– Отродясь о таком не слыхивал. Может вернуться и рассказать?.. – Жар одобрительно вильнул хвостом, но Алеша продолжал - …А так скажут – вот мол, испугался ветра. Все, решено – идем в лес! – и он зашагал в сторону темных стволов.

– Я пыталась, но я это люблю. Всегда любила! Почему нельзя?

Вот и первые деревья – те стволы, которых коснулся снежный вихрь, стояли теперь совершенно белые, словно были вылеплены из снега…

– Луйю, что… – начала Дити.

Юноша обернулся: за белым полем сияли островерхие крыши родной деревеньки, к синему небу поднимались струйки белого дыма… вот на каком–то дворе, закукарекал петух, и опять мысль: «Может вернуться, рассказать.»

– Целоваться, обниматься, трахаться, – сказала Луйю, глядя на Дити. – Ты ведь знаешь. Это приятно. Мы с тобой давно это знаем, – она взглянула на Бинту. – Это приятно, когда все хорошо. Я знаю, что теперь мужчинам нельзя нас трогать, и я пыталась!

Постоял немного, представляя, как отец созовет мужиков, как пойдут они в лес смотреть на это чудо, как потом будут смеяться над его страхами…

Я взяла ее руку, но она отдернула.

Он зашагал дальше, но пройдя немного остановился, прислушиваясь к глухим ударам разносящимся по лесу:

– Я три года пыталась. Потом однажды пришел Гван, и я дала себя поцеловать. Сначала было хорошо, но потом стало плохо. Мне… стало больно! Кто такое со мной сделал? Нельзя же просто…

– Это дядя Тимофей дрова рубит!.. Быть может, к нему пойти… хотя нет, не стоит терять времени, а то дома будут волноваться…

* * *

Она тяжело дышала.

– Скоро нам будет восемнадцать, мы будем совсем взрослые! Зачем ждать замужества, чтобы насладиться дарами Ани! А это проклятье я хочу снять. Я уже пыталась… Сегодня чуть не умерла. Калькулюс отказывается продолжать, – она посмотрела мне за спину и закричала: – Вон он!

…Иногда Алеша подбегал к тонким стволам и тряс их, потом со смеялся под шумящим снегопадом. Пышные, уютно разлёгшиеся на ветвях снеговые шапки, кафтаны и платья, были такими чистыми, так златились в верхней части, так нежно синели в нижней, что уж казалось странном, а вскоре и вовсе позабылось то волнение, которое он испытывал, когда шёл через поле. На белых ветвях одного из растущих подле колеи кустов сидели, нахохлившись красными грудками, снегири. Алеша порылся в кармане, и достав оттуда хлебную корку, кинул ее пташкам – те заметно оживились и с весёлым щебетанием набросились на поживу.

Мы все обернулись на Калькулюса, стоявшего за школьным забором. Он быстро пошел прочь, крикнув:

Алеша остановился и наблюдал за птахами…

– Я не хочу стать твоим убийцей!

Вдруг, за его спиной что–то зашумело, затрещало. Снегири взмыли багровым облачком затерялись в выси. Жар придвинулся к Алеше. Юноша резко обернулся и увидел ель, которая покачивалась, словно стебелек в поле. Снеговая шуба с неё слетела, и теперь тысячи маленьких снежинок кружились в воздухе. За этим снежным хороводом не видно было то, что происходит под ветвями у самого ствола.

– Ани тебе член засушит! – крикнула Луйю.

Алеша развернулся было, чтобы идти дальше, но услышал девичий голос – юноша вздрогнул от этих звуков – они были холодны и остры, словно ледяные иглы:

– Луйю! – взвизгнула Дити.

– А мне плевать, – сказала Луйю, отвернувшись.

– Постой, Алёша, не уходи. У меня есть для тебя подарок.

– Это пройдет, – сказала я. – Скоро станет лучше.

Удивленный и испуганный, Алеша застыл, а Жар зашелся грозным лаем.

Я не первый раз видела ее такой. «В тот день, когда она прошла мимо меня и выглядела больной», – подумала я.

И тут из снежного облака повисшего под елью, вышла обладательница ледяного голоса. Была она бела. Белой была и длинная, до земли, шуба; и кожа ее лица, и длинная, словно метель, коса; и даже глаза сияли этой белизной! Никогда Алеша не видел такой красавицы, но красота ее пугала – глядя на нее Алеша подумал, вдруг, о том, о чем не думал никогда раньше – о смерти.

– Мне никогда не станет лучше.

Жар зарычал на нее, но она усмехнулась, обнажив ослепительно белые зубы.

– Это проклятье? – спросила меня Бинта.

– Вряд ли, – сказала я.

– Молчи, собачка! – повелела она Жару и большего его Алеша не слышал.

Белая красавица остановилась в нескольких шагах от Алеши. Она возвышалась над юношей и улыбалась – от одной этой улыбки его пробирал холод.

Мне не нравилось, что они считают меня специалистом по проклятьям.

