Ты не можешь дождаться, когда увидишь лицо своей матери, ее улыбку и добрый взгляд. Почувствуешь ее запах и коснешься ее. Ты мечтаешь, чтобы она обняла тебя, нежно покачала, что-то напела тебе своим голосом.
Ты так долго ждешь этого объятия.
А потом наступает разочарование.
В ее взгляде нет радости и любви. Она кричит. Тебя хватают, с силой вырывают у нее из рук, потом кричишь и ты.
Снова темно. Ужасно тесно. Что-то лежит на твоей голове, и тебе не хватает воздуха!
Грит Майбах встрепенулась, судорожно схватила ртом воздух и хотела сорвать это что-то с головы, но ее рука попала в пустоту. Пульс зашкаливал, она дрожала, на лбу выступил пот.
Черт! Она сидела на пассажирском месте. Машина тряслась по проселочной дороге. Тут она почувствовала руку у себя на плече.
– Эй, все в порядке? Тебе просто что-то приснилось.
Грит вытерла пот со лба и заметила, что у нее ледяные руки.
– Всегда один и тот же сон.
Она посмотрела в окно. Дождливый сентябрьский вечер, солнце уже скрылось за темными облаками.
Томас Шэффер вел джип через горы.
– Уже скоро доберемся.
– А если ее там нет?
– Она точно там. Где ей еще быть?
– А если это вообще не она? – продолжала Грит.
– Ты что, боишься?
Она рефлекторно сжала дрожащие руки коленями. Но потом поняла, что не должна притворяться перед собственным братом.
– Конечно, – наконец сказала она.
– Я тоже. – Он дружески коснулся ее предплечья, затем снова положил руку на руль.
– Но… – опять начала Грит, – если информация неправильная? Если мы ошиблись?
– Почему информация должна быть неправильной?
На это у нее ответа не было. Они вместе ходили в архив ее бывшего приюта в Куфштайне и нашли в деле Грит – дополнительно к копии свидетельства о рождении, которую куфштайнский орган самоуправления выдал задним числом, – рукописную запись. И это оказался настоящий сюрприз.
Дело в том, что Грит не была анонимно оставлена на заднем дворе куфштайнского приюта, как ей внушили и во что она верила все эти годы. Сразу после рождения ее отдали совсем в другом месте и лишь затем привезли в Куфштайн. А вообще ты родом из Верхней Австрии! На пожелтевшем листке можно было разобрать подпись, место и дату передачи.
«В. Кронер, детский дом Браунау, 9 мая, мать неизвестна».
Во время последующих поисков они наткнулись на акушерку, Вивиану Кронер, которая жила сейчас где-то в Швейцарии, но раньше работала недалеко от монастыря Бруггталь рядом с Браунау. Было понятно, что эта акушерка помогла им обоим появиться на свет и затем передала в детский дом, где их разделили и отправили в разные приюты – Томаса в Регенсбург, а ее в Куфштайн.
Но почему их разделили? И к тому же развезли по разным странам? Для их собственной безопасности? Их кто-то искал?
В любом случае похоже, что их настоящее место рождения было недалеко от Браунау. Поэтому они поехали в Браунау, и Грит – ненавязчиво и не поднимая много шума – поговорила со старыми деревенскими жителями. Так они узнали о жутких слухах, которые ходили об урсулинском монастыре с 70-х и 80-х годов.
И они узнали кое-что еще. Почти тридцать семь лет назад ночью в колокольню церкви попала молния, в результате чего соседнее здание полностью выгорело. Якобы от того пожара на лице Вивианы Кронер остались уродливые ожоги. Дата удара молнии совпадала с датой записи в деле Грит.
9 мая.
Ее день рождения.
Совпадение?
Чтобы выяснить это, Грит осторожно установила контакт с одной пожилой монахиней из монастыря и поговорила с ней. Томас держался поодаль, потому что женщине обычно рассказывают больше и охотнее, чем мужчине. После они уже не верили в совпадения, потому что Грит узнала, что в ту ночь одна из монахинь была на девятом месяце беременности. Грит даже выяснила, как ее звали. Магдалена Энгельман.
Энгельман, какая красивая фамилия, – подумала Грит и представила себе ангельское лицо.
