Один из бандитов взял бутылку с минеральной водой и отпил из горлышка. Затем принялся лить воду прямо на стол.

– Ты, урод, – процедил он сквозь зубы, – пока еще предупреждаю тебя по-хорошему, вали отсюда к ., матери! А про Машку забудь.

– Я думал, вы приехали не для того, чтобы спровадить меня из города? Мне нужно лишь поговорить с девушкой, и тогда мы полюбовно расстанемся без всяких эксцессов.

Бандит отвел полу куртки и показал расстегнутую кобуру с пистолетом.

– А теперь ты мне выложишь, – процедил он сквозь зубы, – кто ты и на кой черт тебе понадобилась Пирогова?

– А если я не отвечу?

– Тогда ты отсюда своим ходом не уйдешь. Бандит подался вперед. Сиверов сделал вид, что несколько его испугался. Обычно перед тем, как ввязываться в драку, он делал так, чтобы противник поверил в собственное превосходство и расслабился.

– Я предлагаю вариант, который должен устроить нас всех. Мы едем вместе, я при вас разговариваю с девушкой и на этом расстаемся.

Бандиты переглянулись. Они не в силах были сдержать смех: ведь их четверо, а он один и ставит им условия.

– Обыщи-ка его, а потом затащим в вагон, и он нам все выложит.

Глеб поднес стаканчик к губам, набрал спирта в рот, вытащил из пачки сигарету и щелкнул зажигалкой. Не успел один из стоявших бандитов сделать и шага, как Сиверов резко выдул спирт сквозь плотно сжатые губы. Спирта было немного, но его хватило на всех четверых. Распыленный спирт мгновенно занялся от горящей зажигалки.

Это произошло так внезапно, что пылающие бандиты на секунду замерли. Глеб наклонился вперед и резко вырвал из расстегнутой кобуры сидевшего перед ним парня пистолет. Передернул затвор, щелкнул предохранителем. Спирт выгорел секунд за семь, не успев причинить парням никакого вреда, но они были полностью деморализованы.

Когда они пришли в себя, то увидели нацеленный на них пистолет.

– Теперь осторожно, двумя пальцами достаем оружие, кладем его на стол. По очереди, не спеша.

– Урод! – прошептал парень, сидевший за столом. Его коротко стриженные волосы еще дымились, источая гнусный запах паленой шерсти.

– Вот так, отлично, – произнес Глеб, забирая пистолеты. – Наручники, думаю, вы возите с собой? Хотя бы две пары у вас найдутся? Только без резких движений, я не хочу никого убивать, во всяком случае, пока, – мягко добавил Глеб.

Кавказец застыл над дымящимся мангалом с занесенной над головой фанеркой – такого ему еще не приходилось видеть.

– Открой нам вагон, пусть до вечера посидят в купе.

Машины проносились по шоссе, останавливаться никому не хотелось. Сиверов, держа под прицелом четырех бандитов, вел их к вагону. Кавказец шел впереди.

– Извините, ребята, – оправдывался он перед своими знакомыми, – я ничего не могу поделать. Шашлычник отодвинул дверь одного из купе.

– Красивое, как гроб, – проговорил Сиверов, оглядывая внутреннее убранство железнодорожного вагона. Стены были обиты вишневым бархатом и золотистой бахромой. Он стоял в двери.

Когда находишься под прицелом пистолета, сделаешь все, что ни попросят. Трое бандитов оказались прикованными наручниками к трубе водяного отопления. Глеб забрал ключи с собой.

– А ты, – обратился он к четвертому, – покажешь мне дорогу.

Глеб забрал единственный на четверых мобильный телефон и забросил пистолеты в сумку.

– Идем. Но только не забудь, я успею выхватить пистолет быстрее, чем ты дернешься, – предупредил он бандита.

Серебристая «Вольво» элегантно выехала со стоянки и понеслась по шоссе.

– Чего смотришь? – закричал, глядя на шашлычника, один из прикованных бандитов, выплескивая накопившуюся злость. – Ключ от наручников!

– Где я его возьму, ребята? – притворно суетился кавказец.

– Ищи гвоздь, скрепку, провплоку. Шашлычник бегал по вагону, как проводник, которому сунули десять долларов чаевых. Наконец он сумел отыскать кусок мягкой медной проволоки.

– Позвони Стрессовичу, скажи, что этот мудак к нему едет.

– Он же и мобилу забрал.

– Лови попутку, дуй в город, делай что хочешь, но Стрессовича предупреди.

Мягкая проволока никак не желала открывать наручники. Кавказец выбежал на шоссе, замахал руками, понимая, что от его расторопности зависит будущее заведения с милым названием «Упоение».