– В–вы кто?.

– Это оно, – сказала Дити. – Два года назад я позволила Фанази… коснуться меня. Мы целовались и… мне стало так больно, что я заплакала. Он обиделся и до сих пор со мной не разговаривает.

– Я, снежная колдунья. – ответила та, по–прежнему улыбаясь.

Алёша посмотрел ей в глаза и вздрогнул – в глазах не было никаких чувств, они были подобны двум ледышками из глубин которых исходило какое–то мертвенное сияние.

– Это не проклятье, – вдруг сказала Бинта. – Это Ани нас защищает.

– А если хочешь, зови меня Снегурочкой.

– От чего? – рявкнула Луйю. – От удовольствия? Не надо мне такой защиты!

– А где же Дед–Мороз? – пролепетал Алёша.

– А мне надо! – отрезала Бинта. – Ты сама не понимаешь своего блага. Тебе повезло, что ты не забеременела! Ани тебя защитила. Она защищает меня. Мой отец… – она зажала рот рукой.

– Дед–Мороз… он, наверное, разговаривает с кем–нибудь иным. Ведь так много живёт на свете разных людей, которые ждут подарков…

– Твой отец что? – нахмурилась Луйю.

– Так вы дарите подарки? – спросил Алеша без всякой радости.

Я тихо зарычала.

– О да… – усмехнулась она, и впервые черты ее лица изменились – улыбка стала шире, а холодный пламень в глубинах ее глаз вспыхнул ярче…

– Бинта, говори. Что, что такое?

– Волшебное что–то?.. – заинтересованно спросил Алёша.

– Он снова пытался? – спросила Дити, когда Бинта отказалась отвечать. – Правда?

Дело было в том, что он, как, впрочем, и большинство людей (а особенно в таком романтическом возрасте), тянулся, искал, всё этакое загадочное, волшебное. Самым прекрасным волшебством, которое ему довелось переживать, было то неизъяснимое, то волнующее, что чувствовал он, когда был рядом с Олей. Но знал он конечно и про иное волшебство: про домовых, про леших, про кикимор, про Бабу–ягу, наконец – про Кощея, который, изгнанный жил за тридевять земель, в подземном царстве.

– И не смог, потому что тебя скрутило от боли? – спросила я.

– Ани меня бережет, – настаивала Бинта, со щек которой капали слезы.

– …Вы, стало быть, подарите мне какую–то волшебную вещь… Вот уж будет чем похвастаться…

Мы замолчали.

– Вещь я тебе подарю, только вот лучше уж не перед кем ею не хвастаться. В тайне держать. Потому что… а впрочем, ты скоро сам поймёшь…

– Он теперь понял, – сказала Бинта. – Он больше ко мне не притронется.

Тут она запустила руку, в подол своего ледового платья, и в те несколько мгновений, пока меж ними тишина висела, Алёша пристально в её лицо вглядывался, и ведь видел, как холодно, как далеко от всех его чувств эта снежная колдунья пребывает. Был в его сердце порыв: сейчас же развернуться, да и броситься со всех сил прочь. Колдунья почувствовала это, улыбнулась, и словно зазвучал её голос, и снова ворожил:

– Неважно, – сказала Луйю. – Его надо кастрировать, как обычного насильника.

– Чшш, не говори так, – зашипела Бинта.

– Что же ты, бежать собрался? – вопрос прозвучал с лёгким, материнским укором.

– Я буду говорить и делать что хочу! – крикнула Луйю.

– Нет, не будешь, – сказала я, обняв Бинту за плечи. Дальше я тщательно подбирала слова. – Я думаю, что на нас наложили чары во время обряда одиннадцатого года. Они… вероятно, они снимаются свадьбой, – я пристально посмотрела на Луйю. – Я думаю, что если ты настоишь на соитии, то умрешь.

– Нет, нет… – Алёша очень смутился тем, что колдунья могла подумать, что он испугался, и он поспешно оправдывался. – …И вовсе я и не собирался никуда бежать; это, знаете ли, какой–нибудь мальчишка лет десяти испугался, потому что страшных сказок наслушался.

– Снимается свадьбой, – кивнула Дити. – Двоюродная сестра постоянно твердит о том, что только чистая женщина привлечет чистого мужчину, способного дать наслаждение на брачном ложе. Она говорит, ее муж – чистейший из мужчин… Видимо, потому, что он первый, с кем ей не больно.

– Брр, – гневно заговорила Луйю. – Нам обманом внушают, что наши мужья – боги.

По дороге домой я наткнулась на Мвиту. Он читал под деревом ироко. Я села рядом и громко вздохнула. Он закрыл книгу.

– Ты знала, что Старшая и Аро когда-то любили друг друга?

Я подняла брови.

– Ну, вот и хорошо…

– И что случилось?

Снежная колдунья достала что–то из подола, однако пока её ладонь была сжата, и волшебный подарок оставался сокрытым.

Мвита откинулся назад.

