Эльвира Ватала

Великие рогоносцы

Любовь не только низводила королей с престола, но даже лишала человеческого достоинства, превращая его в животного. Кондратий Биркин


Роскошные апартаменты Версальского дворца.

 лагочестивый буржуа восемнадцатого века блуду предавался тяжело и натужно. Раз в неделю со стыдливым румянцем на щеках «бочком» хаживал в близлежащие бордели, а потом долго в бане мылся — грех смывал и к жене шел спать как положено: в длинной ночной рубашке.

* * *

А вот короли во все времена и народы блудили не только охотно, но и совершенно открыто. Они там не будут своих фавориток, как красиво тогда любовниц называли, с черного хода во дворец препроваживать. Нет, они в карету ее вместе с женой-королевой посадят, как подружек закадычных, и те будут любезностями обмениваться. А если фаворитка на сносях и вот-вот от короля понесет, то королева еще ее успокаивать будет, утешать и нюхательные соли ей под нос подсовывать: «Успокойтесь, милочка, рожать, ведь это совсем не страшно, я семь раз пробовала».

* * *

Пробовала-то она пробовала, да многие выкидыши из этой пробы получались, а подлинного сексуального наслаждения она королю не давала. Наслаждение могла ему дать только фаворитка с ее молодым, гибким телом. А жена-королева для деторождения служила. И вообще, скажите на милость, какое наслаждение она может дать королю, если тело у нее дряблое и растолстевшее (любила голубушка покушать и раз съела за один присест сто восемьдесят устриц и выпила огромное количества пива, а зубы гнилые, шоколадом изъеденные!).

Нет, наслаждение давало королю прекрасное тело фаворитки. Ее любовное мастерство, ее умение понять натуру монарха, который, истасканный малость от любовных утех и неумеренного к ним аппетита, требовал изысканных наслаждений: смеси невинности с распутством, что является коктейлем весьма трудным и не каждой фаворитке доступным.

* * *

Но находились такие барышни, которые сие сложное искусство очень даже хорошо освоили, хотя им было на роду писано «в своей красоте только мечтать о богатстве», все же в жизнь воплотили. Уж больно они угождали королям в сексуальных услугах.

* * *

И за эти свои услуги получали блага материальные и почести разные: маршальские пенсии да еще дворцы и драгоценности в придачу, не говоря уже о разных там лакеях, горничных и прочей ливрейной челяди, включая роскошные кареты.

* * *

Смышленая и тщеславная куртизанка и государством была бы не прочь поуправлять малость. Ну там каких-нибудь министров сменить, епископу для поцелуя ножку подсунув, своих ставленников в костел протащить и прочее. Короли амбициозным куртизанкам такую возможность давали. И бывали случаи, когда в деле управления государством куртизанка короля заменяла. Каждому свое: ему молодое тело юной девственницы, ей государственные бумаги.

* * *

А старела такая куртизанка и тело ее высыхало, как яблочко, долго лежащее на столе, то если она неумная и сентиментальная была, то одна ей дорога — в монастырь, а если умная, то иначе поступала: она свое высохшее тело под темное платье с закрытым воротом спрячет, а королю давай молодых любовниц подыскивать и этим на всю жизнь благодарность и признательность короля заслуживала.

* * *

А чтобы удобнее было жить таким молодым наложницам, служащим для утехи короля, для них особые особняки строились с хорошим эротическим оборудованием.

* * *

И вот в таком «Оленьем парке» на стенках эротические картинки понавешены. Двадцать два выверта Аретино знаете? Преуморительная эротика на все вкусы. А сложная мебель, в виде хитрого стульчика, при нажатии пружины превращалась в мгновении ока в удобное гинекологическое ложе с готовыми кандалами на руках и ногах искусительницы. Флагелляция здорово эротическое воображение подстегивает: бей, не хочу!