Когда бандиты сумели освободиться от наручников и выбежали к стоянке, им не осталось ничего, кроме как материться: колеса машин оказались спущенными.

– Не успеем, блин!

Никто из проезжавших мимо не желал останавливаться, никому не хотелось подбирать зверского вида парней с перекошенными от ярости лицами.

Стрессович сидел в каминном зале загородного дома и недоуменно смотрел на мобильный телефон. Его ребята ему не отвечали.

– Что там такое, хрен его знает! – пожимал плечами парень, совсем недавно приехавший на «Жигулях», – я их в шашлычной оставил, лох вконец растерялся, когда четверых быков увидел.

– Какого хрена ты оттуда уехал? – прорычал Стрессович.

– Думал, все, передал лоха из рук в руки…

– Идиот!

И тут телефонная трубка разразилась трелью. Он ответил:

– Да…

Лицо Стрессовича менялось на глазах.

– Ты уверен? – спросил он.

– Да, так оно и было. Точно! – тараторил в трубку шашлычник.

– Хорошо, понял, – Стрессович глянул в окно и увидел, как по узкой дороге вдоль озера едет серебристая «Вольво».

В доме, не считая Маши, было четверо: сам Стрессович, Кныш и два далеко не лучших бойца. Стресс был реалистом и понимал, что если мужик сумел обезвредить четверых лучших быков, то противопоставить ему будет нечего.

Тяжело вздохнув, он набрал номер полковника ФСБ Потапова:

– Слушай, Потап, и не перебивай. Я тебе уже говорил о мужике, который Машкой заинтересовался.., ты же мне про Семена Семеновича и сказал… Так вот, он четырех моих ребят повязал и через пару минут у меня будет. Думаю, он один из тех отморозков, которые шоферов и ментов полгода тому у нас положили. Услугу тебе делаю, что его сдаю. Приезжай и винти его, только поспеши.

– Понял. Задержи его, если сможешь, – взволнованно произнес полковник Потапов.

Стрессович вышел на крыльцо, положил на широкие перила балюстрады пистолет и закурил.

Глеб выбрался из машины. Он шел позади своего пленника, пистолет держал стволом к земле.

– Ты, что ли, Стрессович? – спросил он.

– Я. А ты кто?

– Где Маша?

– Я стрелять не буду, пушка моя здесь лежит, – лениво проговорил Стресс, показывая на пистолет. – А к бабе я тебя просто так не пущу. Откуда мне знать, что у тебя в голове?

– Кажется, тебе выбирать не приходится, – Глеб поднялся на крыльцо. Дверь в этот момент отворилась, и на пороге возник Кныш. Он так и застыл, глядя на пистолет в руках Сиверова.

– Кто это? – тихо спросил он у Стрессовича.

– Мужик к Маше приехал, поговорить хочет, – Стрессович подмигнул Кнышу, мол, все в порядке, надо тянуть время.

Уже смеркалось. Солнце скрылось за лесом, и длинные тени лежали на террасе. Кныш не был таким догадливым, как его компаньон, поэтому истолковал подмигивание Стрессовича совсем иначе: ситуация располагала к этому. «Он сам не может, значит, хочет, чтобы это сделал я», – решил Кныш, широко улыбнулся, понимая, что незнакомец не может держать на прицеле сразу двоих. Одним прыжком он оказался за дверью, выхватил пистолет и выстрелил из-за косяка. Стрелял почти не целясь, стараясь запугать. Пуля просвистела между Стрессовичем и Глебом. Стресс инстинктивно схватился за пистолет. Сиверову ничего не оставалось, как выстрелить. Стресс выпустил из простреленной ладони пистолет и взревел не столько от боли, сколько от обиды. Сиверов пригнулся и, присев на корточки, под прикрытием высокого крыльца навел пистолет на дверной проем.

Кныш рискнул высунуться еще раз, но ему тут же пришлось ретироваться. Пуля, выпущенная Глебом, угодила в циферблат настенных часов. Он специально целился выше головы, убивать кого-нибудь не входило в его планы.

Двое охранников, находившихся в доме, присоединились к Кнышу.

– Кто это там палит? – спросил стриженный ежиком худощавый парень, прижимаясь к простенку между дверью и окном.

– Хрен его знает! – пожал плечами Кныш. – Стресса ранил, меня убить хотел.

– Мужики, – крикнул Глеб, – не я первый начал стрельбу, давайте выйдем и поговорим.

– Врешь, не возьмешь! – заверещал Кныш, стреляя наугад в открытую дверь. Ему мерещилось, что Глеб уже на крыльце и вот-вот ворвется в дом.

