довольно избитое, однако, пока я сидел здесь один, перебирая в уме все, чего сумела добиться Мейв, это слово то и дело всплывало у меня в голове.

Когда затрезвонил дверной звонок, сердце у меня буквально подпрыгнуло. Я решил, что это какой-нибудь подвыпивший гость случайно перепутал двери: наши соседи Андерхиллы частенько устраивали шумные вечеринки. И, добравшись до двери, раздраженно дернул ее на себя.

Однако, увидев за дверью молодую блондинку в мятых джинсах, темно-синей куртке, да еще и с рюкзаком, я понял, что она вряд ли собралась на коктейль.

— Мистер Беннетт? — произнесла она, опуская рюкзак на пол. — Я Мэри-Кэтрин. Добралась наконец.

Говорила она с приятным ирландским акцентом, и я подумал: наверное, какая-то родственница моей жены.

— Добрались? — не без опаски повторил я.

— Я — помощница по хозяйству, — ответила Мэри-Кэтрин. — Нона сказала, что обо всем с вами договорилась.

Помощница по хозяйству? Нона? Тут до меня дошло, что Нона — это мать Мейв.

— Видите ли, я не совсем понимаю, о чем вы говорите.

Мэри-Кэтрин приоткрыла рот, словно собираясь что-то сказать. Потом закрыла.

— Прошу прощения, что отняла у вас время, сэр, — проговорила она наконец и подняла с пола рюкзак. — Похоже, произошла какая-то ошибка.

Когда она подошла к лифту, рюкзак выскользнул из ее руки. Я вышел в коридор, чтобы помочь ей, и только тут заметил на полу кучу писем и газет. Я давно не разбирал почту, и Андерхиллы сваливали мою корреспонденцию в коридоре под наш общий столик, чтобы не сдвигать свою коллекцию старинных щипцов для орехов.

Из стопки торчал один довольно странный на вид конверт.

— Подождите, Мэри-Кэтрин, — сказал я. — Одну секунду.

Я вскрыл письмо. Написано оно было от руки, микроскопическим почерком, но мне все же удалось разобрать слова: «Дорогой Майкл», «Мэри-Кэтрин» — дважды — и «Да благословит тебя Бог в пору тяжких испытаний. С любовью, Нона».

Что все это значит, я пока так и не понял, но одно знал точно: я слишком устал, чтобы разбираться во всем прямо сейчас.

— Ага, — сказал я девушке, когда открылась дверь лифта. — Значит, вы — Мэри-Кэтрин, помощница по хозяйству.

В ее синих глазах мелькнула надежда. Но где же я ее, черт побери, размещу? Наш постоялый двор забит под завязку. Впрочем, я тут же вспомнил о комнатке для прислуги, которую мы превратили в кладовку.

— Пойдемте, — сказал я Мэри-Кэтрин. — Я покажу, где вы будете жить.

Нам понадобилось добрых двадцать минут, чтобы избавить эту каморку от ненужного хлама.

Когда я притащил постельное белье, Мэри-Кэтрин уже аккуратно раскладывала свои вещи по ящикам старого шкафа.

С минуту я разглядывал ее. Ей было лет тридцать, и в ней ощущалась некая добрая деловитость — хорошее качество для той работы, которую она вызвалась исполнять.

— Нона, случаем, ничего вам не говорила о размерах моей семьи?

— По-моему, она сказала «целый выводок детишек».

— А «целый выводок» — это сколько? В ваших краях?

— Пять?

Я покачал головой и ткнул большим пальцем вверх: прибавьте.

— Семь?

Я повторил тот же жест и увидел, как в глазах у Мэри-Кэтрин мелькнул испуг.

— Ну не десять же? — сказала она.

Я кивнул.

— Подтирать себе попки они уже умеют. Вообще ребятишки отличные. Однако, если вам захочется сию же минуту сбежать, я вас винить не стану.

— Десять? — недоверчиво повторила Мэри-Кэтрин.

— Единичка и ноль, — улыбнулся я. — И еще, если собираетесь работать у нас, называйте меня Майком. Или идиотом, если вам так больше нравится. Но только, прошу, не называйте мистером Беннеттом.

— Хорошо, Майк, — ответила Мэри-Кэтрин.

Покидая ее, я обратил внимание на то, что паническое выражение, похоже, прилипло к ее лицу надолго.



Спустившись вниз, я забрался в свою постель, однако мне не спалось. Я вдруг вспомнил, что завтра состоятся похороны Кэролайн Хопкинс — еще одно печальное обстоятельство, которым можно было занять голову хоть на всю ночь.

Около часа я пролежал в темноте, стараясь не проникаться жалостью к своей персоне. Ведь не мое же тело истерзано страшной болезнью. Не я посвятил тридцать восемь лет жизни тому, чтобы помогать людям, а в итоге тридцать девятого года уже не увижу.

А потом я заплакал. Все мое стальное самообладание разбилось вдребезги, и от меня попросту ничего не осталось.

