На этом с музыкой было покончено.
Но и это не остановило Шуру в своем просветительском стремлении, в желании привить мне некий внешний интеллектуализм. Когда Шура говорил \"внешний\", он имел в виду мою ВНУТРЕННЮЮ духовную наполненность. Ибо, как утверждал Шура, действительно ВНЕШНИЕ интеллектуальные черты моей роже можно было придать только лишь при помощи полутора десятков пластических операций. И то за результат никто не поручится.
Венцом Шуриных попыток сыграть в \"Пигмалиона и Галатею\" – когда-то он перессказал мне этот незамысловатый сюжетец – был, конечно, наш культпоход в Эрмитаж.
Накануне в Ленинград прилетел из Варшавы старый Шурин приятель – польский журналист Сташек. И остановился у нас, заявив, что они лучше пропьют с Шурой деньги, выданные ему редакцией на гостиницу, чем бросят их в \"ненасытную глотку Социализма\" !
Наверное, денег было не так уж много, потому что хватило их всего на трое суток беспробудной пьянки у нас на кухне, во время которой я, на всякий случай, взял себе три отгульных дня. И дома практически не появлялся.
Мне было вполне достаточно того, что, прогуливаясь по своему родному пустырю, я слышал из раскрытых окон нашей квартиры нестройное хоровое пение в два мужских пьяных голоса, густой русский мат с польским акцентом и дамские взвизги обид и восторгов…
На третий день наступило затишье. Я уселся в траве напротив парадного входа нашего дома и стал ждать дальнейшего развития событий. То, что они последуют незамедлительно, я уже чувствовал и чисто Шелдрейсовским образом, и собственной интуицией, заложенной в меня моими хамскими предками.
И действительно, вскоре раскрылась дверь и на волю выполз очень аккуратненько одетый, но опухший Шура Плоткин с прозрачными и бессмысленными глазками. В руках он держал сверток с запахом жратвы.
– Мартышка-а-а-а… – попытался он меня позвать, но засипел и закашлялся. – Мартынчи-и-и-к!..
Я вышел из травы. Шура увидел меня, глаза его приняли некое осмысленное выражение. Он облегченно вздохнул, сел передо мной на корточки и развернул пакет с остатками моего хека и ихней колбасы.
– Все, все, Мартышка… – виновато забормотал Шура. – Денег – ни хуя, пьянству – бой, начинаем культурную программу… Все идем в Эрмитаж! Этот польский мудак семь раз был в Париже и ни разу в Лувре… Пятый раз прилетает в Ленинград – и до сих пор не знает, где находится Эрмитаж!.. Хотя – жутко талантливый парень! Но алкаш, сволочь, – пробы ставить негде!..
– Ты на себя посмотри, – в упор сказал я ему.
– Да ты что?!.. Мартын, окстись!.. О чем ты говоришь?.. Я по сравнению с ним – новорожденный Котенок…
Потом Сташек с Шурой долго гадали – как протащить меня в Эрмитаж. Сумки и портфели там запрещены, а я в свои тогдашние два года был уже достаточно крупным Котярой, и за пазуху меня тоже не спрячешь.
Однако еще не совсем трезвому Сташеку, от которого за версту разило перегаром, пришла в голову идея пронести меня в Эрмитаж в кофре из-под видеокамеры. Камера у Сташека была профессиональная – большая, и кофр – соответственно, тоже серьезных размеров.
Было решено не жалеть редакционное имущество и прорезать в боковой стене кофра круглую дыру для моей головы. Чтобы через эту дыру я мог легко и свободно наслаждаться наследием гениев, которому Лувр, где Сташек не был уже семь раз, и в подметки не годится!
Так с гордостью заявил Шура, и они со Сташеком проделали уродливую дыру в прекрасном кожаном японском кофре, принадлежавшем Польскому союзу журналистов.
За их почти непосильные труды они были вознаграждены тем, что обнаружили в кофре полбутылки польской водки \"Выборовой\"!
– О, пся крев! – счастливо воскликнул Сташек. – То та ж вудечка, ктуру не допилем в самолете! Хвала пану Бугу!..
Они тут же разлили водку по стаканам, немедленно выпили и стали заметно лучше соображать и координированно двигаться.
Сташек закинул видеокамеру на плечо – там был такой специальный ремень. Шура, якобы его ассистент, нес кофр с дыркой, из которой я созерцал окружающий мир. И мы втроем направились в Эрмитаж…
Перед входом в Эрмитаж стояла туча народу! Иностранцев заводили в боковую дверь, минуя озлобленную километровую очередь русских провинциальных туристов.
Сташек тут же нацепил на куртку картоночку в прозрачной пластмассе с одним большим словом – \"Пресса\", и тремя маленькими – \"Польское радио и телевидение\". А Шура привесил на свой пиджачишко чудом сохранившуюся с моих Котеночных времен старую табличку со словом \"Жюри\". Он действительно был когда-то в составе жюри на конкурсе детского самодеятельного творчества Ленинградского Дворца пионеров.
Для понта Сташек подсуетился с камерой у входа, чтобы все видели, как он \"снимает\", а потом нагло раздвинул плечом группу робких китайцев и с криками:
– Пресса!!! Польское телевидение!.. – прошел сам в Эрмитаж и протащил нас с Шурой, отрекомендовав Шуру как своего ассистента.
И все шло прекрасно. Шура обнаружил глубокие и серьезные познания, которыми щедро делился со мной и Сташеком, а у меня хватило сообразительности, при переходах из зала в зал, убирать свою голову из дырки кофра, чтобы меня не заметили старенькие и сонные служители в эрмитажной униформе.
Все произошло в \"Рыцарском зале\". И, каюсь, по моей вине…
Правда, надо сказать, что к этому времени счастливо найденная бутылка \"Выборовой\" сделала свое черное дело.
Как помнится, она была распита перед выездом из дому, без малейшей закуски, как сказал Шура – \"на посошок\", и взбодрила союз польских и русских журналистов всего лишь до определенного момента.
Уже на подходе к \"Рыцарскому залу\" запас бодрости иссяк, \"Выборовая\" всколыхнула в Шуре и Сташеке всю предыдущую трехсуточную поддачу и, повествуя нам заплетающимся языком о достоинствах рыцарских лат четырнадцатого века Инсбрукского периода, Шура был вынужден придерживаться за фигуру этого рыцаря, кстати, очень небольшого роста…
А так как он изрядно устал таскать меня, то поставил кофр на пол. Сташек в это время делал вид, что снимает, и, чтобы не упасть, старался на кого-нибудь облокотиться.