Сиверов поднял увесистый камень, пару раз подбросил его в ладони и запустил им в стекло крайнего окна. И Кныш, и двое охранников инстинктивно обернулись на шум. Туда же в этот момент нацелились и их пистолеты. Этого времени Сиверову хватило с лихвой, чтобы пробежаться по крыльцу и вскочить в дом.

– Осторожно! И без глупостей! – сказал он в спину трем мужчинам. – Всех я положить не успею, но двоих уложу точно. Первым будешь ты, – он сказал это, ни к кому конкретно не обращаясь, и каждый отнес сказанное к себе. – Сняли пальцы с курков, выщелкнули обоймы на пол, разрядили пистолеты! Положили их на пол, и теперь медленно подходим к стене!

В коридор, пошатываясь, вошел Стресс. Он успел замотать руку носовым платком и прижимал ее к животу.

– Разве я сказал стрелять? – прохрипел он.

– И ты отойди к ним, – добавил Глеб. – Где девушка?

Кныш со Стрессовичем переглянулись.

– Не говори ему, – прошептал Стресс. Кныш взвился:

– Я из-за бабы погибать не хочу!

– Молчи! – рявкнул Стресс.

Он уже понял, что, если незнакомец имел возможность его убить и не сделал это, значит, оставит его в живых, значит, разговоры о том, что в его планы не входит никого убивать, – правда, нужно только умело потянуть время до приезда полковника Потапова.

Глеб переводил взгляд с одного парня на другого. Кныш показался ему самым слабонервным, недаром он начал стрельбу. Сиверов приблизился к нему, одной рукой притянул к себе, приставил пистолет к голове.

– Веди!

– Стресс, ты же видишь, – запричитал Кныш.

– Хрен с тобой, – услышал он в ответ, Ноги сами несли Кныша по коридору. Пару раз он споткнулся, и, если бы Сиверов не держал его, рухнул бы на пол.

– По-моему, ты мужик понятливый, – бросил Глеб, – и ходить от страха не разучился. Далеко еще?

– Тут рядом, скоро.

Кныш решил схитрить. Толкнул дверь одного из номеров, но та, конечно же, оказалась закрытой.

– Здесь, – он хитро посмотрел на Сиверова, – закрылась, сучка.

Сиверов, даже не разбегаясь, ударил ногой чуть повыше дверного замка. Расколотое пополам дверное полотно распахнулось. Комната была в идеальном порядке, готовая к приему гостей: раздвинуты дверцы дверного шкафа, ни багажа, ни одежды, наглухо закрытое окно.

– Еще раз обманешь – пристрелю! Чтобы Кныш смертельно испугался, было достаточно одних слов, не пришлось даже поднимать пистолет.

– Ошибся, волнуюсь, – Кныш на полусогнутых почти бежал по коридору.

Глеб предполагал, что Маша живет здесь на правах Золушки и дверь возле черной лестницы вполне может вести в ее комнату.

– Маша, – нежно проворковал Кныш и постучал в дверь. В ответ – тишина. – Не знаю, должна быть тут, если не убежала, – Кныш медленно повернул ручку, дверь со скрипом отворилась.

– Сам иди вперед, – чуть слышно скомандовал ему Глеб, когда Кныш хотел пропустить его перед собой.

Бандит шагнул в комнату, осмотрелся. Никого не увидел. Сиверов вошел за ним следом. Маша, притаившись за дверью с охотничьим ножом в руке, мелко дрожала. Она подняла нож и бросилась на Сиверова со спины. Тот среагировал сразу, лишь только почувствовал движение за собой. Обычно в таких случаях он приседал и бил с разворота рукой или ногой, но на этот раз просто присел, упершись рукой в пол. Маша не успела остановиться, зацепилась за Глеба, и, пока девушка падала, Сиверов успел перехватить ее руку с ножом. Встал, помог подняться, нож положил на стол.

– Опасная игрушка, ты могла порезаться. Кныш, надеясь, что о нем на время забыли, тихо пятился к двери.

– Можешь идти, – не оборачиваясь, сказал Глеб. – Только учти, нас лучше не беспокоить.

Шаг назад.., еще один… Кныш удалялся, как удаляются придворные из кабинета короля: задом наперед. Лишь переступив порог, он оставил осторожность и побежал.

Сиверов, не выпуская руку Маши из своей, выглянул в коридор. Пусто. Распахнул окно, задернул занавески. Крадучись, вывел Машу из комнаты. Та не сопротивлялась, чувствовала силу человека, сжимавшего ей запястье. Глеб завел ее в комнату с расколотой дверью, усадил в кресло, тяжелый письменный стол подвинул к двери. Приоткрыл окно и задернул шторы так, чтобы между ними оставалась узенькая щель.

– Ты Маша Пирогова? – наконец спросил он.

– Ага, – растерянно произнесла Маша.