Поначалу я всего-навсего согласился со смелой идеей Мейв: нам нужно усыновить кого-нибудь — или удочерить. После того как выяснилось, что своих детей у нас быть не может, я понял, что готов сделать все, о чем попросит Мейв, лишь бы она была счастлива.

Однако после появления Джейн я решил, что, пожалуй, и хватит. Трое детишек, да еще и в Нью-Йорке? На мешок с деньгами я как-то не походил.

Но Мейв смогла доказать мне, что и в доме нашем, и в сердцах найдется место еще для одного ребенка. После Фионы и Бриджет я выпучивал глаза всякий раз, как Мейв упоминала об очередном несчастном младенце, о каком ей случилось услышать, и спрашивал: «Что, еще одна соломина на верблюжью спину?»

«Но ведь и у верблюда есть сердце», — думал я, лежа в темноте и ощущая, как по моим щекам катятся слезы.

И как мне теперь справляться со всей этой оравой? Старшие ребятишки скоро станут подростками, а младшие… И только я один буду в ответе за их жизнь и будущее.

Тут я услышал, как отворяется дверь в мою комнату.

— Пик-пик, — произнес тоненький голосок.

Крисси. Каждое утро она приходила в нашу спальню с пустой мисочкой, изображая голодную зверушку, которую нужно покормить.

Крисси, шлепая по полу босыми ногами, подошла к кровати.

— Маленькой Пик-Пик не спится, — сообщила она.

— Большому Пику тоже, — ответил я.

Она не спала с нами с двух лет, и я собрался было отправить девочку обратно в ее постель, но затем откинул одеяло и сказал:

— Давай-ка в гнездышко, Пик, быстро!

И пока Крисси устраивалась рядом со мной, я вдруг понял, что мои дети — это никакое не бремя. Они — единственное, что не позволяет мне развалиться на части.

Минуты через две Крисси заснула. И после того, как она уткнулась мне в спину ледяными ножонками, я, уже засыпая, сообразил, что, может быть, счастьем это назвать и нельзя, но я впервые за несколько недель ощутил хотя бы первое приближение к нему.

Глава 2

Утренний перезвон колоколов собора Святого Патрика еще висел в прохладном воздухе над Пятой авеню, когда из массивных дверей храма вышел Аккуратист. Он окинул взглядом идиотов, выстроившихся на тротуаре за полицейским ограждением.

Похороны Кэролайн Хопкинс должны были начаться не раньше чем через сорок минут, а толпа уже собралась не менее плотная, чем насыпь из принесенных людьми цветов, протянувшаяся вдоль тротуара. Кэролайн была первой леди, однако для многих присутствующих важнее было то, что она родилась и выросла в Нью-Йорке. Она была одной из них.

Стоя на ступенях, Аккуратист наблюдал за сержантом морской пехоты, обходившим с проверкой почетный караул. А потом начали подъезжать лимузины.

Первым появился мэр Эндрю Турман, считавший себя близким другом Хопкинсов.

За ним по пятам последовал магнат мира недвижимости Ксавье Браун с женой — светской дивой по имени Селеста. Эта могущественная пара тоже состояла в друзьях первой леди.

За владельцами лимузинов появился известный футболист, защитник «Нью-йоркских гигантов» Тодд Сноу. Он обнял за плечи свою миловидную жену, модную фотомодель, и на пальце его блеснуло кольцо победителя «Суперкубка». Спортсмен занимался вместе с Кэролайн Хопкинс благотворительностью.

Аккуратист с удовлетворением вглядывался в вереницу припаркованных лимузинов, протянувшуюся вдоль Пятой авеню. Отлично, вся шайка в сборе. Ну, почти.

И наконец он перевел взгляд на гигантское окно-розетку, на высоченные каменные башни, составляющие часть фасада. При таком скоплении важных персон будет удивительно, если внутри найдется место еще и для гроба.



Джон Руни, увидев толпу перед собором, состроил презрительную гримасу. Бывший в настоящее время самым кассовым актером Голливуда, он приехал на похороны, чтобы порадовать своих фанатов. Но теперь, взглянув на алчные физиономии желающих попасть на мероприятие, он слегка испугался. Неужели ему придется стоять в проходе?

На его счастье, через главные врата впускали только самых важных персон.

Руни вышел из машины, увидел репортеров, выстроившихся по обе стороны от каменной лестницы. Ему стоило труда не обернуться на крик из толпы: «В чем дело, козлик?» — это была коронная фраза из его последнего комедийного хита. Руни вошел в храм и предъявил свое приглашение охраннику в красном мундире.

За спиной у него застрекотали, точно рой металлических сверчков, фотокамеры. Это появилась облаченная в черное мини-платье и вуальку Мерседес Фрир, двадцатилетняя поп-звезда. А следом стал подниматься по ступеням Чарли Конлан, рок-легенда 1970-х. Высокий, невозмутимый — ему было уже под шестьдесят, однако выглядел он по-прежнему прекрасно. В притворе он и Руни пожали друг другу руки. Они были знакомы: Чарли написал и исполнил три песни для детского фильма, в котором Руни блеснул в прошлом году.