– Пардон… – говорил Сташек. – Еще пардон!.. Куррррва мать!.. Екскюзе муа!.. Айм сори… Сори, блядь, говорю!..
Но и это прошло бы, наверное, незамеченным в густой толпе с гидами, щебечущими на разных языках. Если бы…
Если бы я НЕ УВИДЕЛ МЫШЬ!
Она вылезала из стального башмака этого рыцаря-недомерка, и тут я не выдержал!..
Сейчас понимаю – был молод, несдержан, глуп и крайне импульсивен. Сегодня мне эта мышь – тьфу! Я бы на нее и внимания не обратил. Подумаешь – дерьма палата, как говорил Шурик.
А тогда… Ну, что возьмешь с двухлетнего дурачка?
Я пулей вылетел из своего кофра и как идиот бросился за этой мышью! Раздался многоголосый женский визг, началась дикая паника, суетня!.. Мышь – от меня, я – за мышью, дурак необученный…
От неожиданности и с похмелюги Шура покачнулся, еще крепче ухватился за этого железного мудака четырнадцатого века, а тот не выдержал повисшего на нем Шуру Плоткина и рухнул, рассыпаясь на все свои инсбрукские составные части! Естественно, вместе с членом \"Жюри\" конкурса детского творчества двухлетней давности Александром Плоткиным!!!
Я жутко перепугался грохота и лязга железа и, не помня себя от ужаса, взлетел на свисающую с потолка длиннющую занавеску, впоследствии оказавшейся уникальным рыцарским штандартом-гобеленом, сотканным шестьсот лет тому назад.
Древний гобелен затрещал, гнилье, на котором он был привязан к потолку, лопнуло, и я вместе с этой рухлядью, как потом нам объяснили, стоимостью в миллионы долларов, сверзился на пол…
Что было?!! Зазвенели какие-то звонки!.. Замигали лампочки! Завыла сирена!!! Откуда-то набежал крепенький народ – все в штатском! Повязали Шуру и Сташека, а когда я увидел, что Шуре заламывают руки за спину, и бросился на его защиту, то и меня скрутили в одно мгновение. Очень были тренированные ребята!
– Вот теперь – полный пиздец, – на весь \"Рыцарский зал\" очень отчетливо произнес представитель польской прессы Сташек. – На хер нам нужен был этот Эрмитаж?..
Милиция мне сразу не понравилась. Еще с того момента, когда нас вывели из Эрмитажа и посадили в желто-голубой УАЗик.
Там внутри, прямо на ходу, три здоровенных милиционера сразу же отлупили и Шуру, и Сташека, да так здорово, что Шуру даже вырвало с кровью. За что его отлупили еще раз.
В отделении милиции было грязно: на полу коридора окурки, следы плевков, мусор… И пахло как в общественном туалете, куда мы однажды заходили с Шурой.
Хлоркой и паршивыми Человеческими запахами немытых и потных тел. И повсюду пахло оружием.
Под потолком коридора висели тусклые, грязные лампочки без абажуров. Все было выкрашено в омерзительный грязно-серый цвет, а двери кабинетов – в коричневый.
Через час за Сташеком приехали из польского консульства и увезли его вместе с продырявленным кофром и видеокамерой.
Какой-то тип в рукавицах, чтобы я его не оцарапал, подтащил меня к двери и вышвырнул на улицу – во двор какого-то дома, – предварительно сообщив мне начальную скорость сильным пинком сапога под хвост. Больно было и обидно – до чертиков!
А Шуру Плоткина оставили.
Я оказался в старопетербургском дворе-колодце, куда выходили \"черные\" лестницы отделения милиции и продуктового магазина. Пахло бензином, стухшим мясом и гнилыми овощами.
Я решил дождаться Шуру во что бы то ни стало!
Ждал я его довольно долго – до следующего утра.
За это время познакомился с несколькими Крысами и двумя вполне приличными Котами, которые, как и Крысы, кормились в продуктовом магазине и поэтому были равнодушны друг к другу. Наоборот, между ними была заметна даже некая общность и, я бы не побоялся сказать, подобие дружелюбия…
Уже под вечер один Кот куда-то смотался и привел с собой парочку домашних Кошек. У одной даже бантик был на шее. Можете себе представить, что ночь мы все пятеро провели совсем недурно. К тому же второй Кот слямзил на складе магазина огромный кусок свежей трески. Как он его доволок – ума не приложу!..
Короче, мы и перетрахались в доску, и треской этой обожрались, еще и Крысам оставили хороший шмат! И если бы так не болела задница от милицейского пинка и не мучала бы совесть, что, пока я здесь жру и справляю всякие удовольствия, тут же рядом, за толстой кирпичной стеной, в грязной милиции томится мой дорогой и любимый друг Шура Плоткин, – все было бы вообще в кайф!..
Утром Шуру выпустили. Он вышел небритый, помятый, отлупленный и униженный. Увидел меня, вздохнул глубоко, посадил меня к себе на плечо, и мы поехали трамваем домой.
Так что в русской милиции я побывал.
Участок же американской полиции в Квинсе произвел на меня совершенно иное впечатление. Это отнюдь не означает, что Тимур привел меня в некое подобие полицейского рая, где летают ангелы в форме и штатском – с дубинками, наручниками и пистолетами, пахнущими одеколоном \"Арамис\".
Я назвал \"Арамис\" только лишь потому, что это был любимый одеколон Шуры Плоткина. Мне нравилось, что очень сильно небогатый, прямо скажем – нищеватый, Шура покупал себе всегда такой дорогой одеколон! Я считаю, что настоящий Кот… То есть Мужчина, обязан хорошо выглядеть, даже если у него, как у Мастера или у меня, физиономия располосована шрамами или, к примеру, разорвано ухо. Это я утверждаю при полном врожденном неприятии каких-либо одеколонных запахов…
Нет, в полицейском участке Квииса работали нормальные Люди. И в форме, и в штатском, и пахли они нормальными Человеческими и оружейными запахами…
Если вы заметили, я много и часто говорю о запахах. Кого это будет слегка раздражать, я прошу сразу же вспомнить, что в эту секунду вы общаетесь не с Человеком вам подобным, а с КОТОМ, для которого обоняние является одним из важнейших инструментов постижения мира и окружающей действительности.
Итак, американский полицейский участок был совершенно не похож на ленинградское отделение милиции, куда четыре года тому назад нас с Шурой и Сташеком приволокли из Эрмитажа.