– Я же тебе все рассказал по телефону, нужно было только встретиться и поговорить.

– Я сама ничего не решаю. Стресс так сказал, они с Кнышом посоветовались.

– Оба они идиоты. И если не умерят пыл, то плохо кончат.

– Мне больше не к кому было обратиться.

– Я в самом деле хороший знакомый Семена Семеновича, – Глеб нутром чуял, что это имя действует на Машу как заклинание. Не знаю, что и зачем ты говорила польской полиции, но меня интересует правда. Что произошло и как вы познакомились?

– Я уже знаю, что Семена Семеновича убили. В городе долго говорили об убитых шоферах и милиции, но я не знала, что среди них был Семен Семенович. Кто он?

– Это неважно, мой знакомый.

– Вы на легавого не похожи.

– Надеюсь, это комплимент? – улыбнулся Глеб. – Расскажи мне все по порядку.

Кныш в это время как мячик прыгал возле Стрессовича.

– Мы его кончить должны, чего тянуть! Пушки в доме есть, ребята подъедут, мы его и завалим.

– Кныш, сколько наших он успокоил в шашлычной?

– Четверых.

– Правильно. Здесь мы с ним тоже ничего сделать не смогли.

– Меня еще никто так в жизни не опускал.

– Радуйся этому, Кныш. Я думаю, он один из тех, кто шоферов и ментов на стоянке полгода тому назад положил. Нас тогда Потапов мучил, как гестаповец, будто я должен знать, кто это сделал. Пусть теперь люди Потапова приезжают и разбираются с ним, мне до него дела нет, в чужие игры, Кныш, я не играю.

– Правильно, молодец, Стресс! – от радости Кныш даже перестал прыгать. – Где телефон? Звони ему!

– Я полковнику Потапову позвонил еще до того, как этот урод сюда приехал.

– Где же они?

– Сейчас будут.

– Скорее бы! – впервые в голосе Кныша прозвучала любовь к ФСБ.

Опомнившись, он посмотрел на Стресса и тут же понял, почему некоторые из его врагов и знакомых как бы случайно оказывались в разработке спецслужб, понял, но не сказал об этом Стрессу.

Две крытые брезентом машины с опущенными пологами мчались в обход Смоленска. Полковник Потапов ждал их, сидя в черной служебной «Волге» неподалеку от перекрестка.

– Едут! – радостно выдохнул он, увидев, как машины выныривают из-за поворота. – Следуйте за нами, – бросил он в рацию. Потапову казалось, что «Волга» едет до неприличия медленно, хотя стрелка на спидометре показывала сотню, иначе бы грузовые машины за ней не успели.

«Если Стресс прав, – блаженно подумал Потапов, – и мои люди его возьмут, повышение мне обеспечено. Раскрыть массовое убийство, закончить дело, следствие по которому за полгода не сдвинулось ни на шаг, – это дорогого стоит, – Потапов в мечтах уже видел себя входившим в здание на Лубянке не в качестве посетителя, а владельцем кабинета. – Я из этого урода душу достану, он мне всех своих сообщников заложит!»

Времени на детальную подготовку операции не оставалось, приходилось работать с колес. Потапов остановил машины на подъезде к озеру так, чтобы их не было видно из дома.

– Рассыпались по лесу и окружаем дом! Связь по рации. Без моих распоряжений ничего не предпринимать! – приказал полковник.

ОМОНовцы в бронежилетах, касках, с автоматами растворились в лесу. Стало тихо, будто полковник и капитан, командовавший ОМОНом, просто вышли в лес погулять. Но Потапов знал, что эта тишина обманчива. Сейчас хорошо обученные ребята займут позиции вокруг дома, и из него ни одна мышь не проскочит.

Стемнело. Полковник с капитаном пробрались к прибрежным кустам. Потапов приложил к глазам бинокль, соединенный с прибором ночного видения. Теперь он уже различал силуэты ОМОНовцев, затаившихся возле дома, видел серебристую «Вольво» с еще не остывшим мотором. «Это что за мудаки в кучу сбились? – подумал он, приметив пять расплывчатых силуэтов неподалеку от дома. – Стресс со своими», – догадался он.

– Пошли ребят, пусть приведут сюда Стресса, обстановку узнаем.

Через пять минут Стресс был доставлен к полковнику.

– Он отморозок полный, – шептал бандит, когда один из ОМОНовцев перевязывал ему руку, – он один десятерых стоит! Не знаю, где его этому научили, но что не в любительской секции по вольной борьбе – это точно. Он с бабой в доме, – и Стресс указал Потапову на предусмотрительно открытое Глебом окно в комнате Маши. – Он точно не ушел оттуда, мы за домом следили, – и тут же торопливо добавил:

– Брать его со стрельбой не советую, обязательно людей положит.