— Цирк, а? — произнес Чарли своим характерным сиплым голосом. — Ты тут один из клоунов, Джонни?

— Ну, если так, то ты — инспектор манежа, — ответил Руни и усмехнулся, услышав, как опять защелкали камеры.

Толпа снова радостно завопила. Снаружи, на улице, выбиралась из своего розового «линкольна» Юджина Хамфри, ведущая популярного ток-шоу.

— Ну-ка тише, — сразу охладила она энтузиазм толпы. — Тут все же похороны, а не вручение премии. Надо и совесть знать.

Как это ни странно, толпа немедленно притихла.

— «Правило Юджины», — произнес кто-то в толпе. И похоже, сказал истинную правду.



Кэти Калвин, репортер «Нью-Йорк таймс», обернулась как раз в ту минуту, когда вдали показался катафалк. Впереди гроба медленно катили, выстроившись клином, мотоциклы нью-йоркской полиции.

Кэти показалось, что статуи собора вдруг ожили и шагнули на улицу — это перестроился и вышел на тротуар почетный караул. Катафалк остановился. Караульные торжественно выдвинули из черной машины накрытый государственным флагом гроб.

Двое агентов секретной службы вышли из толпы и вместе с караульными подняли гроб на плечи. Они взошли по ступеням, остановились прямо за бывшим президентом и его дочерью, и тут издалека донесся низкий рокот.

Миг спустя в небе показалась группа низко летящих истребителей. Неожиданно крайний истребитель нарушил строй и резко подался вверх — остальные с ревом прошли над собором в построении, которое называется «один не вернулся».

Люди, державшие на плечах гроб, подождали, когда реактивный грохот рассеется в каменном каньоне улицы, а затем внесли тело Кэролайн Хопкинс в собор.

Одинокий волынщик заиграл гимн «Милость Господня» — именно в тот миг, когда порог собора переступил бывший президент страны.

Кэти Калвин окинула взглядом толпу. Люди обнажали головы, прижимали ладони к сердцу, пели гимн. И плакали, не стыдясь слез. Но не это потрясло Кэти. Нет, больше всего удивилась она, Кэти Калвин, повидавшая все на свете женщина-репортер, когда, приложив ладонь к щеке, поняла, что тоже плачет.



Такое прощание кого угодно до слез доведет, думал Аккуратист, наблюдая за происходящим в бинокль из черного автофургона. Фургончик стоял недалеко от угла Пятьдесят первой улицы и Пятой авеню — точно по диагонали к собору, — и в течение последнего часа Аккуратист следил сквозь затемненное стекло за процессией знаменитостей и государственных сановников. Когда за бывшим президентом и его свитой закрылись двери, Аккуратист отнял бинокль от глаз и вытянул из стоявшей у его ног коробочки влажную салфетку. Он протер ею покрасневшие ладони, потом бросил скомканную салфетку на пол машины и снова взялся за бинокль.

Перед фасадом стояла цепь манхэттенских копов, по обе стороны от собора улицу перегораживали грузовики особого подразделения нью-йоркской полиции. У каждого полицейского висел на груди автомат, однако вместо того, чтобы бдительно вести наблюдение, они, сбившись в группки, пили кофе, курили и рассказывали друг другу о том, на что потратят положенные им отгулы.

«Неужели они такие болваны? — думал Аккуратист. — Да, именно такие». Мобильный телефон его ожил, как раз когда заиграл волынщик. Аккуратист положил бинокль на колени, поднес телефон к уху.

— Все чисто, Джек, — сказал он. — Начинай.



В нефе собора Джек, глядя на десятки расставленных по храму агентов секретной службы и копов, нервничал. Неужели и вправду сработает? Ну что же, самое время выяснить это. Он сунул телефон в карман и направился к боковому выходу.

Несколько секунд спустя Джек сдвинул засов на массивной деревянной двери. Женщина в форме нью-йоркской полиции, курившая за дверью, вопросительно взглянула на него.

— Вы как, внутрь пойдете или снаружи останетесь? — улыбнулся ей Джек. — Начинается служба. Мы должны закрыть все двери.

На утреннем совещании служб безопасности полицейским было велено подчиняться охране собора во всем, что касается собственно церемонии.

— Пожалуй, останусь снаружи, — ответила женщина.

«Хороший выбор, топтунья, — подумал Джек и, потянув дверь на себя, запер ее и отломил торчавшую из скважины часть ключа. — Ты выбрала жизнь».

Он прошел по крытой галерее, протянувшейся за алтарем. Там теснились священники в белых одеяниях. Зазвучал орган — из-под хоров вынесли гроб.

Джек сбежал по лесенке, ведущей к другому боковому выходу, запер дверь. Ему хотелось сломать ключ, но он воздержался: этот выход им еще понадобится. Теперь в соборе оказалась запертой половина Голливуда, Уолл-стрита и Вашингтона.