Там был грязный заплеванный коридор и наглухо закрытые двери кабинетов, за которыми ни черта не было видно.
Здесь все было открыто – практически никаких кабинетов. Лишь в углу большого зала с письменными столами друг против друга, за которыми работали сотрудники, большой стеклянной стенкой с поднятыми пластмассовыми жалюзями был отгорожен кабинет, наверное, начальника участка. Потому что у него в углу тоже стоял флаг Соединенных Штатов Америки. Как и у того начальника из Управления порта \"Элизабет\" в Нью-Джерси.
Думаю, что это было очень удобно: начальник мог видеть, что делают его подчиненные, а подчиненные постоянно могли наблюдать – чем занят их начальник. Конечно, пока тот не опустит жалюзи…
На каждом столе был свой телефон, на многих столах – компьютеры. Сзади и сбоку письменных столов расставлены были невысокие железные шкафы с глубокими ящиками. Там хранились разные дела, картотеки, фотографии…
Как вы сами понимаете, всю эту информацию я получал от Тимура, который в этом участке был со всеми на дружеской ноге.
А уже сам я заметил, что на всех письменных столах в общем зале, кроме служебных бумаг, телефонов и компьютеров, обязательно стояло еще что-то, совершенно не имеющее отношение к службе в полиции, – что-то очень личное и собственное хозяина этого служебного стола. Это могла быть заводная игрушка, резиновый Мики-Маус, нестандартная настольная лампа, фотография в рамочке – чаще всего детская, – маленький школьный глобусик, разрисованный фломастером, с изображенной веселой мультяшной рожицей…
На стенах приколоты временные записи, бумажки с телефонами, памятки с кучей восклицательных знаков. Висели и объявления о розыске преступников с двумя фотографиями – в профиль и анфас. Или с рисунком. Тимур объяснил, что это называется \"фоторобот\".
Напротив, на другой стене – большая карта района этого участка полиции.
Дальний угол зала был отгорожен нормальной тюремной решеткой, за которой стояли, сидели и валялись временно задержанные, в ожидании разборок.
У некоторых столов сбоку сидели Люди, уже дождавшиеся своего часа выяснения отношений с законодательством США. Как мне объяснил Тимур, это были мелкие торговцы крэгом (наркотиками), проститутки – ценнейший источник информации, воришки невысокого ранга, взломщики автомобилей и прочая шушера.
У одного стола сидела роскошная молодая дама невероятной красоты, вся в дорогих мехах. На ней были серебряные туфли с высоченными золотыми каблуками. Она курила длинную коричневую сигарету и очень ловко пускала в потолок синие колечки дыма.
Я на нее так засмотрелся, что чуть не выпал из рюкзака! А когда я услышал, как с ней разговаривает пожилой толстяк в свитере, весь перепоясанный наплечной кобурой с огромным пистолетом, я вообще запаниковал. Уж слишком это было похоже на то, как когда-то милиционер Митя, еще работая в ГАИ, разговаривал с Пилипенко – бывшим тогда еще рядовым жуликом по отлову Собак и Кошек.
– Ты, мудила, мне глазки не строй, – говорил толстяк. – А то я упеку тебя на девяносто дней без всякого залога в такое место, что ты у меня там уже через две недели загнешься! Ясно?
– Ясно, – спокойно отвечала эта красотка с золотыми каблуками. – Скажи мне, что я должна сделать, – и вся проблема.
– А \"ДОЛЖНА\" ты мне вот по этим фотографиям опознать Хозе-Луиса Мартинеса, блядюга.
– Если я это сделаю, я загнусь не через две недели, а гораздо раньше, – улыбнулась красотка и пустила новую серию колечек в потолок.
– Ну, держись, говно собачье! – посоветовал ей толстяк и стал куда-то названивать по телефону.
– Ты чего уставился? – нехорошим голосом спросил меня Тимур. – Это же мужик в бабьих шмотках! Сам не видишь, что ли?
Я, честно говоря, просто обалдел! Ну надо же… Никогда бы не подумал.
И тут мы подошли к столу Рут Истлейк, за которым ее не было. Но то, что это был ее стол, – я мог дать хвост на отруб!
В столпотворении сотен самых разных запахов большого полицейского участка, зачастую резких, явственных, знакомых и неожиданных, сбивающих с толку и настораживающих, – нежный, \"негромкий\", тончайше-характерно-женственный запах Рут Истлейк, в котором уже неразрывно присутствовали и запахи Тимура, я узнал сразу же!
– Куда тебя несет? – спросил я Тимура. – Вот же мамино место, не видишь, что ли?..
– Но ее же… Ой, а откуда ты знаешь, что это ее стол?!!
– Как-нибудь объясню, – пообещал я. – Там записка. Не для нас?
– Точно… – Тимур прочитал записку. – Она просит подождать. Скоро вернется.
К нам подошел низенький квадратный человек. Из-под короткой кожаной куртки у него на живот свисали наручники. А еще от него разило пистолетом.
– Привет, Тим! Мама просила тебя подождать.
– Спасибо, Джек. Я уже прочел записку… Вылезай, Мартын. Познакомься.
Я выпрыгнул из рюкзака прямо на стол Рут и уставился на этого Джека.
– Мартын, это – детектив Джек Пински, бывший партнер Фреда Истлейка. Наш друг. Джек, это – Мартын. Настоящий русский Кот. Представляешь, Джек, он один, сам приплыл в Нью-Йорк из России!
– Привет, Мартин, – сказал Джек, не осилив буквы \"ы\".
Я вежливо вильнул хвостом, но промолчал.
– Серьезный Котяра, – с уважением заметил Джек и оценивающе оглядел меня со всех сторон. – По версии профи-бокса – верный полутяж. Даже ближе к тяжу…
Я сразу почувствовал симпатию к этому Джеку. Уж чего-чего, а профессионального бокса, и именно американского, я в Германии по телеку насмотрелся до одури! И что такое \"тяж\" или \"полутяж\", для меня не составляло загадки.
– Только он не любит, когда его гладят, – неожиданно сказал Тимур Джеку.
– Я его понимаю. Я тоже этого не люблю, – ответил Джек. – Вас покормить, ребята?
– Спасибо, Джек. Мы подождем маму.
– Олл райт! Тогда – привет, – и Джек пошел по своим делам.
– Откуда ты знаешь, что я не люблю, когда меня гладят? – спросил я Тимура.
– Я это в порту понял.