И что-то было в ее предположениях, как бы нелепо они ни звучали, – потому что после короткого телефонного разговора сестра Магдалена согласилась принять их и предложила для посещения день, когда в монастыре отсутствовали как старая настоятельница, так и молодой патер. Неофициальная встреча – тем самым туманным дождливым сентябрьским вечером, которым они направлялись в это странное место.
Сестра Магдалена описала им лесную дорогу к территории монастыря. В старой кирпичной стене находилась арка, через которую можно попасть на заброшенное кладбище. Там они должны ее ждать.
Томас и Грит оставили машину недалеко от монастыря, обогнули здание и нашли кладбище. Уже четверть часа они стояли рядом с монастырской стеной. Влажность медленно поднималась из долины, и Грит застегнула молнию своей темно-синей мембранной куртки. Они не произносили ни слова, просто ждали, но с каждой минутой все больше нервничали.
Наконец послышались приближающиеся по гравию шаги. Раздался скрип металлической калитки, и на кладбище вошла высокая женщина в черном платье, черном головном покрывале и с четками на поясе. Она шла, склонив голову, на шее у нее висел серебряный крест. Подойдя к ним, она распрямилась.
– Сестра Магдалена? – спросил Томас. В его голосе послышалась странная хрипота.
Грит лишь молча смотрела на женщину. Белые волосы, высокие скулы, полные губы, серые глаза – внезапно они наполнились слезами, которые потекли по щекам.
У Грит больше не было сомнений. Она почувствовала связь.
– Мама… – произнесла она, и ее сердце скакнуло вверх.
В следующий момент женщина обняла ее, и сердце Грит забилось так стремительно, словно хотело разорвать грудную клетку. Она не могла дышать, у нее перехватило горло.
– Все хорошо, дитя мое. – Магдалена погладила ее по волосам. – Какой большой и красивой ты стала… – Казалось, на мгновение у нее отказал голос. – Все эти годы я надеялась, что у тебя все сложится в жизни. – Она крепко прижала Грит к себе, затем отпустила и вытерла слезы. Моргая, она рассматривала Томаса. И улыбнулась, как будто испытала огромное облегчение.
Но Томас стоял словно окаменевший, неожиданно усомнившись, что все это происходит на самом деле.
– Это Томас, твой сын. – Грит всхлипнула.
Магдалена взяла его за руки, но он продолжал недоверчиво смотреть на нее. Когда же наконец заговорил, его голос прозвучал жестко.
– Почему ты нас отдала?
– Это единственный вопрос, который пришел тебе в голову? – одернула брата Грит.
– Оставь его, – мягко сказала Магдалена. – Это справедливый вопрос. – Она все еще держала Томаса за руки. – Я сделала это ради вашей безопасности, иначе вы прожили бы не больше года.
– Что?! – Томас нахмурился.
Магдалена посмотрела на надгробные камни.
– Где-то здесь похоронены ваши братья и сестры. – Она выпустила руку и погладила мраморную доску. – Но я не знаю где.
– Братья и сестры? – Томас взглянул на Грит, словно опасаясь, что женщина сошла с ума.
– Я должна так много вам рассказать, – вздохнула она. – Но не уверена, хотите ли вы это вообще слышать.
– Я хочу услышать все, – сказала Грит.
– А я просто хочу узнать, кто мой отец, – пробурчал Томас. Очевидно, он представлял себе их встречу по-другому.
– Этого я не знаю.
– Нет? – вырвалось у Томаса.
Магдалена отвернулась. Ее вгляд переместился с кирпичной стены на обгоревшие черные руины.
– Я хорошо помню изнасилования… но все это в прошлом. Я научилась с этим жить. – Она снова повернулась к ним. – Важно лишь то, что с вами все в порядке.
Изнасилования?
У Грит снова перехватило горло.
– Но… почему?
– Вы действительно хотите это услышать?
– Поэтому мы здесь. – Томас сохранял самообладание.
– Их было много, и они прекращались, лишь когда мы были на пятом месяце беременности, – начала рассказывать Магдалена. – А через три месяца после родов все начиналось снова. Однако не со мной. Потому что во время ваших родов парник сгорел. – Она кивнула на черные руины.
– Парник? – спросил Томас, но взгляд Грит заставил его замолчать.
– После пожара все прекратилось. – Она посмотрела на своих детей, ее взгляд был полон нежности и любви. – Я расскажу вам, как и почему я отправила вас отсюда. Идите за мной. – Она вышла через арку.