Он быстро прошел по галерее назад. За алтарем имелся маленький мраморный лестничный колодец, поперек входа был натянут кожаный ремешок. Джек перешагнул через ремешок и спустился вниз. Лестница упиралась в позеленевшую медную дверь. На ней висела табличка: «Усыпальница архиепископов Нью-Йоркских».

Джек шагнул в темное помещение, прикрыв за собой дверь. В сумраке едва различались саркофаги, выстроившиеся вдоль каменных стен усыпальницы.

— Это я, идиоты, — негромко сообщил он. — Включите свет.

Послышался щелчок, вспыхнули настенные лампы. За саркофагами обнаружилась дюжина мужчин в футболках и спортивных брюках. Все как один крупные, мускулистые и не очень дружелюбные на вид.

Мужчины быстро облачились в бронежилеты. Затем каждый надел подмышечную кобуру с пистолетом «смит-вессон». Следом — перчатки из черной кожи со свинцовыми накладками на костяшках пальцев. И наконец эти загадочные типы набросили поверх жилетов монашеские рясы с коричневыми капюшонами, уложив в их карманы устройства, которые походили на пульты дистанционного управления, но на самом деле были электрошокерами.

Каждый из них засунул в просторный рукав рясы по ружью. Половина ружей была заряжена резиновыми пулями, другая — баллончиками со слезоточивым газом.

После этого мужчины натянули на лица черные лыжные маски. Когда они накинули капюшоны, стало казаться, что это не люди, а призрачные тени.

Джек, надевая собственный бронежилет, рясу и черную маску, одобрительно улыбался. Затем он медленно отворил дверь усыпальницы и сказал:

— Пора превратить эти похороны в нечто более веселое.



Когда в церковь вступил почетный караул с гробом, даже у кинозвезды и комедианта Джона Руни перехватило дыхание. После того как люди, несшие гроб, опустили его на постамент и наверху взревел орган, Руни глянул вправо и увидел появившуюся непонятно откуда вереницу монахов в коричневых рясах. Монахи торжественной поступью приближались к алтарю. Еще одна вереница монахов двигалась слева по боковому приделу. Звучание органа достигло крещендо, и монахи замерли у алтаря.

Услышав череду приглушенных выстрелов, едва различимых за раскатами органа, Руни подскочил на месте. И тут со всех сторон заклубился, окутывая все и вся, белый дым. То, что было до этой минуты частью храма, отведенной для особо важных персон, превратилось в подобие танцевального пятачка на рок-концерте: люди вскакивали со скамей и беспорядочно метались, хватаясь друг за друга, пытаясь выбраться в проход.

Руни показалось, что он заметил, как один из монахов целится в эту толпу из дробовика. «Нет, — подумал он и зажмурился. — Не может быть!» А открыв глаза, увидел полицейского в форме, из носа и ушей у него текла кровь.

Орган стих.

Руни охватил страх. Когда музыка смолкла, он совсем уже ясно расслышал отражающийся от высоких каменных стен вопль тысячи голосов.

Какие-то люди только что захватили собор Святого Патрика!



Я пересчитал по головам забравшихся в фургончик детей, и мы отъехали от нашего дома. На часах было восемь сорок одна, у меня оставалось четыре минуты, чтобы добраться до церкви Святого Имени Иисусова, что на Амстердам-авеню. Если я не уложусь в это время, по крайней мере одного из учеников каждого класса сегодня задержат после уроков.

С крыши нашего дома, возможно, и удалось бы добросить бейсбольный мяч до школы, однако каждый, кто знает, что такое Манхэттен в час пик, услышав, что вы собираетесь проехать ни много ни мало два квартала за четыре минуты, может лишь пожелать вам удачи.

Конечно, ребята могли бы дойти до школы и на своих двоих, но именно в эти дни я старался проводить с ними как можно больше времени, хотел, чтобы они чувствовали родительскую заботу. Собственно, единственное, что удерживало меня от сочинения десятка поддельных справок насчет болезни ребенка, была мысль о директрисе школы, сестре Шиле. Я уже столько времени отсидел на скамье в ее кабинете, что воспоминаний об этом моей заднице хватит на всю оставшуюся жизнь.

Детей я подвез к школе, когда до звонка оставалось лишь несколько секунд, и, выскочив из кабины, открыл пошире дверцу нашей семейной машины, фургончика «форд» на двенадцать пассажиров, купленного мною на полицейском аукционе.

— Бегом! — рявкнул я.

Шона едва успела последней проскочить в дубовую дверь, которую сестра Шила уже собиралась захлопнуть и запереть. Я увидел морщинистое лицо старой монахини, глаза у нее были точно два пистолета, взведенных и готовых к стрельбе. Но я нажал на газ — и «форд», визжа покрышками, мгновенно скрылся с места преступления.