– Мне он живым нужен, – твердо сказал полковник Потапов и отвел капитана в сторону. – Стягивайте кольцо поближе к дому.

– Хотите штурмом взять?

– Сперва предложим ему сдаться. Думаю, он поймет, выхода у него нет. Стрельбу поднимать не хотелось бы, забросаем через окна гранатами со слезоточивым газом и возьмем.

Полковник Потапов и мысли не допускал, что он сегодня может проиграть. Капитан по рации отдавал распоряжения, а Потапов наблюдал за движением ОМОНовцев через прибор ночного видения. Кольцо, не видимое невооруженным глазом, сжималось возле дома.

– Вскрыли его машину, – доложил капитан, – в спортивной сумке странный набор – взрывчатка, набор глушителей, подслушивающая аппаратура.., и компакты.

– Какие компакты?

– На обложках написано, что музыка, но, странно, на всех почти одно и то же слово – Вагнер.

«Да, странно, – задумался Потапов, – наверное, это камуфляж, а записана на них какая-нибудь важная информация».

– Когда возьмем его, срочно проверить!

– Есть!

Маша уже успела рассказать Глебу Сиверову почти все, что знала о Рыбчинском, о том, как переправлялись наркотики в Россию.

На мгновение замолчав, она спохватилась:

– Почему Стресс и Кныш не приходят? Почему ничего не предпринимают?

– Я все объяснил, – усмехнулся Глеб, – ребята они понятливые.

И в этот момент несколько прожекторов сошлись на окне Машиной комнаты. Из своего номера, находившегося в другом конце коридора, Сиверов сквозь щель в занавесках отчетливо видел круги света, заливавшего распахнутое окно.

– Вы окружены, сдавайтесь, сопротивление бесполезно! – зазвучал голос полковника Потапова, усиленный мегафоном. – Вы окружены подразделением ОМОНа, выходите с поднятыми руками!

– Это в самом деле ОМОН? – с недоверием произнесла Маша. В ее сознании ни Стресс, ни Кныш не ассоциировались с правоохранительными органами.

– Это не ОМОН, – спокойно ответил Глеб, – это ФСБ.

– Что делать? – воскликнула Маша.

– Главное – не показывайся в окне. Они думают, будто мы в твоей комнате.

– Но мы и отсюда не выберемся!

– Мы не сделали ничего плохого.

– Выйдем к ним? – удивилась Пирогова.

– Думаю, и этого делать не надо.

– Вы хотите прорваться?

Сиверов еще раз сквозь щель осмотрел местность. От его цепкого натренированного взгляда ничто не укрылось. Он видел позиции ОМОНовцев, предвидел их дальнейшие действия. «Штурмом брать дом они не рискнут: не знают, какое у меня оружие. Я им нужен живым; наверное, решили, будто я из банды, убившей водителей и милиционеров. Единственный реальный для них выход – забросать дом гранатами со слезоточивым газом и взять меня ослепленного».

– Дайте знак, что вы согласны сдаться, – прогремело в мегафон, – иначе мы начнем штурм!

Сиверов уже присмотрел себе путь, которым можно уйти из дома. Широкая, почти незаметная дренажная канава тянулась от самого дома к болоту, заросшему густым тростником. Можно было поджечь дом и под прикрытием дыма спуститься в канаву, по ней доползти до ближайших кустов.

Если знаешь, что брать тебя собрались живым, то действовать легче. Позиции ОМОНовцев находились близко друг от друга, слишком плотно свел Потапов кольцо, поэтому и стрелять бойцам было бы неудобно, они рисковали попасть друг в друга. «Их человек тридцать-сорок, и вряд ли у всех есть приборы ночного видения, перестреляют друг друга».

– Только этого мне и не хватало, – тихо вздохнул Сиверов. – Когда все будет кончено, спокойно выйдешь из дома. И мой тебе совет, Маша: расскажешь всю правду, когда приедут следователи из Москвы.

– Почему вы думаете, что они приедут?

– Я знаю это абсолютно точно.

– Если вы немедленно не подадите знак, что сдаетесь, мы начинаем штурм! – крикнул Потапов.

Глеб прислонился к стене, нехотя достал из кармана мобильный телефон, набрал номер Потапчука:

– Федор Филиппович?

– А, это ты? Что-нибудь узнал?

– Возможно, даже слишком много.

– Ты сейчас где?

– Под Смоленском. Дело в том, что меня окружила в загородном доме неполная рота ОМОНа. Я могу уйти, но боюсь, они постреляют друг друга.

– Что ты натворил?

– Абсолютно ничего. Свяжитесь с главным по Смоленской области, думаю, он в курсе.