– Знаешь, Алёша, пожалуй я не стану к тебе подходить; а то, видишь ли – живу я в таких студёных краях, что вся насквозь этим холодом пропиталась, и боюсь, что насквозь могу тебя проморозить. Ну ничего – это дело поправимое…

– Много лет назад, когда он здесь появился, общество Осугбо сразу же позвало его на встречу. Наверняка Провидец понял, что он колдун. Вскоре его пригласили поработать вместе со старейшинами Осугбо. А когда он мирно разрешил спор двух крупнейших джвахирских торговцев, его приняли в постоянные члены. Он первый нестарый старейшина Джвахира. На вид Аро было не больше сорока. Но никто не возразил, ведь он был полезен городу. Ты знаешь Дом Осугбо?

Колдунья оставалась на месте, шагах в десяти от Алёши, но рука её стала удлиняться, и вот уже распахнулась ладонь перед самыми глазами юноши. В первое мгновенье он отпрянул – прожгло лицо леденистое дыхание, и сразу вспомнился вихрь, который ворвался в лес; вспомнилась тревога, из–за которой он и Ольгу с собою не позвал – понял Алёша, что именно колдунья и была тому причиной, что нечего от неё добра ждать, и вновь был порыв – повернуться, бежать… но…

Я кивнула.

Он уже стоял заворожённый… На белой ладони лежал дивной красоты медальон – был он круглой формы, тёмный, с орнаментом, изображающем переплетшихся в борьбе чешуйчатых змиев. В центре красовался необычайных размеров драгоценный камень, подобный кристально чистой небесной воде, затвердевшей от холода.

– Он построен с помощью чар, – сказал Мвита. – Он возник, когда Джвахира еще не было. В общем, этот дом умеет… добиваться своего. Однажды Нана Мудрая позвала Йере – так звали Аду в молодости – в Дом Осугбо. Аро в тот день тоже там был. Оба свернули не в тот коридор и встретились нос к носу. С первого взгляда они друг другу не понравились.

– Нравиться?

Алеша молча кивнул.

Любовь часто принимают за ненависть. Но иногда люди понимают, что ошиблись, и эти двое быстро поняли. Нана Мудрая выбрала Йере в качестве будущей Ады, и стала часто приглашать ее в Дом по разным поводам. Аро почти все время там проводил. А Дом Осугбо все сводил и сводил их.

– Тогда, надевай. …

Аро предложил, и затем Йере согласилась. Он говорил, она слушала. Она ждала, и он пришел к ней. Им казалось, они поняли, как должно быть все устроено. Йере назначили Адой, когда умерла предыдущая. Аро стал Работником. Они идеально друг другу подошли.

Юноша начал медленно приближать руку – опять была неуверенность, опять чувствие, что что–то противоестественное происходит.

Мвита помолчал.

– Что же ты?..

– Это Аро придумал наложить чары на скальпель, но Ада согласилась на это. Им казалось, что они делают девочкам добро.

Этот вопрос, в котором слышалась насмешка, словно подстегнул его. Голос, обжигая ледяным дыханием, прозвучал над самым ухом, и он боялся, что колдунья подошла, что сейчас вот рассмеётся, заморозит его – он не смел поднять голову, взглянуть на нёё, страшно ему было. Вот он резким движением взял медальон, сильно вздрогнул, и не смог сдержать вырвавшегося из груди вскрика – вскрикнул он потому, что в это краткое мгновенье пронеслось перед ним то, с чего начался этот день: пронеслись те расплывающиеся видения мира грёз, однако же теперь они не шептали, что следующей ночью придут вновь – теперь они вопили в ужасе, поглощались чем–то тёмным, бесформенным. И лишь краткое мгновенье это продолжалось, а потом вытиснилось, как вытесняются воспоминания о снах неким существенными событиями этого мира.

Я невесело рассмеялась и покачала головой.

– Алёша, Алёша, надень цепочку на шею, повесь медальон у себя на груди…

– А Нана Мудрая знает?

Теперь голос колдуньи звучал разом со всех сторон – и со всех же сторон, леденя, били ветровые наплывы.

– Знает. И тоже считает, что это правильно. Она старая.

– Почему Аро и Ада не поженились?

Юноша неотрывно глядел на камень в центре медальона, и видел, что теперь не такой уж он кристально прозрачный – что–то там помутнело; краем же глаза он замечал, что всё вокруг обратилось в снежную круговерть; понимал, что теперь тщетно пытаться куда–либо бежать. Шёпотом позвал: «Жар, Жар…», и только приметил, что под ногами его лежит что–то недвижимое, цвета затухающего костра.

– Кто тебе сказал? – улыбнулся Мвита.

Вот зазвенел девичий глас:

Глава двенадцатая

– Если ты мёрзнешь, так знай – это от того, что ты медлишь. Надевай же медальон!..

Ещё несколько мгновений в Алёшином сердце свершалась борьба. Однако потом как сладостная волна дурмана нахлынула такая мысль: «Вот сейчас надену, и всё будет хорошо!»