* * *

Слишком молоденьких не развращали. Их воспитывали, премудростям учили: читать, писать, на лютне играть, но и конечно, само собой разумеется, любовному искусству. Педофилией короли не занимались. Чего не было, того не было. Ну, а если какой король девочку, в ванночке купая, губочкой помоет, подолгу на интимном местечке рукой задерживаясь, так что же в этом особенного? Невинная игра — ничего больше. И господин Набоков от такой невинной эротики себе бы имя ни за что не заработал. Девочкам еще зреть да зреть, половой зрелостью наливаться. Вот потом — другое дело! Потом, конечно, король девочек использует. И если какая-нибудь забеременеет, тоже не беда. А на что постаревшая фаворитка? Королю никаких забот, одни приятности. Фаворитка такую девушку замуж выдаст, приданое даст, а не захочет «рогатый» супруг королевское дитя воспитывать — тоже не беда: отдадут в какой-нибудь приют или в крестьянскую семью. Так что не бойся, рожай, милая девочка!

* * *

А они и рожали напропалую. Уж больно много у королей было внебрачных детишек! Ну, а если куртизанка от многочисленных родов несколько отяжелела и ляжка ее напоминает широкую спину мужчины, а талия, как ни подчеркивай ее корсетом, не появляется, — одна ей дорога: обратиться к господу богу. И молиться надо усердно, прежние грехи свои перед богом замаливая.

* * *

В монастыре бывшая куртизанка будет писать трактаты «О милосердии божьем», косо на двери поглядывая; не вспомнил ли король о прежней неземной любви и не ринулся ли вызволять фаворитку из монастыря? Ан нет. Короли к отставленным фавориткам не возвращаются: у них новые, свежие, молодые и красивые. И хоть они сами и постарели и полысели и подагрой и желудочными коликами маются — им стареть можно, а фавориткам нельзя.

А они старели, ибо природа с их величествами никак не желала считаться. Тогда быстрее, фаворитка, хватай лакомый кусок! Объяви своих внебрачных детей герцогами, законно легитимированными, и на ложе смерти умоляй короля сделать тебя королевой, законной причем, и тогда твои бастарды станут французскими королями.

* * *

А король не спешит исполнить волю любимой. Зачем ему умирающую куртизанку женой делать, если у него уже на примете настоящая живая принцесса, дородная и дебелая, с которой он потом, как извозчик, ругаться будет и даже поколачивать.

От такой «райской» жизни короля — только куртизанки его множились. Историки никак подсчитать до сегодняшнего дня не могут, сколько же у него их было: свыше двух тысяч или всего полсотни?

* * *

Строптивые куртизанки королями не уважались. Если какая-нибудь нос начнет от короля воротить и его в плохих манерах обвинять, ее держать при дворе ни за что не станут. Тогда к ней придет ее любимый сын, от короля прижитый, и скажет: «Матушка, извольте вон из дворца. Мой отец король-батюшка не желает вас больше ни как любовницу, ни как…»

И не знает, как дальше сказать, ибо давно родная мать стала ему не матерью — умная воспитательница ее место заняла в сердце и душе незаконного сына короля.

* * *

А та другая воспитательница твоих детей станет верной подругой монарха и прочно твое место займет. К старости король помирится с религией и ее нравственными догмами, перестанет любовью «на стороне» заниматься и будет старческой шаркающей походкой к тайной супруге, из куртизанок выведенной, приходить и удовлетворять свои сексуальные прихоти.

* * *

Куртизанка будет в недоумении: вроде стыдно на старости лет таким низким делом заниматься?

* * *

Не стыдно, не стыдно, — скажет ей духовник-аббат. И терпите, пожалуйста, голубушка! Благо государства превыше всего. А благо государства — это сексуальное здоровье короля.

И, плотно сжав губы и зажмурив от отвращения глаза, семидесятилетняя старуха будет покорной овечкой подставлять свое старческое высохшее тело на поругание дряхлеющему королю.

* * *

Зато ты теперь, куртизанка, жена и правительница! Министры перед тобой будут по стойке смирно стоять и в рот заглядывать, твоих приказаний ожидая!

* * *

Дебелая принцесса стала королевой. Произвела наследника и со снисхождением смотрит на любовные шашни своего мужа ко всем и молодым и красивым, и даже к «старым, да удалым»!