– Погоди, Глеб, я сейчас.., по служебной.

– Вас по служебной из Москвы вызывают! – шофер подал полковнику Потапову трубку.

– Потапов, что у тебя там творится? – услышал полковник в трубке знакомый голос генерала Потапчука.

Потапов изумился – ведь он еще никуда не докладывал об операции. «Вот тебе на, – подумал он, – Потапчук уже все знает!» – и Потапов коротко доложил об операции, которую развернул в двадцати километрах от озера. Он настойчиво напирал на то, что им захвачен в кольцо особо опасный преступник, причастный к массовому убийству.

– Полковник, ты человек умный, – не без ехидства сказал генерал Потапчук, – и подумай, что бы предпринял настоящий преступник, засевший в доме?

– Сдался бы, – без тени сомнения сказал полковник Потапов.

– Он, – мягко сказал Потапчук, – взял бы девушку в заложницы и попытался бы выйти из дома.

– Он ведет себя нетипично, – тут же возразил Потапов, – в машине у него обнаружены странные вещи: аппаратура для телефонного прослушивания, набор глушителей, взрывчатка, детонаторы и компакт-диски, замаскированные под музыкальные. Что на них, еще не знаю, но мы скоро проверим, сразу после завершения операции. Через минуту я отдаю приказ забросать дом гранатами со слезоточивым газом.

– Слушай меня, полковник, я постарше тебя и знаю немного больше. Это даже не приказ, напрямую я приказывать тебе не могу, но даю дружеский совет: не хочешь неприятностей – сними оцепление, погрузи ребят в машины и пусть возвращаются на базу. Все, что ты взял в машине (как я понимаю, это серебристая «Вольво»), верни на место, особенно компакты. К сожалению, не в моих силах отстранить тебя от службы. Решай, полковник.

Потапов колебался. Потапчук его непосредственным начальником не являлся, но вес в ФСБ имел немалый и вполне мог похлопотать о том, чтобы Потапов был переведен из приближенного к западу Смоленска в самую страшную глухомань, из которой выбраться потом будет невозможно.

– Ты, Потапов, влез в мою операцию.

– Понятно! Понятно, товарищ генерал!

– Давай отбой.

– Он же мне не поверит, что мы сняли оцепление.

– Скажи в мегафон, что операция свернута и он может садиться в свою машину и уезжать. Смотри не подведи меня, полковник.

– Эй, в доме, – раздался хриплый голос полковника Потапова, усиленный мегафоном, – оцепление снимается, произошла ошибка. Можете ?садиться в свою машину и уезжать, – Потапову хотелось добавить «к чертовой матери», но он сдержался.

Маша с недоумением посмотрела на Глеба, на телефон в его руке.

– Спасибо, Федор Филиппович, все в порядке. Свяжусь с вами позже, – и Сиверов защелкнул микрофон. – Тебя или вызовут в Москву, или сами приедут сюда расспросить. Но думаю, в этом уже не будет надобности, – Сиверов опустил пистолет в кобуру, присел перед Машей на корточки. – Счастливо оставаться. Постарайся больше не попадать в передряги и хорошего тебе мужа.

Погасли прожектора, освещавшие дом. Сиверов подошел к машине. По замку он сразу определил, что дверцу вскрывали. Тихо выругался, залез в салон и заглянул в сумку. Глушители, взрывчатка, приборы – все на месте, не было лишь компактов.

– Идиоты, – вздохнул он, – неужели опять придется звонить Потапчуку? Но боюсь, он не разделяет моего увлечения Вагнером.

Краем глаза Глеб заметил движение на поляне перед домом. К машине осторожно приближался ОМОНовец, он шел без автомата, но в каске и бронежилете. Руки держал над головой. Сиверов разглядел в его пальцах пластиковые коробки компакт-дисков.

– Нет, Потапчук – чудесный человек. Сиверов опустил стекло. ОМОНовец нагнулся и протянул Глебу компакт-диски.

– Это ваше, возьмите.

– Извините, ребята, что побеспокоил, – тихо произнес Глеб, запуская двигатель машины.

Свет фар скользнул по ОМОНовцу, по деревьям, по кустам, блеснул в стеклах дома.

«Теперь я понял, что произошло, – подумал Глеб. – Все непонятное, получив объяснение, становится до банальности простым. Обидно, что местное ФСБ якшается с бандитами».

Капитан ОМОНа проводил полковника Потапова до самой его машины, но так и не дождался внятных объяснений.

– Вечно Москва по-своему решает! – зло бросил полковник вместо прощания.

Глава 8

Маша Пирогова сильно ошибалась, считая, что ее появление в Смоленске осталось не замеченным людьми, отправившими ее в Польшу. Не смогла она отыскать и следов фирмы, которая отправила ее за границу якобы для устройства на работу.