Вернувшись домой, я поначалу решил, что у меня нелады с носом: в квартире пахло кофе. Крепким кофе. И не только. Я боялся сглазить удачу, однако избавиться от ощущения, будто на кухне что-то такое пекли, мне тоже не удавалось.

Когда я вошел туда, Мэри-Кэтрин как раз вытаскивала из духовки противень с горячими булочками. Булочками с черникой. А сама кухня! Она просто слепила глаза. Каждая поверхность в ней сверкала, каждая тарелка была чисто вымыта.

— Доброе утро, мистер Беннетт, — сказала Мэри-Кэтрин, ставя поднос на плиту. — А где же дети?

— В школе, — ответил я.

Мэри-Кэтрин удивленно уставилась на меня, потом спросила:

— В какое время они уходят?

— Около восьми, — ответил я, не в силах оторвать взгляд от булочек.

— Тогда я буду приступать к работе в семь, мистер Беннетт. Не в девять.

— Простите, но только меня зовут Майк, вы не забыли? А это…

— Это я подам в конце завтрака. Как вам приготовить яичницу… Майк?

В конце? Я-то думал, что это и есть завтрак.

— Да как-нибудь попроще, — ответил я.

— С беконом или с колбасой?

Обдумывая ответ на ее непростой вопрос, я почувствовал, как завибрировал мой мобильный. Взглянул на экран — звонил босс. Экспресс-доставка дурных новостей началась. Я поднес телефон к уху и сказал:

— Беннетт слушает.

— Слава богу, — пророкотал мой босс Гарри Гриссом. Гарри командует моим отделом, отделом убийств полиции Северного Манхэттена. — Ты уже слышал о случившемся?

— Случившемся где? И с кем? — Должно быть, голос мой прозвучал напряженно, потому что Мэри-Кэтрин, стоявшая у раковины, обернулась и пристально посмотрела на меня.

— Десять минут назад из собора Святого Патрика доносились звуки стрельбы, — ответил Гарри. — Там в это время отпевали первую леди, так что ничего хорошего ждать не приходится.

Ощущение было такое, точно мне двинули в живот дверным тараном.

— Террористы? — спросил я.

— Пока ничего не известно, — ответил босс. — Я знаю только, что там находится начальник участка Южного Манхэттена Уилл Мэттьюс, и он хочет, чтобы ты как можно скорее подъехал туда.

В качестве кого? — удивился я. Прежде чем перейти в убойный отдел, я работал в команде переговорщиков нью-йоркской полиции, мы там улаживали дела при захвате заложников. Но гожусь ли я для такой работы, не слишком ли вымотало меня то, что случилось в моей семье?

— Я нужен ему для переговоров? — уточнил я. — Или в соборе произошло убийство? Объясни, Гарри.

— Он так орал, что я и спросить ничего не успел, — ответил босс. — Поезжай туда и выясни, что сможешь.

Я пошел в спальню, надел синие джинсы и куртку с эмблемой полиции Нью-Йорка. Достал из сейфа «глок».

Мэри-Кэтрин ожидала меня в прихожей, держа в руках дорожный термос и пакет с булочками. Пока я пытался подыскать слова благодарности, она распахнула входную дверь и сказала:

— Вперед, Майк.



Я подъехал в синей «импале», которой снабдило меня полицейское управление, к заграждению на перекрестке Пятой авеню и Пятьдесят второй улицы. Такого количества копов перед собором я не видел со времени парада в день Святого Патрика. Только теперь их украшали не шотландские береты и трилистники, а каски, да и лица у всех были не улыбающиеся, а мрачные.

Я показал свой значок женщине-сержанту, стоявшей у заграждения. Она махнула рукой в сторону передвижного командного центра — белого автобуса, припаркованного возле собора.

Едва выбравшись из машины, я услышал словно бы стук отбойного молотка, взглянул вверх и увидел, как из-за возвышающегося напротив собора Рокфеллеровского центра вылетел полицейский вертолет и завис над крышей храма. Дверь вертолета была открыта — там сидел снайпер, оглядывавший поверх дула винтовки витражные окна и каменные шпили собора.

Перед автобусом командного центра стоял на тротуаре Уилл Мэттьюс. Этот коротышка со сломанным носом и злобно-настороженным взглядом производил впечатление самого драчливого ирландского копа, какого только можно отыскать в городе.

— Рад, что ты приехал, Беннетт, — сказал он.

— Да чего там, — ответил я. — Я все равно не успел еще полюбоваться елкой Рокфеллеровского центра.

Мэттьюс не только не усмехнулся, напротив, вид у него стал такой, точно ему захотелось дать мне по башке полицейской дубинкой.

— Мне сейчас не до шуток, — сказал он. — Десяток, если не больше, вооруженных людей в масках держат в заложниках мэра, бывшего президента, нескольких звезд кино, музыки и спорта, а с ними еще тысячи три заложников.

Сразу переварить услышанное мне оказалось трудновато. Захватить мэра и бывшего президента страны — это уже удача, о которой можно только мечтать, зачем же им все остальные?