Томас и Грит последовали за ней вверх по тропе.
– Это была грозовая ночь. Я лежала на матрасе на втором этаже. Начались схватки. Вспышки молнии озаряли все вокруг как днем, а раскаты грома были такими оглушительными, что мы думали, колокольня обрушится. И тут Бог послал мне план, как отправить вас отсюда, чтобы вы избежали судьбы, постигшей всех остальных…
День пятый
Вена, Австрия
Вторник, 16 мая
Глава 40
Первое совещание этим утром проходило в Висбадене, в бюро Дирка ван Нистельроя.
Сабина заехала на машине за Тиной, и когда они, опоздав на одну минуту, вошли в кабинет ван Нистельроя, президент БКА, Снейдер, Хоровитц и Кржистоф были уже там. Правда, они сидели не за столом, а рядом на стульях, расставленных полукругом. Пахло крепким кофе. Два места были еще свободны.
– Возьмите кофе, – сказал ван Нистельрой, не поднимая взгляда.
Сабина и Тина налили себе по чашке и тихо опустились на стулья, пока Хоровитц подробно рассказывал о встрече с Зено Энгельманом в Марбурге. Кржистоф вставил лишь пару слов, а все остальное время играл с удостоверением посетителя БКА, которое прикрепил к рукаву своей черной футболки.
– А теперь послушаем вас обеих, – сказал ван Нистельрой, когда Хоровитц закончил.
Тина описала их вчерашний визит в монастырь, неудавшуюся попытку спасти настоятельницу и находку детских скелетов.
– Между тем у нас уже есть предварительный отчет австрийского БКА, – сообщил ван Нистельрой, когда Тина закончила рассказ. – В общей сложности семьдесят четыре детских трупа. Пришлось постараться, пытаясь предотвратить утечку этой информации в СМИ до конца семидневного срока.
Семьдесят четыре трупа!
Теперь Сабине стало ясно, почему совещание проходило в бюро президента БКА.
– Кто руководит расследованием?
Коротким кивком ван Нистельрой передал слово Снейдеру.
– БКА Висбадена, – пояснил он. – Ведомства в Берне и Линце у нас в подчинении.
Сабина кивнула. Значит, теперь у них к предыдущим шести жертвам убийств и акушерке в коме одним махом добавилось еще семьдесят четыре трупа.
– Что вы вчера выяснили? – спросила Сабина.
Снейдер нажал большим пальцем на точку на тыльной стороне кисти и на мгновение зажмурился.
– БКА связалось со всеми информационными агентствами, газетами, телевизионными и радиостанциями – но нет ни одного намека на то, что Магдалена Энгельман пыталась когда-либо передать СМИ свою информацию об урсулинском монастыре.
– Значит, она солгала нам, когда утверждала, что обращалась в СМИ.
– Или они молчат об этом, потому что тема слишком острая, – предположил ван Нистельрой.
– Слишком острая? – повторила Сабина. – Сегодня пресса, как коршун, набрасывается на любой скандал, связанный с насилием в церкви. Для них это настоящая находка. По какой причине они отказались бы от такой темы?
– Предполагаю… – сказал Снейдер, – что в этом случае, несмотря на всю проделанную работу, мы стоим еще в самом начале и видим лишь вершину айсберга.
Возможно, он был прав, и речь шла о чем-то гораздо более масштабном, чем они думали.
– Вы сумели вычислить возможных жертв следующих трех дней? – сменила тему Сабина.
Снейдер покачал головой.
– Я нарисовал диаграммы со всеми известными нам фактами и вместе с нашими программистами выстроил в «Дедале» все возможные связи. Но в нашу схему не вписывается ни один пропавший без вести человек.
«Дедалом» называлась сложная система баз данных БКА, которая предоставляла доступ ко всем европейским архивам и данным и не случайно получила имя создателя лабиринта из древнегреческой мифологии.
– Тогда или жертв больше не будет – или монахиня умнее нас.
– Не думаю, что она умнее. – Ван Нистельрой покачал головой. – Здесь собрались одни из самых лучших умов БКА. Эта женщина не может превосходить нас интеллектом. Вероятно, мы пока ничего не нашли, потому что дело развивается в направлении, о котором мы даже не догадываемся.
Айсберг Снейдера. У Сабины по коже побежали мурашки – кажется, все они здесь догадывались: их ждет нечто большее.