Нет, я определенно везучий Котяра: пацан мне попался, как сказал бы Водила, – просто зашибись! Классный пацан. Теперь бы еще разыскать Шуру…
Но тут прибежала запыхавшаяся Рут, притиснула к себе Тимура, поцеловала меня в нос, бросила какието бумаги в стол и побежала за стеклянную загородку к своему начальнику.
Там она ему что-то рассказала – весело, со смехом, а потом указала на нас. Начальник посмотрел в нашу сторону, помахал Тимуру, и Тимур сделал ему ручкой в ответ. После чего Рут выскочила в общий зал, перебросилась несколькими словами с Джеком Пински и побежала к нам.
Честно говоря, направляясь в полицейский участок, я рассчитывал увидеть там Рут Истлейк в полной полицейской форме – вот как та ужасно толстожопая негритянка, которая только что остановила Рут и стала ее о чем-то просить.
Вот толстуха была в порядке! Форма, пистолет, дубинка, полицейский значок буквально лежал на ее фантастической груди, какие-то знаки на рукавах, небольшая рация типа уоки-токи, которыми пользовались наши \"Академико-Абрамовцы…\" во время стоянки в портах и при разгрузке контейнеров.
А кроме всего, толстуха была обвешана еще кучей всяких полицейских предметов, которых я в жизни не видел!..
В отношении же Рут Истлейк мои ожидания были обмануты самым симпатичным образом: она была в элегантной спортивной меховой \"парке\" с капюшоном, ярком джемперочке и джинсах. Через плечо болталась большая сумка на длинном ремешке.
Однако, когда она закидывала эту сумку на плечо, джемпер у нее слегка задрался, и я увидел, что на поясе джинсов у Рут был пристегнут большой металлический полицейский знак на кожаной подкладке.
Но уже в следующее мгновение Рут одернула джемпер – и значка как не бывало!
С трудом отвязавшись от толстухи в форме, Рут подхватила меня под мышку, скомандовала Тимуру: \"Вперед!\" – и мы помчались на выход мимо всех столов, мимо тоже прозрачной загородки дежурного по участку со всякими пультами и мониторами, мимо бледного долговязого типа в наручниках, которого под руки вели два ну абсолютно хиповых паренька! У одного из них были даже разноцветные волосы…
Помню, такие хипари в Мюнхене обычно кучковались на Мюнхенфрайхайт, у Хауптбанхофа и на бульваре Герцог-Вильгельм-штрассе. Задвигались наркотой и пили дешевое вино с пивом.
Оба американских хипаря почтительно поздоровались с Рут.
– Это тоже полицейские?!.. – удивился я.
– Одни из лучших, – ответила Рут. – Ребята, я отпросилась пораньше, и мне совсем не хотелось бы сейчас же мчаться домой и становиться к плите. Есть предложение. Тим! Катим в Манхеттен, показываем нашему дорогому гостю деловую и роскошную часть Нью-Йорка и там лопаем в какой-нибудь симпатичной и недорогой забегаловке… Я лично хотела бы японское \"суши\".
– А с Кысей пустят? – резонно спросил Тимур.
– Попробуем договориться.
* * *
Договорились. Пустили с Кысей.
Мало того, даже приволокли для меня специальный высокий детский стул с откидывающимся небольшим столиком. И все это сооружение поставили вплотную к нашему столу.
И подали потрясающую жратву! Причем для меня – бесплатно,
Хозяин ресторанчика – у Таймс-Сквер на углу Сорок шестой улицы и скрещения Бродвея с Седьмой авеню – пожилой японец вспомнил, как когда-то Рут с Фредом несколько раз бывали у него, а потом, уже недавно, кажется, в прошлом году, миссис была здесь со своим мальчиком. И с тех пор мальчик очень-очень вырос и стал очень-очень похож на свою очень-очень красивую маму!..
Мы все трое переглянулись, Рут поблагодарила хозяина за комплимент, после чего нам и стали метать на стол всякие японские вкусности.
– Вот видишь? – сказал Тимур, словно продолжая давно начавшийся разговор. – Мне и в школе говорили, что я на тебя похож! А однажды, в спортзале, когда мы только что вернулись с тобой из Флориды и я был такой загорелый, один говнюк даже сказал мне, что я… Ма, ты не огорчайся… Слышишь, мама? Он сказал мне, что я – \"черномазый\"…
У меня даже в животе похолодело! Я перестал есть и боялся поднять глаза на Рут.
– Ну, а ты? – спокойно спросила Рут и улыбнулась странной улыбкой.
– Отгадай!
– Уже, – сказала Рут. – Это было в тот день, когда ты вернулся домой с рассеченной бровью и разбитым ртом. А потом не очень талантливо сочинил историю про падение с турника.
– Откуда ты знаешь, мам?!
– У меня такая профессия – быть твоей \"мам\". Ешь! В порту были?
– Да.
– Нашел то, что искал?
– Не темни, мам. Я Мартыну уже все рассказал. Нет, не нашел. Но получил вот это… – и Тимур протянул Рут визитную карточку того портового начальника. – Обещал что-то придумать.
Рут внимательно изучила визитку и уверенно сказала:
– Видимо, сильный мужик. Обязательно созвонись с ним.
Я свою изумительную японскую сырую рыбу прикончил в один присест. Рут и Тимур еще макали ее в какие-то соусы, чем-то сдабривали, посыпали, и на это у них уходило масса лишнего времени. Мне же все эти приправы были до лампочки: рыба есть рыба, и жрать ее надо, с точки зрения нормального Кота, без всяких примесей и гарниров.
Поэтому Рут и Тимур еще были заняты едой, а я уже умывался, прилизывался, приводил себя в порядок и думал: \"Интересно, а про Шуру она что-нибудь узнала?..\"
– Да, КЫ-ся… По Квинсу твой Шура Плоткин не числится, – тут же сказала Рут. – Мы запросили Бронкс и Бруклин. Бронкс обещал дать сведения завтра. А Бруклин – не раньше, чем дня через четыре. У них там куча проблем с вашими новыми русскими евреями – одно убийство за другим, каждый вечер стрельба, все под контролем вашей мафии, и наши ребята вкалывают там день и ночь, и то зашиваются. Просили чуточку подождать. Ладно?
– Конечно, – сказал я, а сам подумал: \"Надо что-то предпринимать самому. Это им кажется, что они за четыре дня покончат с русскими. Я-то знаю, что наши – неистребимы!\"
Наверное, наверное, и у нас в России сейчас есть такие замечательные отделения милиции, как этот полицейский участок в Квинсе!