— Мы не знаем, террористы они или нет. Они взяли тридцать одного копа и около двух десятков федеральных агентов, не применив боевого оружия. Только слезоточивый газ, резиновые пули и электрошокеры. А двадцать минут назад открыли дверь и вытолкали на улицу всех копов и сотрудников службы безопасности. Там куча сломанных носов и подбитых глаз, однако они могли перестрелять этих ребят с такой же легкостью, с какой отпустили. Пожалуй, нам стоит поблагодарить их за это.

Я был озадачен, но старался не подавать виду и осведомился:

— Чем могу помочь?

— Сюда едет наш главный переговорщик, Нед Мейсон. Я знаю, ты больше переговорами не занимаешься, однако мне нужен еще кто-то — на случай, если эти мерзавцы позвонят раньше, чем он до нас доберется. И потом, я же помню, у тебя за плечами не одно выступление по телевизору. Возможно, я попрошу тебя пообщаться с прессой. Боевую команду возглавляет Стив Рино. Проконсультируйся с ним, когда он слезет с вертолета, ладно? А пока посиди здесь, только тихо. И подумай, что мы скажем прессе.

Исполняя приказ, я «сидел тихо», глядя на огромный, величественный собор и пытаясь представить себе, что за человек — или люди — мог заварить такую кашу. Минут через десять прибыли фэбээровцы. Четыре черные машины миновали полицейское заграждение, и из них высыпали полностью экипированные члены боевой команды.

Ко мне подошел средних лет мужчина в черном костюме.

— Майк Беннетт? — дружелюбно поинтересовался он. — Я Пол Мартелли из кризисной группы.

Мартелли был среди переговорщиков фигурой известной. Написанная им книга стала едва ли не библией их ремесла.

Обычно я встречаю федералов в штыки, но, должен признаться, при виде Мартелли у меня стало легче на душе. За три года работы переговорщиком я побывал в самых разных передрягах, но ни с чем, похожим на сегодняшнюю, не сталкивался. Так что никакая помощь лишней для меня не будет.

— Я вижу, проблемы связи и работы с прессой вы уже решили, — сказал Мартелли, неторопливо оглядывая автобус и полицейские кордоны. — Кто у вас основной переговорщик, Майк?

Даже говоря о сущих пустяках, Мартелли излучал спокойствие и уверенность. Я начинал понимать, почему он стал лучшим в своем деле.

— Пока не появился наш главный специалист, переговоры буду вести я. Приедет — перейду на вторые роли. Боевую команду возглавляет лейтенант Стив Рино. Решающее слово за Уиллом Мэттьюсом.

Любые кризисные ситуации требуют наличия целой цепи инстанций. Прежде чем приступать к выполнению требований террористов, переговорщик должен запросить разрешение у своего начальства. Это позволяет выиграть время и укрепляет доверие к тому, кто выступает посредником. Ну и кто-то же должен принимать решение о том, следует ли продолжать переговоры или лучше перейти к боевым действиям.

— Сейчас самое главное, — сказал Мартелли, — показать, что мы спокойны. Нам нужно выиграть время. Это позволит собрать оперативные данные. И немного охладит пыл тех, кто засел внутри собора.

Мы с ним обернулись — сквозь полицейское заграждение с ревом проскочил черный запыленный мотоцикл, на котором сидел мужчина в куртке с эмблемой нью-йоркской полиции.

— Контакт есть? — рявкнул, слезая с мотоцикла, Нед Мейсон.

Перед тем как уйти из переговорщиков, мне пришлось поработать с Мейсоном. Очень многие считали этого напористого рыжеволосого копа бесцеремонным наглецом, однако я знал, что он — изворотливый одиночка, добивающийся успеха скорее дотошностью и силой воли, чем командной работой.

— Пока нет, — ответил я.

Я начал было вводить Мейсона в курс дела, но тут из двери автобуса высунулся полицейский связист, державший над головой мобильный телефон.

Мы кинулись к автобусу, и Уилл Мэттьюс с нами.

— Вызов поступил по девять-одиннадцать, мы перевели его сюда, — сказал связист, протягивая нам трубку. — Кто будет разговаривать?

Мейсон выхватил трубку у него из руки, а мы — я, Мэттьюс и Мартелли — нацепили наушники, чтобы послушать переговоры.

— Кто бы вы ни были, — сказал в трубку Мейсон, — слушайте внимательно. — Голос его звучал уверенно, тон был очень серьезный. — Я представляю армию Соединенных Штатов. То, что вы сделали, выводит вас за рамки возможностей обычных переговоров с правительством. Президент отдал особое распоряжение, так что обычные каналы для вас закрыты. Спустя пять минут вы либо освободите заложников, либо будете убиты. Единственная гарантия, какую я могу вам дать: если вы сложите оружие и отпустите всех заложников, вам сохранят жизнь. А теперь говорите. Это последние пять минут вашей жизни.