– Развивается в каком направлении? – спросила Тина.
– Давайте резюмировать. – Снейдер снова взял слово, нагнулся вперед и уперся локтями в колени. – Вальтер Граймс, садовник в монастыре, через тыльный вход проводил клиентов отца Януса в парник и получал за это деньги. Умственно и физически отсталые женщины интерната, а также некоторые послушницы и монахини на протяжении многих лет подвергались сексуальному насилию. Видимо, они не могли сбежать или на них оказывалось такое давление, что они все это терпели. Некоторые беременели, и Вивиана Кронер принимала роды, а детей через год хоронили в розарии за лесной часовней.
По воспаленным глазам Снейдера Сабина догыдывалась, что прошлой ночью он совсем не спал.
– Во-первых, – Снейдер поднял указательный палец, – почему так много детей? Семьдесят четыре! Такое количество родов не сходится с числом женщин детородного возраста, даже если предположить, что каждая из них забеременела несколько раз, а у некоторых родились близнецы.
А если подсчеты все-таки сойдутся, женщин держали в этих стенах, как машин для деторождения, – подумала Сабина, и внутри у нее все перевернулось.
– Во-вторых, – продолжал Снейдер, – почему эти дети доживали только до года? В-третьих: где они находились до своей смерти?
– В монастыре? – предположила Тина.
Сабина помотала головой.
– Сотрудники ЛКА Линца уже с раннего утра допрашивают монахинь в Бруггтале. Стена молчания наконец-то пала. Как мы теперь знаем, младенцев у них забирали сразу после рождения. И дети в монастыре никогда не жили.
– Есть предположения, куда увозили детей? – спросила Сабина.
Снейдер покачал головой.
Они помолчали.
– Четвертый, и последний вопрос, – наконец подал голос Снейдер. – В татуировках Магдалены Энгельман нет подсказки номер пять. Они продолжаются с шестой по седьмую и заканчиваются римской X. Почему так?
Никто из них не знал ответа.
Снейдер поднялся.
– Пойдемте в комнату для допросов и постараемся это выяснить.
– Почему она должна рассказать нам что-то именно сегодня? – спросила Сабина.
Снейдер загадочно улыбнулся.
– Потому что ван Нистельрой и я выдвинем ей ультиматум.
Глава 41
Сабина вслед за Снейдером вошла в комнату для допросов. Они не стали садиться, а встали перед столом, за которым сидела монахиня. Постельное белье на матрасе в углу выглядело нетронутым.
Магдалена Энгельман устало подняла голову. Ее глаза запали, казалось, что она, как и Снейдер, тоже не спала. Вероятно, всю ночь она неподвижно просидела за столом, погрузившись в долгую молитву.
– Который час? – спросила женщина.
Снейдер ей не ответил.
– Что вы уже выяснили?
Он по-прежнему молча ее рассматривал.
Между тем начался уже пятый день ее изоляции, и Сабина могла наблюдать, как монахиня менялась внешне с каждым днем. Она мало ела и пила, не выходила ни на свежий воздух, ни на солнце, у нее было немного пространства для движения, круглосуточно работал кондиционер, ее снимали камеры, а посторонние люди следили за ней через зеркало. В таких условиях ощущение времени теряется, и, вероятно, она даже не знала, утро сейчас или вечер.
Но по сути Магдалена Энгельман приняла такое обращение без особого сопротивления. Четки и ее вера в Бога, очевидно, давали ей силы пережить эти семь дней.
С медитативным спокойствием перебирая пальцами бусины четок, Магдалена повторила свой последний вопрос.
– Quid pro quo, – сказал Снейдер. – Вы даете мне подсказку о предстоящих жертвах с пятого по седьмой номер, а я говорю вам, что мы выяснили.
Она слегка покачала головой.
– Вы знаете мои условия. Сколько еще людей должно умереть, прежде чем вы поймете? – Она сделала глубокий вдох. – Устройте мне пресс-конференцию, давайте обратимся к общественности со всем, что выяснили, а потом я сообщу вам остальное, чего вы еще не знаете.
Сабину пробрала холодная неприятная дрожь. И чем это обернется?
– Вы знаете, что этого не произойдет. БКА не позволит себя шантажировать, – холодно парировал Снейдер и взглянул на свои наручные часы. – Это будет мой последний разговор с вами, я ставлю вам ультиматум.