* * *

А его бес обуял! «Седина в бороду, бес в ребро»! Он у собственного, незаконнорожденного сына вздумал жену отобрать, чтобы своей наложницей сделать и Троянской войной готов из-за нее пойти и весь мир на кусочки расчленить, ибо любовь его неистова, свирепа и кровожадна.

* * *

Ги де Мопассан

Одиссея проститутки

Да, никогда воспоминания об этом вечере не изгладятся из моей памяти. В течение получаса я пережил зловещее ощущение неотвратимости рока, я испытал дрожь, охватывающую новичка при спуске в глубокую шахту. Я заглянул в черную бездну человеческого горя, я понял, что честная жизнь для некоторых людей невозможна.

Было уже за полночь. Выйдя из театра Водевиль, я шел, торопливо шагая по бульвару, на улицу Друо, среди сплошного потока раскрытых зонтов. Мельчайшие капли дождя, не достигая земли, оставались висеть в воздухе, застилая свет газовых рожков, и ночные улицы были унылыми-унылыми. Тротуары лоснились под дождем и казались какими-то липкими. Прохожие, не глядя по сторонам, ускоряли шаг.

Проститутки, приподняв край платья так, что виднелась нога, обтянутая чулком, тускло белевшим в полумраке, зазывали мужчин, укрывшись в подъездах, или с вызывающим видом шныряли по тротуарам, нашептывая бессмысленные, невнятные слова. Они шли бок о бок минуту-две то с одним, то с другим, стараясь прижаться к мужчине, обдавая его лицо нечистым дыханием; затем, убедившись в тщете своих усилий, круто, с сердцем поворачивали и возобновляли прогулку, вихляя бедрами.

Преследуемый ими, чувствуя, что меня хватают за рукав, я шел, еле сдерживая подступавшее к горлу отвращение. Вдруг я увидел трех девиц, которые бежали сломя голову, крича что-то своим подружкам. Те тоже пустились бежать, подхватив для скорости юбки обеими руками. В эту ночь происходила облава: регламентировали проституцию.

Внезапно я почувствовал, как чья-то рука скользнула под мой локоть, и задыхающийся голос пробормотал;

— Спасите меня, сударь, не гоните меня!

Я взглянул на говорившую. Ей не было и двадцати, но она уже порядком поблекла. Я сказал:

— Хорошо, оставайся!

Она пролепетала:

— Спасибо, спасибо!

Мы приблизились к цепи полицейских. Они расступились, давая мне дорогу. Я повернул к улице Друо.

Моя спутница спросила:

— Пойдешь со мной?

— Нет.

— Почему же? Ты мне, сам не знаешь, какую услугу оказал, ни в жизнь не забуду.

Желая поскорее отделаться от нее, я заявил:

— Отстань, я женат!

— Ну и что?

— Довольно, детка... Я тебя выручил. А теперь оставь меня в покое.

Улица была пустынная и темная, поистине мрачная. И от присутствия этой женщины, уцепившейся за мою руку, владевшая мной тоска еще усилилась. Женщина попыталась меня поцеловать. Я с ужасом отшатнулся и резко сказал:

— Убирайся... Поняла?

Она в ярости отскочила и вдруг зарыдала. Я почувствовал жалость, я стоял растерянный, смущенный.

— Что с тобой?

Она пробормотала сквозь слезы:

— Разве ты понимаешь?.. Да что говорить!.. Невесело.

— Что невесело?

— Да вот жизнь эта.

— А почему ты так живешь?

— Разве это моя вина?

— Чья же тогда?

— А почем я знаю?

Мне захотелось понять это одинокое существо.

Я попросил:

— Расскажи мне свою историю.

И она рассказала.



— Мне было шестнадцать лет, я служила тогда в Ивето у господина Лерабля, торговца семенами. Отец и мать померли. У меня не осталось ни души. Я замечала, что мой хозяин как-то особенно на меня поглядывает и норовит ущипнуть меня при случае за щеку, но я на это внимания не обращала. Я, понятно, уже все знала. Мы в деревне в этих делах разбираемся, но ведь господин Лерабль был старик богомольный, каждое воскресенье к обедне ходил, — вот бы уж никогда не подумала.

Только как-то раз он на кухне набросился на меня. Я не далась. Он ушел ни с чем.