Наглость грифа

Солнце только встало. Я сидела на дереве сгорбившись.

Вот Алёша расстегнул шубу, перекинул через шею цепочку, отпустил медальон, и тот тут же впился в его грудь, прямо над сердцем…

Пятнадцать минут назад я проснулась и у постели увидела это. На меня смотрело оно – зыбкая красная пелена с овальным пятном белого пара в центре. Глаз сердито зашипел и пропал.

Когда то в детстве Алёша провалился в осиное гнездо, и выбрался с криками, распухший – по крайней мере узнал, что такое жала. От медальона тоже исходили жала – они медленно, но верно проникали всё глубже в его плоть. Он бы закричал, и побежал, однако не мог и пошевелиться, и стона издать; он видел, как из медальона в его грудь проникают шипы цвета северной метели, видел, как сам медальон обрастает его плотью, погружается в него… глаза Алёши вылезли из орбит, мысли, как и всегда бывает при панике, лихорадочно неслись, и никак не хотели одна с другою связаться.

И тут я увидела блестящего черно-коричневого скорпиона, ползущего по постели. Смертельно ядовитого. Если бы я не проснулась, он бы дополз до моего лица в считанные секунды. Я дернула вверх одеяло, скорпион отлетел и упал с каким-то металлическим лязгом. Я схватила подвернувшуюся книгу и раздавила его. А потом принялась топтать книгу и топтала до тех пор, пока меня не перестало трясти. В ярости я сбросила одежду и вылетела из окна.

И тут вновь раздался голос колдуньи. Как же теперь этот голос изменился! Не молодая, прелестная женщина с ним говорила, но древняя, страшная, злая старуха. Голос скрежетал без всякой жалости:

У грифов всегда сердитый вид, и сейчас он очень подходил моему настроению. С дерева я видела, как сквозь кактусовые ворота прошли два мальчика. Я вернулась к себе в спальню и снова стала собой. Если слишком долго пробыть грифом, потом какое-то время плохо получается быть человеком. Я-гриф снисходительно оглядывала Джвахир, словно знала места и получше. Мне хотелось лишь ловить ветер, искать падаль и не возвращаться домой. За превращения всегда надо платить.

– О нет – жизнь я у тебя забирать не стану. Живи, расти, старей. Ведь если ты умрёшь, то уйдёт от меня и то, что сейчас взяла – твои сны. Да – Мир Твоих Снов Теперь Принадлежит Мне!!!..

Я превращалась и в некоторых других тварей. Пыталась поймать ящерку, но завладела только ее хвостом. И стала ящерицей. Удивительно, но это оказалось не сложнее, чем превратиться в птицу. Позже я прочла в старой книге, что рептилии и птицы – близкие родственники. Миллионы лет назад даже была птица, покрытая чешуей. Но все равно – превратившись обратно, я несколько дней страшно мерзла по ночам.

Тут Алёша смог вскинуть голову, и опять вскрикнул: перед ним вихрились плотные стены метели, а в них, медленно плыл жуткий, искажённый ледяной вековечной злобой–судорогой лик старухи–ведьмы. У нёё был раскрыт рот, и во рту этот клокотала чёрная, вечная ночь северной зимы, оттуда вырывался леденящий ветер, беспрерывным потоком неслась снежная кисея, вплеталась в кружащие стены, всё более плотными их делала; и уже не было видно внешнего мира. Колдунья продолжала:

С помощью мушиных крыльев я стала мухой. Само превращение было ужасным – я как будто схлопнулась. Тело изменилось настолько сильно, что не могло чувствовать тошноту. Представьте: вам хочется, чтобы вас стошнило, но вы не можете. Мой мушиный ум был занят едой, быстр, бдителен. Не было никаких сложных чувств, как у грифа. Самым неприятным оказалось чувство, что до смерти считанные дни. Для мухи эти дни – вся жизнь. Я – человек, ставший мухой, – ясно понимала, что время и медленно течет, и стремительно летит. Превратившись обратно, я с облегчением убедилась, что выгляжу на свой возраст.

Когда я превратилась в мышь, основным чувством был страх. Что меня раздавят, съедят, поймают, что я умру с голоду. Вернувшись в свое тело, я несколько часов не могла выйти из комнаты из-за остаточной паранойи.

– Не вздумай отправляться на мои поиски. Многие муки ждут тебя в пути, и не в силах тебе, юнец их преодолеть. Ну а если даже дойдёшь – что сможешь сделать против меня?.. Я повелеваю северными ветрами, я повелеваю снежными бурями. Запомни – не тебе тягаться со мною, человеческий ребёнок. Со временем ты привыкнешь к тому, что заменит твои сны – ты будешь удачлив в торговых делах, и к старости наживёшь большое состояние. Это ли не дар, а?..