У нас сейчас вообще все есть. Малость залежалое, сильно подороже, но есть же!.. Это мне милиционер Митя говорил. Он врать не станет. Ему врать смысла нету.
И наверняка где-то в Америке есть маленькие, мрачные полицейские участочки с заплеванными полами, ничуть не лучше того ленинградского отделения милиции, где мы были с Шурой…
Просто ни одна полиция в мире ни хрена еще сто лет не сможет поделать с нашими ребятами, пока у них перед глазами есть такой замечательный пример, как наши родные русские правители, которые ограбили свой народ и разворовали собственную страну.
Это мне еще посредине Атлантического океана Мастер говорил. Это же в Санкт-Петербурге мне втолковывал Митя – младший лейтенант милиции Дмитрий Павлович Сорокин. А за месяц до моего знакомства с Митей, в Грюнвальде, самом дорогом районе Баварского Мюнхена, теми же словами и совершенно то же самое объяснял мне мой старший друг Фридрих фон Тифенбах.
Только Митя в каждую фразу вставлял минимум три слова \"бля\", а заканчивал фразу одним словом \"ебть\", чего Фридрих фон Тифенбах, несмотря на свое блистательное образование, естественно, не делал, по причине незнания нормального русского языка.
– Мам, а что это за русская баня, о которой ты начала говорить еще в машине? – спросил Тимур.
Оказалось, что сегодня Рут по служебным соображениям была в районе Форрест-Хилл, рядом со Сто восьмой и универмагом \"Ломанс\", на улице Каллоуэй, в \"сердце русского Квинса\", на открытии огромной бани под названием \"Сандуны\".
– У нас в Москве тоже были \"Сандуны\"! – тут же сказал Тимур.
Премьера Квинсовских \"Сандунов\" была безудержно роскошной, с уймой гостей, с выпивками и закусками.
Торжественно открывалась \"парилка\". Это такая комната, где при помощи очень… ну, просто очень горячего пара люди доводят себя до обморочно-полусваренного состояния, а потом сигают в бассейн с ледяной водой, что лишний раз доказывает природное мужество русских и их евреев!
Открытие русской бани именно там – было безошибочным. Что за \"русский\" район без русской бани?..
– В этом районе много русских? – с неясной надеждой спросил я у Рут.
– Очень! – ответил мне Тимур.
Может, Шура пока что живет у кого-то из приятелей? И поэтому в полиции о нем не знают? Он же в Америке всего полтора месяца… Он и в Москве всегда останавливался у одного знакомого художника. \"Ни гостиниц не было, ни денег на гостиницу\", – говорил Шура.
Надо, надо будет самому пошуровать! Или ехать в Вашингтон, к тому конгрессмену – приятелю Фридриха. До Вашингтона на автобусе всего пять часов неторопливой езды. Это мне еще Капитан-АлександрИванович-Кэп-Мастер рассказывал.
А там уже все просто – где тут у вас Конгресс? Ах, вот он! Тогда, пожалуйста, позовите мне конгрессмена… Ох, елочки точеные! Как же его зовут?! Он еще учился вместе с герром Фридрихом фон Тифенбахом… Может, знаете? Как зовут?.. А черт его знает! Как же его звали, конгрессмена этого?.. Мамочки родные! Ведь Фридрих мне раз десять его имя повторял, а я… Склеротик чертов!!!
Тимура бы к этой поездке подключить… Тем более у них какой-то автобусник есть знакомый.
– Тебе когда теперь в школу? – спросил я Тимура.
– Уже завтра. А что?
– Да так… – ответил я и подумал: \"Ничего. Сам справлюсь\".
Потом Рут и Тимур показывали мне вечерний Манхеттен.
Я, как обычно, сидел па спинке переднего пассажирского сидения, положив лапу на плечо Тимуру.
В отличие от Мюнхена, да и от Санкт-Петербурга, – все было кошмарно большим и ярким! И длинным! Улицы, дома, автомобили. Даже у Рут и Тимура автомобиль был длиной чуть ли не с прицеп Водилиной \"Вольвы\". И назывался автомобиль семьи Истлейк – \"Плимут\".
Так вот, о Манхеттене… Дома там были невероятно длинными в высоту! Двигались мы там ужасающе медленно, но у нас, слава Богу, был полицейский пропуск и мы могли останавливаться где угодно.
В желании показать мне Нью-Йорк как можно лучше, Тимур и Рут постоянно сыпали всякими названиями – Пятая авеню, Рокфеллер-центр, музей Гугенхайма, Бродвей… Кстати, Бродвей – самая яркая и освещенная улица, которую я когда-либо видел в жизни. Германия удавилась бы от жадности, если бы ей предложили зажечь такое количество лампочек сразу!..
Так вот, все эти названия – от Централ-парка до Маленькой Италии и Китайского квартала, включая сюда и две чудовищные башни Мирового Торгового центра, – абсолютно не задерживались у меня в голове и начисто пролетали мимо моего сознания. Все они постоянно вытеснялись из моей башки лишь одной и той же мыслью: \"Вот где-то здесь, может быть, даже вон за тем поворотом сейчас бредет Шура Плоткин… А может быть, он сидит сейчас вот в этом доме, у приятелей… или один-одинешенек киряет сейчас вон в той невзрачной забегаловке…\"
Из болтовни Тимура и Рут я понял лишь одно – они показывали мне СВОИ город. Мало того, они, уже в который раз, САМИ СЕБЕ показывали этот город! Потому что они оба преданно и недоверчиво, с горделивой нежностью и разумной настороженностью очень любили этот огромный город! И очень хотели, чтобы он понравился и мне – впервые попавшему в Америку…
А я почувствовал себя не Котом, а Свиньей, потому что никак не мог толком врубиться в их рассказы, а постоянно думал только лишь о Шуре…
Наверное, Рут просекла состояние моей души, так как сказала:
– Все! Поехали домой. Переизбыток информации вреден. Завтра всем рано вставать. Кроме МарТЫна… Он может дрыхнуть сколько угодно. Да, КЫ-ся?
Она была несомненно талантливым Человеком – эта Рут Истлейк.
Я потянулся к ней и благодарно потерся носом о ее правое ухо. Хотел мурлыкнуть, но ничего не вышло. Надо бы потренироватся, что ли…
Дома, после ужина, перед тем как всем следовало уже разойтись по постелям, я попросил Рут оставить окно в кухне чуть приоткрытым – вдруг мне ночью понадобится выйти по малой нужде?..