Напротив нас у господина Дютана была бакалейная, у него служил один приказчик, такой славный; ну, я и не устояла. Ведь это с каждым может случиться, верно? Я не запирала на ночь дверь, и он ко мне приходил.

А только как-то ночью господин Лерабль услышал шум. Он поднялся ко мне, увидел Антуана и хотел его убить. Они дрались стульями, кувшином, чем попало. Я схватила свою одежонку и выскочила на улицу. Так я и убежала.

Я тряслась от страха, как затравленная. Под соседними воротами кое-как оделась. Потом пошла куда глаза глядят. Все думала, что наверняка в драке кто-нибудь убит и жандармы меня уже ищут. Я вышла на руанскую дорогу. Решила, что в Руане легче будет спрятаться.

Стояла темень, хоть глаз выколи, на фермах лаяли псы. Разве разберешься ночью? Птица вопит, как будто человека режут, кто-то визжит, свистит. У меня мурашки по телу пошли. Услышу шорох и крещусь. До чего мне страшно было!.. Когда начало рассветать, я снова вспомнила о жандармах и припустилась бегом. Потом успокоилась.

Мне захотелось есть, хотя я была как полоумная. Но у меня не было ничего, ни гроша, я забыла в каморке деньги — восемнадцать франков, все мое богатство.

Так я все шла и шла, а у меня совсем живот подвело от голода. Стало жарко. Сильно припекало солнце. Было уже за полдень. А я все шла.

Вдруг я услыхала позади конский топот. Оглянулась. Жандармы! У меня кровь в жилах застыла, я думала, вот-вот упаду, но оправилась. Они меня нагнали. Оглядели с головы до ног. Один из них, который постарше, сказал:

— Добрый день, мамзель!

— Добрый день, сударь!

— Куда это вы направляетесь налегке?

— В Руан, мне там место обещали.

— Так вы пехтурой?

— Да, пешком.

Сердце у меня, сударь, так билось, что я еле могла слово вымолвить. Я твердила про себя: «Сейчас они меня заберут». Хотела бежать. Но меня тут же бы и схватили, сами понимаете. Старший сказал:

— Ну что ж, значит, будем попутчиками. До Барантена нам с вами, мамзель, тем же маршрутом.

— Очень приятно, сударь.

Мы разговорились. Я старалась быть полюбезнее, чтобы они ничего такого не подумали. А когда мы вошли в лес, старший говорит:

— Не хотите ли, мамзель, сделать привал на травке?

Я недолго думая ответила:

— Как вам будет угодно, сударь!

Он слез с лошади, дал ее подержать второму жандарму, а мы с ним углубились в лесок.

Ломаться не приходилось. Что бы вы сделали на моем месте? Он получил то, что хотел, потом сказал:

— Нехорошо обижать товарища.

И пошел подержать лошадей, а второй жандарм приблизился ко мне. Мне было так стыдно, что я заплакала. Но не драться же с ним. Сами понимаете.

Поехали дальше. Больше мы не разговаривали. Очень уж тяжело было у меня на сердце. А к тому же я едва ноги передвигала: есть хотелось. В деревне они все-таки поднесли мне стаканчик вина, и это меня подкрепило, а потом пустили лошадей рысью, чтобы не показаться в Барантене вместе со мной. Я присела у канавы и плакала, плакала...

Через три часа добралась до Руана. Было семь часов вечера. Сначала я чуть не ослепла — столько там огней, а потом стала искать, где бы присесть. По дороге хоть канавы есть, трава, можно прилечь, поспать. А в городе — ничего.

У меня подкашивались ноги, перед глазами круги, я думала: вот-вот упаду. А тут еще начался дождь, мелкий, частый, как сегодня, и не заметишь, как промокнешь до нитки. Дождливые дни для меня самые несчастливые. Я стала бродить по улицам. Смотрела на окна, на дома и думала: «Все там есть: и постели и хлеб, а на мою долю хоть бы сухая корка, хоть соломенный тюфяк».