В тот день я больше получаса пробыла грифом, и ощущение собственной силы еще не прошло, когда я, уже в своем обличье, пришла к хижине Аро. Этих двух мальчиков я знала. Глупые, противные, богатенькие мальчишки. В облике грифа я слышала, как один из них сказал, что лучше остался бы в кровати и проспал все утро. Второй засмеялся, соглашаясь. Я стиснула зубы, готовясь второй раз в жизни пройти через кактусовые ворота. Шипы снова меня поцарапали. «Ну, покажи, на что ты способен», – подумала я. Я не остановилась. Подойдя к хижине Аро, я увидела, что он сидит на земле, а перед ним – два мальчика. За ними простиралась пустыня, огромная и прекрасная. На глаза навернулись слезы бессилия. Мне очень нужно то, чему может научить Аро. Слезы закапали, и Аро взглянул на меня. Лучше бы я дала себе пощечину. Нельзя показывать ему свою слабость. Мальчики обернулись, и бессмысленные, тупые, идиотские выражения их лиц взбесили меня еще больше. Мы с Аро смотрели друг на друга. Мне хотелось наброситься на него, перегрызть ему горло, обглодать его душу.

Алёша не успел ничего ответить, потому что в следующее мгновенье снежные стены ринулись на него, и нахлынул мрак…

– Вон отсюда, – сказал он спокойно и тихо.

Тон был такой окончательный, что все мои надежды тут же испарились. Я повернулась и побежала. И убежала. Но не из Джвахира. Пока нет.

* * *

Глава тринадцатая

Алёша стоял на чёрном каменном берегу, который плавно спускался к ровной поверхности – воды? Юноша видел перед собой недвижимую черную гладь, которая раскинулась до самого горизонта. В нескольких десятков метров над этой ровной, словно стеклянной поверхностью сгущалась тьма.

Алеша поежился: на сердце давил холод; на душу – мёртвая тишина.

Свет ани

Постояв недолго, он осторожно, чтобы не поскользнуться на гладком берегу, стал спускаться к «водной» кромке. Вот он встал на колени и склонился над гладкой поверхностью. Некоторое время он вглядывался, потом провел рукой над самой гладью. Склонил голову, но своего отражения так и не увидел.

Вечером того дня я колотила в ее дверь сильнее, чем собиралась. Я была на взводе. В школе я сохраняла сердитое спокойствие. Бинта, Луйю и Дити благоразумно не трогали меня. Не надо было ходить в школу после визита к Аро. Но родители были на работе, а я боялась оставаться одна. После школы я направилась прямо к дому Ады.

И в этот миг за его спиной раздался предостерегающий возглас:

Она медленно отворила дверь и нахмурилась. Одета она была, как всегда, элегантно. Зеленая рапа туго обтягивала ее бедра и ноги, а у кофты того же цвета были такие пышные воланы на плечах, что сделай она шаг вперед – застряла бы в дверях.

– Назад! Отойди назад, немедля!

– Ты ведь опять ходила? – спросила она.

Алеша вздрогнул, резко обернулся и увидел тонкого юношу, который стоял на берегу в нескольких десятков шагов от него.

Я была слишком взволнована, чтобы спросить, откуда она это знает.

Алеша встал на ноги, но не на юношу смотрел, а на скопление каменных наростов, которое возвышалось за его спиною. Эти наросты, извивались и переплетались, словно когти и щупальца окаменевших исполинов. Некоторые были невелики, некоторые вздымались на десятки метров…

– Ублюдок, – рявкнула я.

Все было погружено в сумрак, напоминающий серый зимний вечер, когда низкие тучи висят над самой землей и лучи солнца не в силах сквозь них пробиться. Самые высокие глыбы терялись в завесившей небо мгле.

Она взяла меня за руку и втянула внутрь дома.

Вновь его внимание привлек голос юноши:

– Я за тобой слежу, – сказала она, протянув мне чашку горячего чая и садясь напротив. – Еще со свадьбы твоих родителей.

– И?

– Отойди от Моря Смерти! Не смей касаться его!

– Зачем ты сюда пришла?

Юноша сделал несколько шагов к Алеше и протянул правую руку; Алеша невольно вскрикнул – нескольких пальцев не хватало! Казалось, они были отрублены только что, виден был ровный срез белых костей и темная кровь, которая, однако, не вытекала из раны.

– Вы должны мне помочь. Аро должен меня учить. Можете его уговорить? Он же ваш муж, – я усмехнулась. – Или это тоже обман, как обряд одиннадцатого года?

– Видишь, – говорил юноша, – я тоже решил дотронуться до этого…

– Как? – изумленно проговорил Алеша, – ты что же, опустил туда руку и…

– Я не почувствовал боли, – рассказывал юноша, – но когда вытащил руку из тьмы увидел вот это… мои пальцы стерлись…

Она вскочила и отвесила мне сильную оплеуху. Щека сразу загорелась, а во рту появился вкус крови. Ада несколько секунд постояла, гневно глядя на меня, потом села обратно.

Алеша с жалостью посмотрел на него.