Это я так Рут сказал. Сам-то я точно знал, что выйти мне будет просто необходимо. Уж больно мне приглянулась та беленькая Кошечка-грязнулька с высшим сексуальным образованием!
И потом, я сгорал от любопытства узнать – кто такой… Или что такое – \"Вагиф\", о котором моя Первая Американочка бормотала даже во время ЭТОГО САМОГО…
Ох, чувствую я, что подустал бороться за чистоту названий частей тела или совершаемых ими действий! Эта повсеместная идиотски-ханжеская возня с \"Ненормативной лексикой\" – кого угодно в гроб загонит.
Я уже и сам начинаю сдаваться – вместо того чтобы назвать подлинным словом один из прекраснейших природных процессов всего Живого, от соприкосновения пестиков и тычинок до воспроизводства Слонов, я вынужден писать большими буквами – \"ЭТОГО САМОГО\", чтобы можно было догадаться, что я имею в виду.
По-моему, это отвратительно! Скоро мои воспоминания можно будет рекомендовать для школьного чтения в самых младших классах.
Нет, нет, я не ПРОТИВ детей. Я ЗА взрослых.
Ночью я осторожненько выполз из комнаты Тимура и неслышно – по стеночке, по стеночке – пробрался в кухню. Вспрыгнул на подоконник, высунулся под приподнятую и закрепленную оконную раму в холодную черноту Нью-Йоркского Квинса и прислушался.
Ночь была полна звуков, большая часть которых Человечеству не доступна. В такие моменты я лишний раз тайно убеждаюсь – насколько мы совершеннее! Это отнюдь не умаляет целый ряд достоинств Людей, не свойственных нам – Котам. Ну, и в какойто степени – Кошкам…
Однако все свои достоинства Человеки получают при определенном воспитании и серьезном образовании. Мы же – Коты – все это обретаем еще при рождении. Природа-матушка с младых когтей щедро награждает нас всем тем, что потом с возрастом в нас закрепляется и усиливается.
Конечно, конечно, не спорю, есть и среди нас – Котов – полные дебилы и тупицы, которым даже Природа была не в силах помочь. А что, среди Людей нету таких? Да полно! Особенно сейчас. Но в общей своей массе…
Ладно. Не будем продолжать этот затянувшийся и по сути беспредметный спор. Пусть каждый останется при своем мнении. Но, как утверждал не самый последний Человек в мире писатель и ученый Конрад Лоренц в своей книжке \"Человек находит друга\", давайте и относиться друг к другу с уважением. Что я в большинстве случаев и делаю.
И недостатки давайте друг другу прощать! Вы, господа, не умеете видеть в темноте? Ничего страшного. Зато я – не умею читать. Хотя читать я могу научиться, а вы…
Хорошо, хорошо! Не будем. Подобных сравнительных примеров можно привести невероятное количество.
Но главное – нужно уметь Любить. И не считать любовь Человека к тебе – явлением обязательным и само собой разумеющимся. Как это делают немецкие Коты и Кошки в Германии. Там они свято уверены в том, что Хозяева Жизни – именно они, а Люди, с которыми они живут, только и существуют для того, чтобы их Котикам и Кошечкам было бы удобнее, сытнее и забавнее жить на свете…
Живешь с любящим тебя Человеком – изволь и ты чувствовать за него ответственность! Сыт ли он, не холодно ли ему, не грозит ли ему опасность, не слишком ли он много пьет, как Шура?..
Вот что такое Любовь с большой буквы. А не всякие там облизывания и мурлыкания.
Старею, что ли? Шесть лет… Это сколько же поЧеловечьи будет? Мы с Шурой как-то высчитывали – получалось года тридцать три, тридцать четыре. То есть, мы с ним почти ровесники.
М-да… Рановато я взялся проповедовать столь примитивные философские сентенции, так откровенно лежащие на поверхности бытия. Это все равно если бы Шура Плоткин сегодня начал бы писать многотомный труд – \"Моя жизнь в российской словесности\". Хотя а почему бы и нет? Если есть, что сказать, – валяй…
Мои ленивые размышления были резко прерваны шипением сразу нескольких Кошачьих голосов и ответным, достаточно дружелюбным лаем какого-то не очень большого, явно бродячего Собака.
Я совсем вылез на внешний подоконник нашего дома, но оттуда тоже было ни черта видно, и мне пришлось махануть с подоконника на \"наше\" дерево. Там я покрутился и перепрыгнул на нижнюю толстую ветку. Сквозь ее короткие безлистные отростки я увидел внизу следующую картинку…
У старого, брошенного автомобиля, под которым я справлял свою нужду прошлой ночью, а потом \"пользовал\" (вот что такое – внутренний редактор!) Кошечку-грязнульку, ради которой, собственно говоря, я и торчу сейчас на дереве, нервно крутился небольшой кудлатый Песик, забежавший сюда, видимо, совершенно случайно.
Вокруг Песика, по кругу, жутковатой поступью, с выгнутыми спинами и прижатыми к затылкам ушами, медленно двигалась Котово-Кошачья банда. Я не умею считать, но их было очень много!
То, что банда была организована, было видно с первого взгляда. Я только не мог понять, кто из них – Главарь. Зато тут же узрел свою грязно-беленькую Кошечку, в ужасе прижавшуюся к заднему колесу автомобиля.
– Ну чего вы, ребята?!.. – дрожащим голосом лаял этот Собак по-нашему, по-Животному.
– Чо я сделал-то?.. Я просто так, поссать сюда забежал… Да если б я знал!.. Так разве я бы… Ну чего вы, в натуре?..
– Ну чего вы, в натуре? – повторил чей-то насмешливый Котовый голос с восточным акцентом, и круг шипящих Котов еще теснее приблизился к несчастному Песику.
Вот тут я увидел, как из подвала неторопливо вышел гигантский Кот с мертвой Крысой в зубах. Он был больше меня раза в полтора!
– Вагиф… – заплакал Песик. – Вагиф!.. Ну, пожалуйста!..
Так вот что это за \"Вагиф\"!.. А я еще наивно пытался понять, кто Главарь этой банды… Ох и здоровый, гад!.. То-то вчера эта беленькая тряслась и все время твердила: \"А что скажет Вагиф?..\" Теперь-то я ее понимаю.
Громила Вагиф сел в сторонке, положил перед собой дохлую Крысу и так ухмыльнулся Песику, что у меня мороз по коже пошел.