– А именно? – спросила она. – Устроите мне еще более жесткое одиночное заключение, если я не заговорю?
Снейдер махнул рукой, словно понимая, что это бессмысленно.
– Я передаю дело. Вот так просто. Не Сабине Немез или ее равносильной коллеге, а молодому комиссару-стажеру, только что выпустившемуся из академии, которого обучал даже не я и который получит свое первое дело.
Сабина внутренне вздрогнула. Он не осмелится! Однако выражение его лица говорило о другом.
Но монахиня оставалась непреклонной.
– Вы знаете мой ответ, – сказала она и снова принялась перебирать четки.
Снейдер фиксировал ее взглядом как минимум минуту, в течение которой никто ничего не говорил. Они мерились силами – у кого крепче психика. Сабина едва осмеливалась дышать.
Наконец Снейдер прервал тишину:
– Любой другой сломался бы за это время в таких условиях. А вы нет. Признаюсь, это вызывает у меня уважение. – Он сделал паузу. – Вы смелая женщина.
На лице Магдалены Энгельман никак не отразилось, что она чувствовала себя польщенной, хотя это был уже второй большой комплимент, который Снейдер ей сделал – а это вообще бывало исключительно редко.
– Знаете, моя смелость от Бога, – объяснила она затем. – От Бога, не от церкви. Некоторые уродливые явления католической церкви в действительности и есть сам дьявол. На самом деле падшего ангела не существует – его олицетворяет сама церковь. За время крестовых походов, инквизиции и сожжения ведьм она убила больше людей, чем когда-либо сумел бы Сатана в самой своей ужасной и жестокой форме.
– Вы отступница? – спросил Снейдер. – И вышли из ордена урсулинок, потому что потеряли веру?
– О, я не потеряла веру. Я верую в Бога, Иисуса Христа, его единородного сына, рожденного Девой Марией. Я верую в Святого Духа, сонм святых, отпущение грехов, воскрешение мертвых и вечную жизнь – сильнее, чем когда-либо, – но больше не верю в так называемую святую католическую церковь. Наверное, вы уже и сами узнали, на что она способна.
– И это ваша месть?
– Ах, эту тему мы уже обсуждали. Бог дает мне силы выдержать все это. А так как он не только милостив – Его терпение почти на исходе, и близится день возмездия. Его доверие к церкви пошатнулось, как и мое.
– Я бы тоже потерял доверие, – признался Снейдер, – если бы мне пришлось наблюдать, как на святой земле моего монастыря закапывают тридцать детей.
Монахиня удивленно подняла глаза, затем на ее лице появилась улыбка облегчения. Впервые Сабина увидела ее красоту.
– Значит, вы их нашли. – На мгновение она закрыла глаза, словно собралась молиться. Затем снова подняла взгляд. – Но их должно быть больше, чем тридцать.
Снейдер кивнул:
– Семьдесят четыре, если быть точным.
Она вновь изумленно посмотрела на него.
– Столько младенцев… – едва слышно произнесла она. – Я надеялась, что их меньше. – Она была явно шокирована, но кивнула, словно все эти годы в глубине души опасалась такого результата. К тому же, казалось, она простила Снейдера за то, что он испытал ее, чтобы выяснить, о скольких же она на самом деле знала.
– Упокой их маленькие души, – наконец сказала она.
– Что еще вы можете мне сказать? – спросил Снейдер.
– Мы ходим по кругу. – В ее голосе прозвучала мольба. – Вы знаете мои условия.
– Хорошо, – вздохнул он. – Если это ваши последние слова, то в следующий раз мы с вами увидимся в судебном зале на процессе против вас.
– Именно так. – Она подняла глаза. – А до того времени оставшиеся виновные будут по очереди повергнуты Богом.
– Это ваши последние слова?
– Да.
Снейдер сжал губы в тонкую линию. Потом кивнул.
– Поздравляю, – выдавил он. – Вы меня одолели. – Он повернулся к зеркалу, поднял руку и сделал вращающее движение.
Монахиня удивленно подняла на него взгляд.
– Вы не отказываетесь от дела?
– Я бы никогда этого не сделал, – признался Снейдер в своем провалившемся блефе.
В следующий момент открылась дверь и вошла женщина лет сорока – длинные каштановые волосы, темно-синий деловой костюм, неброский макияж, очки и ноутбук под мышкой. Сабина понятия не имела, что произойдет в следующий момент, но потом заметила на блейзере дамы удостоверение представителя прессы.