Мейсон сделал смелый шаг, прибегнув к спорной, вообще говоря, стратегии, предназначенной для того, чтобы перепугать людей, взявших заложников, и тем самым разрешить ситуацию. Он сразу пошел с козырной карты.

После короткой паузы в трубке прозвучал голос не менее жесткий:

— Если этот малый не уберется с линии за пять секунд, бывший президент воссоединится со своей женой на небесах. Пять…

Когда я увидел, как помрачнел Мейсон, мне стало почти жаль его. Он блефовал, и блеф обернулся против него.

— Четыре, — произнес голос.

Коммандер Уилл Мэттьюс сделал шаг вперед.

— Мейсон! — сказал он.

— Три.

Мейсон все сжимал в кулаке телефон — казалось, он даже не слышал Мэттьюса.

— Две.

Я был хорошим переговорщиком, но я не занимался этим делом вот уж три года. Однако Нед Мейсон только что с треском провалился, стало быть, придется теперь мне вступить в игру.

— Одна.

Я выдернул трубку из руки Мейсона и спокойно сказал:

— Привет. Меня зовут Майк. Человек, который только что беседовал с вами, не имел на это никаких полномочий. Забудьте все, что он сказал. Переговорщик — я. Мы не собираемся атаковать собор. Собственно, мы никому никакого вреда причинять не хотим. С кем я разговариваю? Представьтесь, пожалуйста.

— Можешь звать меня Джеком.

— Спасибо, Джек, что согласились поговорить со мной.

— Всегда готов, — ответил Джек. — А теперь окажи мне услугу, Майк. Скажи этому солдату удачи, у которого ты отобрал трубку, что здесь все окна, двери и стены обвешаны взрывчаткой и лазерными детекторами движения. Лучше бы ему не лезть сюда, иначе все, кто находится в этом квартале, отправятся на небеса. На самом деле я бы на вашем месте подумал, не стоит ли отогнать подальше от крыши полицейский вертолет.

Я встретился глазами с Уиллом Мэттьюсом и указал пальцем вверх. Он быстро переговорил с кем-то, и рокот вертолета начал стихать вдали.

— Хорошо, Джек. Я попросил моего босса отозвать вертолет. А теперь скажите, как там все? Никто не убит?

— Пока что нет, — ответил Джек.

Этот провокационный ответ я решил пропустить мимо ушей. Когда мы с ним наладим контакт, я постараюсь добиться от него, чтобы он перестал сыпать угрозами и говорил более разумно.

— Вода или еда вашим людям не требуются? — спросил я.

— Пока что у нас есть все, — сказал Джек. — В настоящее время я просто хочу сказать две вещи, которые вам стоит обдумать. А именно: вы дадите нам то, что мы хотим получить, и мы, получив это, уйдем отсюда. Повтори, Майк.

— Мы дадим вам то, что вы хотите получить, и вы, получив это, уйдете оттуда, — без колебаний ответил я. Пока у нас не появятся хоть какие-то преимущества, необходимо, чтобы он как можно быстрее согласился общаться со мной и дальше.

— Молодец. Я понимаю, Майк: сидя там, где ты сейчас сидишь, представить себе такой исход трудновато. Но так все и будет. Мы уйдем, как только получим свое. Ладно, до скорого.

Линия замолчала.

Глава 3

— Что вы думаете об этих людях, Майк? — Мейсон вдруг снова обрел голос.

— Секундочку, — сказал я. Находясь ближе всех к окну командного центра, я первым заметил непонятное движение у собора. — Парадная дверь открывается. Там что-то происходит.

В дверном проеме появился мужчина в разодранной синей рубашке. Помаргивая от солнечного света, он спустился по ступенькам на выложенную каменными плитками площадку.

— Он у меня на мушке, — сообщил по полицейской связи снайпер.

— Не стрелять! — тут же сказал Уилл Мэттьюс.

Следом за мужчиной вышла, прихрамывая, женщина в туфлях со сломанными каблуками.

— Что за… — произнес Уилл Мэттьюс, глядя, как на ступени собора, а затем и на Пятую авеню вытекает тонкая поначалу струйка людей, быстро превращающаяся в мощный поток. Неужели они отпускают всех заложников? Стоявшие вокруг меня копы явно недоумевали не меньше, чем я.

Мы напряженно вглядывались в эту непонятную массовую сцену. Полицейские в форме быстро окружили толпу и вывели ее за оцепление.

— Всех детективов сюда. Из отделов ограблений, сексуального насилия — всех! Задача — установить личности и опросить освобожденных заложников, — отдал приказ Уилл Мэттьюс.

Между тем двери собора снова закрылись.

Мартелли похлопал меня по спине.

— Отличная работа, Майк, — сказал он. — Переговоры просто хрестоматийные. Вы только что спасли жизнь сотням людей.

Комплимент меня обрадовал, однако я сомневался, что случившееся имеет ко мне хоть какое-то отношение.

— Это что же, все? — спросил Уилл Мэттьюс. — Разве так бывает?