– Вагиф!.. – уже просто зарыдал Песик. – Я больше никогда не буду сюда приходить!.. Я нечаянно…
– Конечно нечаянно, дорогой, – почти ласково ответил ему Вагиф. – Конечно ты больше никогда не будешь сюда приходить!
Это прозвучало как приговор. Я не успел и опомниться у себя на дереве, как вся банда с жуткими воплями бросилась на несчастного Пса. Не скрою, я даже зажмурился…
Когда я открыл глаза, Коты уже расступались. Истерзанное, окровавленное тело Песика валялось посередине двора. Наверное, в каком-то уголке Песьего существа теплились остатки жизни – его задние лапы еще конвульсивно дергались и мелко-мелко трясся измочаленный хвостик…
– Вы что-нибудь до конца доделать можете?!.. – с характерным восточным акцентом спросил Вагиф у своей банды.
Коты молчали, тупо глядя на умирающего Собака.
– Учишь вас, учишь!.. – прошипел Вагиф и встал.
Подошел к гибнущему Песику, наклонился над ним и мгновенно прокусил ему шею. Из прокуса брызнула вверх толстая струя крови, но Вагиф не дал ей разбрызгаться по пыльной, утоптанной земле двора. Наполняясь дикой яростью и захлебываясь от жадности, Вагиф стал пить эту кровь, пока задние собачьи лапы не замерли, а хвостик не перестал трястись.
Я видел, что даже многие Коты и Кошки банды Вагифа, под тем или иным предлогом, отворачивались, стараясь не смотреть на эту омерзительную сцену.
Меня трясло, как в лихорадке! Теперь я уже не зажмуривался, а, наоборот, не мог оторвать глаз от окровавленной морды Вагифа. Я чувствовал, что меня покидают рассудок, знание Лоренца и Шелдрейса, опыт интеллигентного общения с Людьми и Животными, и во мне, внутри меня, поднимается дикая, могучая и мутная волна Звериных инстинктов, напрочь стирая в моем мозгу все ограничения, – все, чем я жил последние несколько лет…
А Вагиф – сволочь, подонок, убийца – развалился посередине двора и, облизываясь, подозвал к себе двух молодых Котов из своей шайки.
Те беспрекословно подошли. Вагиф перевернулся на спину, раздвинул свои задние лапы, и дальше стало происходить уже что-то совсем невероятное и невозможное!!!
Один молодой Кот стал вылизывать Вагифу задницу под хвостом, а второй Кот, стараясь не мешать первому, лизал у Вагифа яйца.
Меня чуть не вытошнило.
Я многое видел в своей жизни и многое перепробовал сам. Но с таким гнусным зрелищем, с такой мерзостью я никогда не сталкивался. Добро бы эту огромную тварь, этого вонючего Вагифа ублажали бы пара нормальных Кошек – это я еще мог бы понять. Но то, что ЭТО делают молодые, здоровые Коты – я просто не мог поверить своим глазам!..
Вагиф стонал от удовольствия, перекатывался с боку на бок, закатывал глаза, сладострастно таращился в черное американское небо и… в какую-то секунду вдруг неожиданно увидел на дереве меня!
Он злобно хлестнул хвостом по земле, отбросил молодых Котов одним движением задней лапы и, глядя на меня снизу вверх, крикнул:
– Эй, ты! На дереве!.. Марш сюда! А то у меня давно свежачка не было… Давай, давай, слезай. Хорошо вылижешь меня – оставлю жить, плохо – пеняй на себя!..
Вот тут я вдруг понял, что этот огромный, наверное, невероятной силы самец, при всех своих внушительных статях, – примитивный и злобный ИМПОТЕНТ!
Импотент, которому ничего не остается, как люто ненавидеть Кошек и унижать Котов, способных нормально трахаться…
Мало того, даже гомосексуализм, который он так назойливо выставлял напоказ, был сотворен из злобы и зависти. Его гомосексуализм был насквозь лжив. Это была не врожденная аномалия, когда одна особа не в состоянии победить в себе влечение к субъекту своего же пола. Недуг – вечно охаиваемый, всегда преследовавшийся и только в последние годы завоевавший свое место в мире под половым Солнцем. Недаром же мэр Нью-Йорка благосклонно участвовал в ИХ демонстрации!
В Германии, в Грюнвальде, я знал трех Фоксиковпедерастов. Милые, доброжелательные и очень сердечные ребята. Как только я однажды отказался участвовать в их сексиграх, сказав, что я совсев-совсем из другой команды, тактичные Фоксики тут же предложили мне бескорыстную дружбу, которую я с благодарностью принял.
В конце концов, кого ты хочешь трахать – это твое личное дело. Хоть замочную скважину. Бог в помощь…
Но лживый, искусственный гомосексуализм Вагифа был соткан из элементарного полового бессилия, мстительности и неукротимой, чисто восточной жажды власти.
– А ты не боишься, что я увлекусь этим занятием и нечаянно оторву тебе твои дряблые, пустые яйца? – спросил я, осторожно слезая с дерева.
Боже, что тут было?!! Коты и Кошки банды Вагифа шарахнулись в разные стороны от ужаса. Наверное, никто никогда не позволял себе так разговаривать с \"самим Вагифом\"!..
Краем глаза я видел, как моя беленькая Кошечкагрязнулька в панике юркнула под автомобиль, уткнулась носом в землю и обхватила голову передними лапами, закрыв глаза и уши.
Сам Вагиф тоже был потрясен! Он перевернулся на живот, огляделся в недоумении и встал на все четыре лапы.
– Что ты сказал?.. – просипел он, не веря своим ушам.
С последней, самой нижней ветки дерева я спрыгнул на землю.
– Я сказал, что отгрызу сейчас твои вонючие, грязные яйца! – повторил я.
Голос мой вибрировал от чудовищной злобы. Чувствовал я себя сейчас так, как тогда в Германии – на автобане Гамбург-Мюнхен, когда Алик начал стрелять в Водилу! Выбора не было. Или я – или он…
Этот подонок был и тяжелее меня, и клыки у него были побольше моих, да и физически он был мощнее меня. Бодибилдингом занимался, что ли, сволочь?!..
Банда очухалась и стала сжимать круг. Я понимал, что, если сейчас я не совершу что-нибудь из ряда вон выходящее, я буду разорван на куски.
И тогда я, не отдавая себе отчета в своих действиях, просто сел на землю. Это было неожиданно не только для меня, но и для Вагифа, и для всех, окружавших меня Котов и Кошек.