– Доброе утро. – У женщины был приятный глубокий тембр голоса, как у ведущей новостей. – Меня зовут Пиа Таборски, я работаю в Немецком информационном агентстве, БКА пошло на уступку и разрешило мне сделать эксклюзивный репортаж о подоплеке обнаружения трупов в бруггтальском монастыре.
Сабина остолбенела. Снейдер и ван Нистельрой действительно согласились на это.
– На уступку? – повторила Магдалена. – И вы думаете, что затем БКА действительно позволит вам покинуть это здание и опубликовать все данные?
Таборски улыбнулась.
– Можно? – Она села за стол напротив монахини и достала из внутреннего кармана блейзера официальный документ, который пододвинула к монахине. – Убедитесь сами. Это договор, который БКА заключило с нашим информационным агентством.
Магдалена полистала страницы и пробежала глазами по тексту.
– Я не имею права расспрашивать вас об условиях вашего заключения или обстоятельствах допросов, не могу привлечь к этому разговору ни прокурора, ни адвоката, а также упоминать ваше имя в СМИ. Я могу лишь сообщить о произошедшем в урсулинском монастыре и его подоплеке. В этом заключается сделка. Вы согласны?
Монахиня взглянула на Снейдера, потом на Таборски.
– Согласна.
Сабина медленно и бесшумно выходнула задержанный воздух. Это был первый большой прорыв в этом деле. Хотя она не особо радовалась тому, что теперь придется вести расследование на виду общественности – со всеми утомительными и опасными последствиями.
Таборски положила диктофон на стол и нажала на кнопку.
– Я запишу наш разговор – исключительно для внутреннего пользования. – Затем открыла свой ноутбук. Видимо, она заранее подготовила много вопросов. – Все дети, чьи скелеты были найдены в розарии, родились в монастыре?
Монахиня подняла глаза, ее взгляд был холодным и живым.
– Их нашли в розарии? Или на склоне за лесной часовней?
Таборски неуверенно посмотрела на Снейдера, и тот кивнул.
– По крайней мере, у меня такая информация, – сказала представительница прессы.
– Боже мой, значит, в розарии… – прошептала монахиня.
Она вовсе не знала точного места, – осенило Сабину.
– Все дети были рождены в монастыре? – повторила свой вопрос Таборски.
– Нет. Семьдесят четыре – намного больше, чем когда-либо родилось в стенах монастыря. – Монахиня покачала головой, она снова взяла себя в руки. – Эти младенцы с момента рождения были отмечены меткой смерти на лбу.
– Дети оставались в монастыре с рождения до самой смерти?
– Нет. Новорожденных у нас сразу забирали, я не знаю, куда их относили.
Таборски терпеливо печатала ответы монахини в своем ноутбуке, прежде чем задать следующий вопрос.
– Значит, часть детских трупов предположительно из монастыря. Откуда взялись другие?
– Этого я не знаю. Трупы всегда приносили на территорию монастыря по ночам. Я видела это из моего окна. До сегодняшнего дня я не знаю, откуда они. Полагаю, из заведений вроде парника.
– Вы предполагаете, что были еще?
Монахиня кивнула.
– Если вы согласны, мы позже еще поговорим об этом парнике. БКА уже проинформировало меня о состоянии расследования, – сказала Таборски. – Вы знаете, кто выносил новорожденных из монастыря? От чего они умирали? И кто спустя год снова приносил их в монастырь?
Монахиня подняла взгляд, посмотрела на Снейдера и замерла на мгновение. Сабина тут же поняла, что этот ответ будет следующей решающей подсказкой. Потому что этот человек – перевозчик детей – станет жертвой номер пять на пятый день. И данная информация была для них особенно важна, потому что татуировки не содержали такой подсказки.
Снейдер посмотрел на Сабину и едва заметно кивнул. Идем, – казалось, говорил его взгляд. Затем обратился к Таборски:
– У вас есть ровно полчаса на этот разговор, затем юристы БКА пройдутся с вами по всем ответам и решат, содержат ли они факты, которые не могут быть опубликованы.
– Согласна, – ответила Таборски, не оборачиваясь.
Снейдер взглянул на монахиню.
– Прощайте.
На ее лице мелькнула едва заметная улыбка. В итоге она все же победила.