Фирма, вербующая людей для работы на подпольном заводе пана Рыбчинского, существовала и поныне. Она лишь меняла вывески, а персонал и хозяева оставались прежними. После двух-трех месяцев работы снимался новый офис, набирались новые девочки и пенсионерки, дежурившие на телефонах. Фирма существовала пару месяцев, а затем благополучно закрывалась, чтобы возникнуть в новом офисе с новым названием. фамилия же истинного владельца никогда ни в каких документах не фигурировала.

Для регистрации смоленский армянин Львян неизменно использовал одну и ту же тактику: подыскивал «бомжа» с паспортом, приводил его в порядок, на недельку отлучая от спиртного, и тот за символическую плату в пятьдесят долларов соглашался стать учредителем «ООО». Ребята Львяна возили «бомжа» на машине по городу, в его присутствии заказывали печать, утверждали документы. Никто из работавших в Смоленске на Львяна толком не знал, что потом происходит с девушками. Многие догадывались, но кому охота лезть в чужие секреты, если тебе за незнание платят хорошие деньги? Комиссионные же от Рыбчинского Львян получал лично.

В тот день, когда Маша Пирогова убежала из мрачного белостокского подземелья, Рыбчинский позвонил в Смоленск и на всякий случай предупредил:

– Если баба появится, ты дай мне знать. О появлении Маши в Смоленске Львян узнал в тот же день: подручные армянина донесли об этом своему хозяину. И неизвестно, какое будущее ожидало бы Машу, не найди она вовремя «крышу» в лице Стрессовича и Кныша. С ними Львян связываться боялся. Деньги в Смоленске решали далеко не все, армянин чувствовал себя чужим в городе и заедаться со славянскими бандюганами не рисковал.

– Ладно, – согласился Рыбчинский, – если она ведет себя тихо, пусть побегает, попрыгает на свободе.

Львян за полгода почти забыл о существовании Маши Пироговой, пока один из его ребят, служивший раньше в ОМОНе, не рассказал армянину о ночном происшествии в загородном доме Стрессовича и Кныша:

– Блин, не поверишь, спецназовцы его уже окружили. И тут Потапову кто-то позвонил из Москвы и приказал все отменить. Мой дружбан говорит, что такое на его памяти первый раз случается, а он многих винтил: и депутатов, и бизнесменов, и бандитов.

У Львяна нехорошо засосало под ложечкой. Чутье на неприятности у армянина было отменное. Он быстро прикинул, что к чему. Если полковник дал «отбой», значит, приказал ему кто-то рангом повыше – не ниже генерала. «Убрать сучку надо!» – тут же подумал Львян. Но дело, по его разумению, зашло слишком далеко, чтобы он имел право решать сам.

Рыбчинский, услышав новость, скрежетнул зубами:

– Сам не лезь.

– Я хотел с вами посоветоваться, – армянин вздохнул с облегчением.

– Единственное, что от тебя потребуется, так это помочь моим ребятам.

– Полякам?

– Они из Москвы приедут.

* * *

Коготь и Станчик, когда выезжали на дело, обычно не пользовались броскими машинами. Для Москвы неброская машина – это джип «Ниссан», в Смоленск же они отправились на банальном уазике с выцветшим брезентовым тентом.

– Долбаная машина! – возмущался Коготь. Уазик не мог развить скорость больше сотни.

– Трясет так, будто мы двести валим, а на самом деле на месте топчемся.

– В провинции нужно вести себя поскромнее, – назидательно сказал Станчик, раскрывая бумажный пакет со снедью, купленной в придорожном кафе.

– Снова дряни набрал? – потянул носом Коготь. Он не выносил запаха печеного лука.

– А по мне – это самая что ни на есть вкуснятина, – Коготь толстым пальцем вытащил из пакета два запеченных бутерброда, положил их один на другой и тут же оттяпал половину. Жевал он, смачно причмокивая. – Не люблю я, когда нам баб поручают ликвидировать.

– А мне по хрен, кого мочить, – ответил Станчик и вновь недовольно повел носом.

– Сейчас дожру.

Коготь быстро дожевал, сглотнул и достал бутылку с пивом.

– Ты что себе позволяешь! – возмутился Станчик. – Сейчас пивка хлебнешь, а потом я за рулем безвылазно сидеть буду?

Коготь взглянул на часы:

– Бутылка пива, что б ты знал, через сорок минут улетучивается, ни одна трубка не уловит спиртного.

– Менты не трубкой, а спинным мозгом спиртное чуют. Сам может быть в сиську пьяный, а у другого запах учует. Более гнусной породы, чем ГАИшники, в жизни не встречал. Идет человек в штатском с красивой бабой, а по морде видно – ГАИшник долбаный, и баба его – сука последняя.