– Пей чай. Он смоет кровь.

Юноша был одного с ним роста и, кажется, одного возраста, но лицо его было удивительно! Никогда раньше не видел Алеша такого лица – сильно вытянутое, глаза большие, нос длинный орлиный, а цвет кожи красный, длинные волосы его отливали ослепительной чернотой и были завязаны в черную косу. Единственной одеждой на его худом, мускулистом теле была набедренная повязка. На груди у сердца, возвышался небольшой синий нарост, и даже с расстояния Алёша почувствовал исходящий от него холод. Подумал о себе – и тут же ледышка, которая теперь должно быть была у него вместо сердца, резанула грудь – он знал, что такой же нарост и у него.

Я отпила, чуть не уронив чашку.

– Простите, – промямлила я.

– Как тебя зовут? – вопрос вырвался разом у обеих.

– Сколько тебе сейчас?

– Пятнадцать.

Краснокожий мальчик назвался Чунгом.

Она кивнула.

– Какое странное имя! – удивился Алеша.

– И чего ты думала добиться, придя к нему?

Я посидела минуту, не решаясь заговорить. Смотрела на законченную роспись.

– Ничуть не странное. – ответил Чунг. – А вот тебя, действительно, странно назвали – Агеча.

– Можешь говорить.

– Алеша, – поправил его Алеша.

– Я… я не думала об этом. Я просто…

Как я могла объяснить? Вместо этого я задала вопрос, ради которого пришла.

– Агеша.

– Он ваш муж. Вы должны знать то, что знает он. На то вы и муж с женой. Пожалуйста, научите меня Великим тайным сущностям! – я придала лицу самое кроткое выражение, и, должно быть, выглядела полоумной.

– Алеша!

– Алеча.

– Откуда ты о нас знаешь?

– Ну ладно, – махнул рукой Алеша, – называй меня Алечей, только объясни, что это за место? Как я сюда попал и как мне вернуться домой?

– Мвита сказал мне.

Говоря это, он поспешил отойти от Мертвого моря.

Она кивнула и громко щелкнула языком.

Чунг не отвечал, зато он подошел к Алеше, и дотронулся до его груди, где леденил медальон.

– Тебе ведь тоже повстречалась снежная колдунья?

– А, этот. Надо его на стене нарисовать. Сделаю из него человека-рыбу. Он сильный, умный и вероломный.

– Ну, да. – проговорил Алеша.

– Мы очень близки, – сухо сказала я. – А близкие люди делятся секретами.

– И ты здесь в первый раз?

– Ну да. А ты?

– Второй…. Вижу, ты ничего еще не понимаешь… Слушай – прошлый ночью, не успел я сомкнуть глаз, как оказался на этом берегу. Одет я был в ту же одежду в какой лег спать, то есть, в одну только повязку и от холода к утру совсем продрог…

– Так здесь бывает рассвет? – перебил рассказчика Алеша.

– Наш брак – не секрет. Те, кто старше, знают. Они все были на свадьбе.

– Нет, здесь ничего не бывает… я не знаю, что это за место – быть может, преисподняя, но здесь все мертво и недвижимо, и вот уже вторую ночь, вместо того чтобы спать, я оказываюсь здесь.

– Ада-эм, что случилось? Между вами и Аро?

– А ты видел, как я здесь появился? – спросил Алеша.

– Да, – отвечал Чунг. – я бегал по этому берегу, хотел согреться, и увидел, как появилось белое облачко. Потом оно рассеялось и появился ты… сначала я испугался, решил, что ты чародей…

– Аро гораздо старше, чем выглядит. Он мудр, ему мало равных. Оньесонву, если б он захотел, он смог бы убить тебя и заставить всех, даже твою мать, забыть о том, что ты жила на свете. Будь осторожней, – она помолчала. – Все это я знаю с нашей первой встречи. Поэтому он мне сначала и не понравился. Нельзя, чтобы у человека было столько власти. Но он, казалось, все время меня искал. Всякий раз, когда мы спорили, возникала некая связь.

Стало холоднее и Чунг завертелся на месте, подпрыгивал, приседал – пытался согреться, но тщетно.

А узнав его получше, я поняла, что власть его не прельщает. Он старше этого. Или так я подумала. Мы поженились по любви. Он любил меня, потому что я его успокаивала и помогала ясно мыслить. Я любила его, потому что, когда я пробилась через его высокомерие, он был ко мне добр, и… что ж, я хотела научиться всему, чему он мог меня научить. Мать говорила, что в мужья надо выбирать мужчину, который не только прокормит, но и сможет приумножить знания. Наш брак должен был быть крепким. Он и был таким до поры…

Она помолчала.

– Так вот, – не прекращая движения, стремительно носясь вокруг Алёши, продолжал Чунг. – мы теперь вдвоем, а вдвоем всегда легче, нежели одному. И вдвоем мы начнем свой путь.

– Когда было нужно, мы работали вместе. Чары обряда одиннадцатого года помогают девочке оберегать свою честь. Я сама знаю, как это трудно.