Я попала на улицу, где ходят женщины, которые пристают к мужчинам. Бывают, сударь, такие случаи, когда разбирать не приходится. Я тоже стала заманивать мужчин. Но мне даже никто не отвечал. Лучше мне было умереть тогда. Наступила полночь. Я ничего не соображала. Потом какой-то мужчина заговорил со мной. Он спросил:

— Где ты живешь?

Нужда хоть кого научит. Я ответила:

— Ко мне нельзя, у меня мамаша. А разве нет такого дома, куда можно пойти?

Он ответил:

— Так я и выброшу двадцать су на комнату!

Потом подумал немного и сказал:

— Пойдем. Я знаю укромное местечко, где нам не помешают.

Он повел меня через мост, куда-то на окраину, на луг, возле реки, Я едва за ним поспевала.

Он усадил меня рядом с собой и начал разговор, зачем да для чего мы сюда пришли. Он так долго тянул, а я была полумертвая от усталости. Я и заснула.

Он ушел и ничего мне не дал. А я и не заметила. Шел дождь, как я вам уже говорила. С того самого дня у меня и появились боли, никак от них не избавишься: ведь я проспала всю ночь на сырой земле.

Меня разбудили два сержанта и отвели в полицию, оттуда в тюрьму; я пробыла там неделю, пока они наводили справки, кто я да откуда явилась. Я ничего не хотела говорить, боялась: а вдруг что-нибудь в Ивето случилось.

Однако они до всего докопались и после суда выпустили меня.

Пришлось снова подумать о куске хлеба.

Я хотела поступить на место, но все не удавалось, потому что я в тюрьме побывала.

Тогда я вспомнила старого судью, который во время суда все на меня поглядывал, как старикашка Лерабль в Ивето. Я пошла к нему. И не промахнулась. На прощание он дал мне сто су и сказал:

— Я буду каждый раз давать тебе по сто су, только приходи не чаще двух раз в неделю.

Я сразу смекнула, в чем дело — понятно, в его-то годы! Потом меня осенило. Я подумала: «С молодыми, конечно, приятно, весело, да что с них возьмешь! Старики — другое дело». И потом я уже раскусила их, этих старикашек с обезьяньими глазками и постными рожами.

Знаете, что я стала делать, сударь? Я одевалась, как кухарочка, которая возвращается с рынка, и ходила по улицам, высматривая моих кормильцев. Теперь они сразу попадались на удочку. Встречу и тут же вижу: «Этот клюнет».

Подходит ко мне. Заводит разговор:

— Добрый день, мамзель!

— Добрый день, сударь!

— Куда это вы идете?

— Домой, к своим хозяевам.

— А далеко ли ваши хозяева живут?

— Кому близко, а кому далеко!

А уж он не знает, что дальше говорить. Я нарочно иду помедленнее, чтобы он мог объясниться.

Ну, тут он шепчет мне на ухо разные любезности и потом начинает просить, чтобы я пошла с ним. Сами понимаете, я заставляла себя долго уговаривать, наконец уступала. Каждое утро мне попадались два-три старичка, и все вечера у меня оставались свободные. Это было самое хорошее для меня время. Ничего я к сердцу близко не принимала.

Но что поделаешь, спокойной жизни долго не бывает. На свою беду, свела я знакомство с одним богачом из хорошего общества. Какой-то председатель, было ему лет семьдесят пять, не меньше.

Раз вечером он повез меня в загородный ресторан. И слишком он себе волю дал, понимаете! За десертом умер.

Меня продержали три месяца в тюрьме, потому что я не была зарегистрирована.

Вот тогда-то я переехала в Париж.

А здесь, сударь, тяжелая жизнь. Не всякий день поесть удается. Да что говорить, у каждого свое горе, правда ведь?



Она замолчала, я шагал с ней рядом, и сердце у меня сжималось. Тут она снова перешла со мной на «ты».

— Значит, ты, миленький, со мной не пойдешь?

— Нет, я ведь уже сказал.

— Ну что ж, до свидания! Спасибо и на том, не поминай лихом. А все-таки зря отказываешься.

И она ушла, окутанная тонкой, как вуаль, сеткой дождя. Я видел, как мелькнула в свете газового рожка ее фигура, затем пропала во мраке.

Бедняжка!