И тут телефон, который я по-прежнему держал в руке, зазвонил, и все находившиеся в автобусе вздрогнули.

— Сдается мне, — сказал я, — так не бывает.



— Майк? — произнес Джек. — Ну, как все прошло, дружище? Люди в безопасности, а? Надеюсь, никого насмерть не затоптали?

— Нет, Джек, — ответил я. — Вроде бы все нормально. Спасибо за разумный шаг.

— Стараюсь, Майк. Из кожи вон лезу. Стало быть, мелкую рыбешку мы выбросили обратно в воду, теперь я хочу поговорить о китах, которые пока остаются у нас.

Я глянул в окно. Господи! Он прав. Где бывший президент Хопкинс? Где мэр Нью-Йорка? Люди из списка первых персон так и остались в соборе. И сколько их там?

— Чтобы облегчить вам задачу, скажу: у нас тридцать четыре заложника, — произнес, словно прочитав мои мысли, Джек. — Знаменитости, разумеется, плюс кое-кто из деловых воротил, пара политиков. Пока все живы-здоровы. Но если вы, ребята, попытаетесь влезть сюда и взять нас, мы устроим такую кровавую баню, какой эта страна еще не видела. Дайте нам то, что мы хотим получить, Майк, и ничего страшного не случится.

— Мы не меньше вашего стремимся разрешить ситуацию, Джек, — сказал я.

— Приятно слышать, Майк, — отозвался Джек. — Я предлагаю вам и этим жирным котам выкрутиться из неприятностей добрым старомодным способом. То есть откупиться.



Когда Джек отключился от линии, Пол Мартелли снял с головы наушники и присел рядом со мной.

— Вы отлично справляетесь, Майк. Хладнокровие — прежде всего.

— Что вы думаете об этом человеке, Пол? — спросил я.

— Ну, он явно в здравом уме, — ответил Мартелли. — Говорит очень уверенно. По-моему, он знает что-то, до чего мы еще не додумались.

Я кивнул. У меня возникло точно такое же ощущение, просто я не смог облечь его в слова.

— А насчет взрывчатки на окнах и дверях — думаете, это правда?

— Судя по тому, как он вел себя до сих пор, я бы сказал — да, нам следует считать взрывчатку реальной угрозой.

Я оглянулся на Неда Мейсона. Он понуро сидел в самом дальнем углу с таким видом, точно ему хотелось стать невидимкой.

— Как по-вашему, Нед, — спросил я, — почему они отпустили столько людей, хоть и могли оставить их при себе?

Мейсон, явно удивленный тем, что с ним вообще кто-то захотел разговаривать, поднял взгляд.

— Ну, это понятно, — сказал он. — Во-первых, запасы еды и воды ограничены. К тому же, когда заложников слишком много, кто-то из них может заболеть или покалечиться. Или взбунтоваться. Долго контролировать большую толпу — дело непростое.

Мартелли кивнул:

— Кроме того, возможно, они решили, что, отпустив бо́льшую часть людей, заслужат одобрение прессы. Знаете, пусть простые люди получат свободу. Мы задержим только богачей. Этакие Робин Гуды.

— Эти мерзавцы все продумали, — сказал Мейсон. — Должно быть, планировали это дело месяцами. А может, и годами.

Я стукнул кулаком по столу, так что подпрыгнули чашки с кофе. Вот оно. Вот что меня беспокоило.

— Захват заложников был тщательно продуман, так? Они ничего не упустили из виду. Но как можно спланировать налет на государственные похороны, если у вас нет покойника? Значит, они каким-то образом убили Кэролайн Хопкинс!



Стивен Хопкинс сидел на скамье в часовне за главным алтарем, обхватив ладонями голову. Хорошо, что Кэролайн не видела этого кошмара, думал он.

На скамьях вокруг него сидело около тридцати знаменитостей — в основном те, кого Кэролайн привлекла когда-то к участию в благотворительной деятельности. Он взглянул на трех вооруженных мужчин в масках, стоявших перед входом в часовню. Хопкинсу часто приходилось встречаться с солдатами, и эти люди чем-то напоминали ему военных. Может, они и были военными? Отставными? Тогда, возможно, захват заложников имел политические мотивы.

В центральный проход вышел невысокий мускулистый человек, откашлялся:

— Всем привет. Я Джек. А вот этого моего приятеля можете называть Маленьким Джоном. Приношу искреннейшие извинения за то, что нам пришлось задержать вас здесь. Если кому-нибудь нужно в уборную, просто поднимите руку, вас проводят. Вода и еда у нас имеются. Чтобы получить пищу, нужно опять-таки просто поднять руку. Хотите прилечь — пожалуйста, на скамейку или на пол, вон там, у стены. Если не будете нам мешать, все пройдет гладко. Если будете — последствия могут оказаться весьма плачевными.

Кто он, этот хам, читающий им наставления, как будто они дети, оставленные после уроков? Стивен Хопкинс встал.