– Ты так говоришь, будто тебе ребята из ОМОНа и УГРО нравятся.

Коготь легко сорвал жестяную пробку большим пальцем, даже не повредив кожу, и принялся пить из горлышка. Уазик безбожно трясло, и Коготь чуть не выбил передний золотой зуб горлышком бутылки.

– Скорость сбавь!

– И так еле тащимся, девяносто всего.

– Сбавь, говорю, иначе на трех колесах дальше ехать придется.

Станчик страшно не любил, когда его обгоняют другие машины, начинал злиться, плевался, матерился, бил кулаком по баранке. Только что сделаешь, если уаз – машина надежная, но тихоходная? Зато где-нибудь на вспаханном поле он бы дал фору любому «Мерседесу» или «Кадиллаку».

– Что она хоть сделала? – поинтересовался Коготь.

– Ты о ком, о бабе, что ли?

– О ней, родимой.

Коготь, уже успевший выпить бутылку пива и изрядно облившийся, блаженно прикрыл глаза.

– Ни хрена она не сделала. Мужики всегда чего-нибудь учудят, а баба на то и баба, что с нее спросу нет.

– Зачем ее тогда Полковник приговорил?

– А хрен его знает, есть резон, наверное. Машина долбаная! – вновь обозлился Станчик. – Даже приемника и того в ней нет. Музычку послушали бы, а то едем, как в гробу, как два последних лоха. Тише всех плетемся, да еще без музыки. Коготь приоткрыл один глаз:

– Если хочешь, я могу тебе спеть. Не Кобзон я, конечно, но в школе в хоре пел и в армии в своей роте запевалой был.

– В хоре ты много чего делал. Какую знаешь?

– Если до конца, то «Мурку» могу или «Батяня комбат», а все остальное – лишь первые строчки.

– Никогда, – вздохнул Станчик, – не встречал человека, который бы знал песню «Шумел камыш, деревья гнулись» дальше первого куплета.

– А ты сам-то знаешь?

– И я не знаю.

– Полковник знает, – с уважением произнес Коготь кличку своего хозяина. – Один раз, помню, в ресторане он заставил музыкантов себе подыгрывать. Сам спел всю песню – от начала до конца. Мы сидели, плакали, тебя не было.

– Вот-вот, – сказал Станчик, – Полковника я бы послушал чисто из уважения, а твои вопли слушать – уши жалею.

– Ну и скучай, – Коготь выбросил в форточку бутылку, которая беззвучно исчезла на ночной дороге, прикрыл глаза и сквозь дремоту принялся мурлыкать мелодию, на которую неизменно пел все песни, какие только знал.

Когда минуло сорок минут, Станчик мстительно резко тормознул машину, отчего Коготь чуть не ударился головой в ветровое стекло.

– Ты что, ошизел? – спросил он, спросонья вглядываясь в пустынную дорогу. – Зайца, что ли, передним мостом сбил?

– Нет, сорок минут прошло, твоя очередь за рулем сидеть.

Коготь довел машину до самого Смоленска. Еще было темно. С «мобилы» он позвонил Львяну, которого даже не знал в лицо. Условились о встрече быстро.

Осторожный армянин к себе домой не приглашал, назначил встречу в скверике возле памятника погибшим красноармейцам.

Ночью в городе трудно разминуться, да и спутать людей Полковника с простыми любителями ночных прогулок было невозможно: такие крепкие ребята встречаются один на тысячу. Они коротко пожали друг другу руки. Ни Коготь, ни Станчик кавказцев не любили, но они не знали точно, какое место в иерархии занимает Львян, а потому минимум вежливости все же проявили.

– Вот баба, – Львян вытащил увеличенную фотографию Маши Пироговой. – Живет она в Озерце.

Коготь тихо хохотнул:

– Будто я знаю, где тут у вас Озерцо. Я даже Подмосковье и то не все знаю. Поедешь с нами.

– Нет, – тут же отрезал Львян.

Он почувствовал, что его испытывают: если согласится, значит, он – человек неважный, а если напустит на себя солидный вид, то пришельцы уважать его станут.

– Вот карта, вот место, – армянин ткнул пальцем с золотым перстнем, из-под которого торчали черные кучерявые волосы, в лесной массив топографической карты.

Даже на военной километровке дом Стрессовича и Кныша отображен не был.

– Карта еще советская, старая, может, американцы его на свои карты и дорисовали, – ухмыльнулся Львян, – но дом там есть.

– Какая охрана?

– Человека четыре, не больше, и двое хозяев.

– Точно четыре?

– Ну, может, шесть, – А если подумать?