Снейдер вышел из комнаты для допросов, Сабина последовала за ним.
– Мы уже настолько отчаялись, что должны соглашаться на желания монашки? – спросила Сабина, когда закрыла за собой дверь и они снова оказались в смотровой.
Не ответив на вопрос, Снейдер встал рядом с техником к пульту управления, оперся руками о стол и, наклонившись вперед, посмотрел через двустороннее зеркало. С напряженным лицом он наблюдал за сценой в комнате для допросов.
Тина стояла за ним. По ее лицу Сабина поняла, что она удивлена не меньше. Кржистоф и Хоровитц тоже с нетерпением уставились на стеклянную стену.
– Мы не отчаялись, – наконец ответил Снейдер, слушая интервью, которое передавалось в смотровую через динамики.
– Акушерку, которая забирала у нас детей сразу после рождения, звали Вивиана Кронер, – доносился из громкоговорителя металлический, искаженный голос монахини. – Ни одного младенца никогда не кормили грудью. Она передавала их детскому врачу, который на следующий день увозил новорожденных. Он же через несколько месяцев и привозил обратно трупы. Одна из монахинь их видела. В багажнике машины. Голые, завернутые в покрывало. Большинству было около года, некоторые на пару месяцев старше.
Снейдер нагнулся к микрофону и нажал на кнопку.
– Нам нужно имя врача!
– Как звали этого врача? – спросила Таборски в следующее мгновение.
Сабина с удивлением наблюдала за происходящим. Очевидно, в ухе журналистки, под длинными волосами, был спрятан наушник, через который она связывалась со смотровой.
– Я могу быть уверена, что вы действительно опубликуете его фамилию и СМИ проверят мои утверждения? – спросила монахиня.
– Да, вы можете на это рассчитывать. Мы серьезное агентство и не публикуем непроверенные слухи, – ответила Таборски.
Монахиня кивнула, однако медлила.
Снейдер снова нагнулся вперед.
– Надавите на нее, Таборски! – прошипел он в микрофон. – И не профукайте ничего, вы поняли? Это наш последний шанс, коллега!
Коллега?
Сабина вздрогнула. О, черт! Наконец до нее дошло. Она бросила удивленный взгляд на Тину, Кржистофа и Хоровитца. Тина хмурилась и тоже казалась сбитой с толку. Но Кржистоф и Хоровитц не показывали никакой реакции.
Конечно же, Снейдер не поддался – она могла бы и сама догадаться. Вместо этого он и ван Нистельрой решили подсунуть монахине фальшивую журналистку. Ничего из этого разговора никогда не будет обнародовано.
Таборски постучала пальцем по договору, который, видимо, был таким же лживым, как и вся инсценировка.
– У меня есть письменное подтверждение, что я имею право опубликовать все обстоятельства. И я это сделаю!
Даже если БКА после этого разговора будет удерживать меня в здании – аудиозапись нашей беседы напрямую транслируется моему шефу в агентстве. Поверьте мне, сегодня вечером ровно в восемнадцать часов первый пресс-релиз попадет в новостную ленту – и разойдется по всем газетам, радиостанциям и общественным телевизионным каналам.
– Хорошо сработано, – сказал Снейдер в микрофон, затем выпрямился, скрестил на груди руки и в ожидании уставился на стеклянную стену.
Сабина подошла к нему ближе.
– На самом деле Пиа Таборски не имеет никакого отношения к Немецкому информационному агентству, я права?
Снейдер продолжал смотреть перед собой.
– Кто пытается поиметь БКА, должен рассчитывать на то, что мы заставим его говорить любыми способами. – Он сделал паузу, прислушался, но монахиня по-прежнему молчала, словно раздумывала.
– А если она догадается, что это обман? – спросила Сабина.
– Комиссар Таборски – пресс-секретарь полицейского управления Нижней Саксонии, мы одолжили ее для этого разговора. Ее вводили сегодня в курс дела с пяти утра. Там сидит профессионал. – Снейдер наклонился к микрофону. – Ну же, давайте! Не забывайте, что у вас мало времени!
– Я хочу напомнить вам, что у нас осталось всего двадцать минут. И мне необходимы весомые доказательства для репортажа, иначе…
– Да, хорошо, – перебила ее монахиня. – Его звали доктор Хирш, раньше он был детским врачом с собственной частной практикой в Линце и имел хорошие отношения с одним домашним доктором в Браунау, который уже умер. Кроме того, он знал Вальтера Граймса, монастырского садовника.