– Что? Куда идти то? – недоумевал Алеша.

Она остановилась и бессознательно взглянула на входную дверь, которая была закрыта.

– Чтобы тебе стало легче, Оньесонву… я расскажу тебе секрет, который не знает даже Аро.

– Ты, значит, еще ничего не понял. – печально улыбнулся Чунг.

– Ладно, – сказала я, не уверенная в том, что вообще хочу его услышать.

– А что я должен был понимать?.

– Когда мне было пятнадцать, я полюбила мальчика, и он этим воспользовался, чтобы добиться соития. Мне самой этого не хотелось, но он потребовал, сказав, что иначе не будет со мной разговаривать. Это продолжалось месяц. Потом я ему наскучила, и он все равно перестал со мной общаться. Мое сердце было разбито, но это была меньшая из моих проблем. Я забеременела. И сказала родителям. Мама кричала, что я их позорю, отец орал и хватался за сердце. Меня отослали жить к маминой сестре и ее мужу. Туда надо было месяц добираться на верблюде. Город назывался Банза.

– А то, что каждую ночь отныне ты будешь переноситься в этот мир. Ведь взамен своих снов ты получил вот это… – Чунг на мгновенье остановился, обвёл беспальцей ладонью окружающую местность, и тут же продолжил носиться. – Вчера, Алеча, я тоже надеялся, что никогда больше не вернусь сюда, но вот я вновь здесь… И так будет продолжаться каждую ночь, до тех пор пока мы не найдем Белую колдунью. Сегодня я решил, что в том мире оставлю свой дом, отправлюсь на север и там найду ее! И здесь, в этом мире я тоже не намерен замерзать в бездействии – мне кажется надо идти вон туда. – он кивнул в сторону каменных глыб.

Меня не выпускали на улицу до самых родов. Я была тощей девочкой, и во время беременности осталась такой же, не считая живота. Дяде это казалось смешным. Он говорил, что мальчик, которого я ношу, должно быть, потомок джвахирской золотой женщины. Если я хоть раз и улыбнулась тогда, то только благодаря ему.

– Ты думаешь… – Алеша с тоской посмотрел на острые клыки. – Быть может, все еще обойдется…

Но по большей части я была несчастна. Целыми днями слонялась по дому, мечтая выйти на волю. Из-за своего веса я чувствовала себя чужой. Тетя меня жалела и однажды принесла с базара краски, кисть и пять сухих отбеленных пальмовых листьев. Раньше я не пробовала рисовать. А тут поняла, что могу нарисовать солнце, деревья – все, что снаружи. Тетя с дядей даже продали несколько моих картин на базаре!.. Оньесонву, я родила близнецов.

– Нет, не обойдется.

Я ахнула:

– И ты, значит, оставляешь свой дом там… где сейчас спишь?

– Ани к вам добра!

– Да, и иду на север, и тебя зову с собой. В этом мире мы пойдем к нашей цели вместе, ну а в том придется идти порознь.

– Вынашивая двойню в пятнадцать лет, я так не думала.

– Оставить свой дом?! – ужаснулся Алеша. – У нас зима, холод, куда же я пойду? Ну надо, хотя бы, весны подождать.

Но она улыбалась. Близнецы – верный знак любви Ани. А еще им часто платят за то, чтобы они жили в городе. Если что-то идет не так, всегда говорят, что без близнецов было бы еще хуже. Я не знала в Джвахире никаких близнецов.

Чунг ничего не ответил – он направился в сторону каменного лабиринта.

Алеша хотел было пойти за ним, но тут почувствовал, как что–то коснулось его плеча. Он развернулся и увидел прямо за спиной туманное облачко из которого тянулась и дотрагивалась до него рука. Это была рука его матери!

– Я назвала девочку Нууму, а мальчика – Фантой, – продолжила Ада. – Когда им исполнился год, я вернулась сюда. Дети остались с моими тетей и дядей. Банза далеко отсюда, я не могла ездить туда, когда захочется. Моим детям сейчас больше тридцати лет. Они никогда ко мне не приезжали. Фанта и Нууму, – она помолчала. – Видишь? Девочек нужно защищать от их собственной глупости и от глупости мальчиков. Чары заставляют их говорить «нет», когда это нужно.

Алеша схватился за руку, и тут же облачко налетело на него, согрело теплым дыханием и… Алеша обнаружил себя лежащим на печке – он сжимал руку матери и весь трясся от холода.

«Но иногда девочек все равно принуждают», – подумала я, вспомнив Бинту.

Мать была смертельно бледна, по её щекам катились слёзы:

– Алёшенька, очнулся… Жив! Жив!!!

– Аро ничему не стал меня учить, – сказала Ада. – Я спросила его о Тайных сущностях, а он только рассмеялся. Против этого я не возражала, но, когда я стала спрашивать о мелких вещах – как ухаживать за растениями, выгнать муравьев из кухни, уберечь компьютер от песка, – он всегда оказывался слишком занят. Даже скальпели для обряда одиннадцатого года он заколдовал без меня! Это было… неправильно.