Теперь, когда я находился в непосредственной близости от Вагифа, – я смог разглядеть его поподробнее. Он был огромен, грязен, перемазан кровью несчастного Песика и очень вонял!
Вагиф еще больше выгнул спину, прижал уши к затылку и пошел мне навстречу, в остервенении хлеща себя по могучим, клочкастым бокам.
А круг становился все теснее и теснее, – кольцо Котов, жаждущих моей крови, все плотнее сжималось вокруг меня. Даже если Вагифу не удастся покончить со мной одним разом, в следующее мгновение я буду растерзан дружным коллективом этих провонявших помойками, злобных, тупых, хвостатых тварей.
\"…Будто кто-то мне в кабацкой драке саданул под сердце финский нож…\" – вспомнил я вдруг нашу петербургскую кухню и пьяненького Шуру с гитарой…
И в ту же секунду, когда уже совсем рядом, у самого своего носа я ощутил хриплое и нечистое дыхание этого негодяя Вагифа, я из положения сидя, со всех четырех своих лап, взвился в воздух над ним, метра на два с лишним, и сверху рухнул на спину этого могучего и грязного идиота!..
Когтями всех четырех лап я пронзил мощное и жилистое тело своего смертельного Врага, а клыками…
Хочу извиниться сразу за излишний натурализм этой сцены. Но и я попросил бы не забывать, что всетаки я – КОТ ЖИВОТНОЕ! И когда в сотые доли секунды решается извечный вопрос – \"БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ…\", из меня начисто улетучиваются такие славные чувства, как Жалость и Сентиментализм. Как говорил в таких случаях Шура Плоткин, \"кончилось время благородных мушкетеров капитана де Тревиля!..\"
Я даже не осознал произошедшего. Просто услышал у себя на зубах противный и громкий хруст шейных позвонков Вагифа, ощутил вкус его крови, хлынувшей мне в рот, и под всеми четырьмя лапами с глубоко вонзенными в его тело когтями почувствовал предсмертную судорогу этого Гада!..
Но я еще глубже запустил в него, уже в мертвого, свои когти, а клыками вконец раздробил ему шею у самой головы.
Не разжимая зубов, сдерживая рвущийся из меня Дикий Победный вой, я поднял глаза на окружавшую меня трусливую хамскую свору и посмотрел на них так, что они попятились.
Тогда я разомкнул пасть и, не слизывая кровь ни с морды, ни с усов, негромко сказал им всем по-Нашему, по-Животному:
– Ну что, бляди? Кто следующий?!..
Я даже и не представлял себе, что могу так ОЗВЕРЕТЬ!
И в России, и в Германии я очень любил смотреть телевизионные передачи о Животных. Особенно – в Германии! Немцы эти передачи делают просто великолепно. В отличие от всего остального кино, которое, по выражению Шуры Плоткина, да и того же Фридриха фон Тифенбаха, – \"в рот взять нельзя\".
Я-то в этом кино, признаюсь, не очень тяну. Мне – или интересно, или – не интересно. А вот эти два столь разных Человека, обладавших, с моей точки зрения, безупречным вкусом, утверждали, что художественный кинематограф немцам явно противопоказан! Ну, не дано людям, и все тут…
В отличие от американцев, которым это ремесло вложил в руки сам Господь Бог.
Вернемся к телевизионным фильмам о Животных. Вспоминаю, как меня всегда раздражал и приводил в бешенство один и тот же момент в охоте больших и ужасно хищных моих Собратьев и Со… (\"Сосестер\" – можно сказать? Или так не говорят?..) из клана Тигров, Львов, Леопардов и других Котообразных, когда они подкрадывались к гигантскому стаду полосатых Зебр и, предположим, Львица набрасывается на одну Зебру и тут же, на глазах у всего стада, убивает ее и утаскивает к чертям собачьим!
Каждый раз, когда на экране появлялась подобная сцена, мне вдруг становилось наплевать на все мои Видовые и Родовые связи со Львицей и я целиком становился на сторону Зебры!..
Глядя на экран, мне всегда хотелось вопить дурным голосом:
\"Суки вы все трусливые!.. Чего вы смотрите, как эта падла терзает вашу подругу?!.. Чего вы боитесь, кретины огромные?!! Да бросьтесь вы на эту паршивую Львицу хоть небольшой компашкой, она же обсерется от страха! Забейте ее своими сильными копытами! Не давайте ей нападать на вас!.. Почему вы отворачиваетесь?.. Вон, даже травушку щиплете, вроде вас это не касается… Еще как касается! Вон ты, которая делает вид, что ничего не происходит, хотя в десяти метрах от тебя убивают тебе подобную, ты же, говно, будешь следующей!.. А вокруг все твои полосатые тупые бздилы будут щипать травку и отворачиваться!..\"
Я понимаю – кушать всем нужно, детенышей кормить… И каждый промышляет, как может. Как говорится, Бог вам судья.
Но когда я вижу стадо Зебр, вооруженное могучими копытами, или Антилоп с рогами-кинжалами, или Буйволов, способных лбом свалить дерево, – и вижу, как они трусливо бросают Своего на растерзание одной Львице, я отказываюсь их понимать!
Да соберитесь воедино, затопчите вы Львицу копытами, проткните ее рогами, раздавите своей чугунной тупой башкой! Но только одной командой, сообща…
Я всю свою сознательную жизнь существовал по принципу – \"Своих не закладывают!\" Мне посчастливилось общаться с Людьми и Животными, для которых этот девиз тоже не был пустым звуком: Шура Плоткин и мой друг безхвостый Кот-Бродяга, Водила и Таня Кох, полицейский овчар Рэкс и его подчиненный лейтенант Клаус (забыл фамилию…), профессор фон Дейн и Хельга Шредер, Фридрих фон Тифенбах и карликовый пинчер Дженни, милиционер Митя и Капитан-Александр-Иванович-Кэп-Мастер… Да тот же Кот Рудольф и его супруга Маня! А мои новые друзья – Тим и Рут Истлейк?!..
Все они обязательно следовали этому правилу – \"Своих не закладывают\".
Я все это к чему? А к тому, что я сильно ошибался, полагая, будто банда Вагифа хорошо организована. Была бы она организована – от меня остались бы только клочья. АН нет! Никто и не рюхнулся, когда я прикончил их засранного Главаря!..
Наоборот, вот они его тут же ЗАЛОЖИЛИ! Да еще как… Прямо по историческому примеру, о котором рассказывал мне Фридрих фон Тифенбах, – \"Король умер! Да здравствует Король!..\"