– Goed! Verdomme, goed!
[22]– воскликнул Снейдер и ударил кулаком по ладони. Затем повернулся к Тине: – Выясните все об этом докторе Хирше, жив ли он и где мы можем его найти. Мы показываем хорошее время и пока что установим скрытое наблюдение, прежде чем связаться с ним.
– А если австрийские службы откажутся…
Без комментариев Снейдер порылся в своем портмоне и протянул ей визитку.
– Оливейра мое контактное лицо в австрийском ведомстве по охране конституции – у него передо мной должок.
Тина взяла визитку, достала телефон и вышла из комнаты.
Затем Снейдер повернулся к технику, сидевшему за пультом управления, и одновременно нажал на кнопку на микрофоне, чтобы Таборски могла слышать.
– Таборски, как только монахиня начнет подозревать, что вы не от прессы, задайте ей личный вопрос об условиях содержания и допросах, тогда техник по громкоговорителю тут же прервет интервью и служба безопасности выведет вас из комнаты. – Он отпустил кнопку, выпрямился и развернулся.
Хоровитц кивнул:
– Значит, все-таки получилось.
Снейдер выглядел довольным, затем он посмотрел на Сабину.
– Было невозможно посвятить вас. Я не мог рисковать аутентичностью нашего выступления ни на секунду. Вы разочарованы?
Серьезно? Когда это его волновало, что он кого-то разочаровал?
– Все в порядке, – сказала она. – Меня все равно удивило, когда вы пошли на уступки. При этом с самого начала догадывались, что она не поддастся на ультиматум, верно?
– Правильно. Трюк с Таборски должен был выглядеть убедительно.
– Вы коварный шулер!
– Допрос – это как игра в покер. Нужно дать противнику почувствовать, что у него преимущество, и потом так забросить наживку, чтобы он не смог устоять и клюнул.
– Но вам хотя бы чуть-чуть жалко женщину? – спросила Сабина.
– Жалость – это роскошь, которую я не могу себе позволить. – Он похлопал Сабину по плечу – интимный, очень редкий для него жест. – С этого момента мы снова работаем в команде. Больше никаких секретов, обещаю!
Несмотря на все странности и привычку работать на грани закона, Снейдер, похоже, развил нечто, похожее на человеческую эмпатию, – по крайней мере, к определенным людям.
– Все понятно, – ответила она и даже улыбнулась. Потому что сейчас расследование действительно начало двигаться в правильном направлении.
Глава 42
Через десять минут Магдалена Энгельман стала недоверчивой и почуяла подвох, тогда Снейдер распорядился немедленно прервать интервью. Много нового они за это время не выяснили, но тем не менее сделали уже большой шаг вперед.
Вскоре они встретились на улице – в нише для курения перед столовой БКА – для подведения итогов. Сабина, Хоровитц, Кржистоф и Снейдер.
Этим утром солнце пряталось за облаками. Снейдер зажег косячок, а Кржистоф раздал напитки, которые купил для всех. Коллеги, сидевшие в столовой БКА, с любопытством поглядывали на них через дверь-вертушку, потому что уже пошли слухи, что они работают над необычным делом.
Тина бегом пересекла внутренний двор и последней присоединилась к ним. Когда она встала так, чтобы дым от сигареты Снейдера не попадал ей в лицо, все остальные тут же замолчали, и все внимание обратилось к ней.
– Детский врач по имени Ульрих Хирш действительно существует, много лет у него была частная практика в Линце, а с середины 80-х годов – в Вене, – начала она. – В 2005 году он к тому же получил должность в Австрийской врачебной палате, приобщился к политической деятельности и после последних выборов в Национальный совет…
Снейдер недовольно поморщился, будто уже предполагал, чем закончится отчет Тины.
– …занимает пост австрийского министра здравоохранения, – закончила Тина.
Все молча переглянулись.
– Настоящее дерьмо, – прервал молчание Хоровитц.
– Не говори, – согласился с ним Снейдер.
– К сожалению, это еще не все, – сказала Тина. – Младший брат министра Хирша тоже врач. Хотя они рассорились много лет назад, брат тем не менее председатель в Федеральном ведомстве лекарственных средств.
Еще и это!