Алёша не выдержал и тоже заплакал.

Ты права, Оньесонву. Между мужем и женой не должно быть секретов. У Аро секретов полно, и он не объясняет, почему их надо хранить. Я сказала ему, что ухожу. Он просил остаться. Кричал и угрожал. Я женщина, а он мужчина, сказал он. Это правда. Уйдя от него, я пошла против всего, чему меня учили. Это было труднее, чем оставить детей.

Он купил мне этот дом. Он часто ко мне приходит. Он остался моим мужем. Это он описал мне озеро Семиречья.

– О! – сказала я.

– Он всегда дает мне вдохновение для живописи. Но когда дело касается более глубоких вещей, он не дает ничего.

– Потому что вы женщина? – безнадежно спросила я, понурившись.

– Да.

– Пожалуйста, Ада-эм, – Я думала, не встать ли на колени, но вспомнила про дядю Мвиты, который умолял колдуна Даиба. – Попросите его передумать. На моем обряде одиннадцатого года вы сами сказали, что мне надо к нему.

Глава 2. Зов дороги

– Я сказала глупость, и твоя просьба – тоже глупость, – раздраженно сказала она. – Хватит делать из себя посмешище, не ходи туда больше. Ему нравится отказывать.

Алешу разбудила мать – она попыталась улыбнуться, но губы её дрожали:

Я отхлебнула чая.

– Дядя Тимофей тебя нашёл. Хорошо, что он дрова неподалёку рубил. Назад на санях ехал – глядь ты лежишь… Весь белый, холодный… Рядом с тобой и Жар лежал, тоже обледенел, но ничего – теперь обогрелся.

– Ой, – сказала я, вдруг осознав. – Тот человек-рыба возле двери. Тот, старый, который так и сверлит глазами. Это Аро, да?

В сенях застучали, матушка побежала открывать и тут же вернулась – прошла соседнюю горницу.

– Конечно.

Вошла Ольга.

Глава четырнадцатая

– Я слышала, ты заболел…

Сказительница

Оля едва не плакала… Надо сказать, что Оля по характеру была всё же сдержанной в проявлении своих чувств, и чтобы так вот задрожали её ресницы – очень сильное должно было быть потрясение.

Мужчина одной рукой жонглировал большими синими каменными шарами. С такой легкостью, что я заподозрила – без чар тут не обходится. «Он мужчина, ему можно», – подумала я с досадой. Со дня, когда Аро второй раз выгнал меня, прошло три месяца. Не знаю, как я продержалась это время. Кто знает, когда мой кровный отец снова нападет?

Алёша, не желая причинять ей волнение, улыбнулся (правда улыбка вышла бледная), и проговорил:

Луйю, Бинту и Дити жонглер не впечатлил. Был День отдыха. Сплетничать им было интереснее.

– Ничего, ничего – всё в порядке… Что было, то и ушло… А сейчас, пожалуйста…

– Говорят, Сиху обручилась, – сказала Дити.

– Да, да, конечно…

– Родители хотят вложить ее выкуп в свое дело, – сказала Луйю. – Замуж в двенадцать – можете такое себе представить?

– Может быть, – тихо сказала Бинта, глядя в сторону.

Алёша, соскочив на пол, поспешно стал натягивать штаны, потом рубаху – в это время из соседней горницы вернулась с каким–то другим варевом мать, всплеснула руками:

– Я могу, – сказала Дити. – И я не против, чтобы муж был намного старше. Тогда он будет хорошо обо мне заботиться.

– Алёша, вернись же на печку, и лежи…

– Твоим мужем будет Фанази, – сказала Луйю.

Ледышка кольнула его в сердце, и он почувствовал раздражение, довольно–таки грубо отвечал:

Дити гневно закатила глаза. Фанази до сих пор с ней не разговаривал.

– Да не маленький я уже!

Луйю засмеялась:

Тут замер юноша – испугался тому неожиданному раздражению, которое в его голосе прорвалось. Взглянул на мать – она стояла, сильно побледневшая, осунувшаяся, после бессонной, проведённой рядом с ним ночи, и он выскочил в сени, где стояла, дожидалась его Оля.

– Вот увидишь, я права.

Оля взяла его за руки, тихо вздрогнула, и тепло–тепло и тихо прошептала:

– Ничего я не хочу видеть, – пробурчала Дити.

– Какие холодные…

– Я хочу замуж как можно скорее, – сказала Луйю, лукаво улыбаясь.

– Это не повод для замужества, – ответила Дити.

– Да… а у тебя… горячие…

– С чего ты взяла? Люди и не по таким поводам женятся.

Тут Алёша хотел ей сказать какие–нибудь необычайные, прекрасные слова, но тут сильнейшая, никогда прежде невиданная боль прорезалась от его сердца, через всё тело.