В отеле Ледигьер состоялась и встреча с регентом.

Члены штаба с волнением смотрели на экран.

– Мне передали, – сказал Петр, – что с вами большой ваш друг, столь же ценный, как мой незабвенный Лефорт.

– У меня много друзей, – ответил герцог. – Вот де Ноайль, вот Сен-Симон, – начал он представлять входивших в гостиную сановников.

Однако в нем не появились ни предательская желтая точка, ни красное кольцо.

– А тот государственный муж, который устроил ваш союз с Англией и Голландией?

- Он говорит правду, - весело заявил доктор Аннакконе.

Дюбуа, державшийся поодаль, выступил вперед. Он слегка струсил. О царском любимце он имел понятие туманное, но из учтивости промямлил:

– Имя Лефорта известно всей Европе. Я не вправе сравнивать себя с ним.

Кристиан Кли почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он знал, что не смог бы пройти подобное испытание.

– Напрасно, – ответил царь. – Поздравляю вас с мирным соглашением. Монарх не создает хороших помощников, но он возвышается благодаря им.

Дюбуа, воображавший, что он столкнется с противником, был смущен несказанно. Манеры царя показались подозрительному аббату холодными, «как климат его страны». Но записки Дюбуа, составленные отчасти с его слов, воздадут должное редким дарованиям Петра.

24

«Я не знаю человека, более любознательного и более восприимчивого. Он сыпал вопросами, часто обходился без переводчика и не очень обижал французский язык».

Обязательные аудиенции кончились. Петр погружается в Париж, как в море.

На следующий день после того, как президент Фрэнсис Кеннеди проходил мозговое испытание, Кристиан Кли отправился с визитом к Оракулу.

«Его величество ежедневно посещает публичные места и частных лиц, стремясь видеть все, что удовлетворяет его любопытство и интерес к наукам и искусствам», – сообщает «Газетт де Франс».

После обеда они перебрались в библиотеку, где царил полумрак и обстановка располагала к доверительной беседе.

Газета лаконична, бесстрастна. Но за ее строками – удивленный гомон парижан, необыкновенное поведение монарха, одетого как горожанин, неистово пересекающего город во всех направлениях. Он хватает первый попавшийся экипаж, не брезгует и наемным фиакром.

Очень скоро он сбрасывает опеку церемонных маршалов, сам выбирает себе спутников.

Кристиан занялся бренди и сигарами, а Оракул задремал в своем кресле-каталке.

Пришлась ему по душе остроумная беседа Сен-Симона. Царь отобедал у него запросто.

- Кристиан, - вдруг произнес Оракул, - я думаю, что тебе пора сдвинуться с места. Сегодня по телевизору заявили, что Кеннеди прошел испытание, и он не повинен в скандале с атомной бомбой. Он в полном порядке. Так когда, черт возьми будет прием по случаю моего дня рождения?

«Это был мужчина очень хорошо сложенный, худощавый, с довольно округлым лицом, высоким лбом, красивыми бровями, носом довольно коротким, но не слишком утолщенным к концу, губы имел довольно толстые, цвет кожи смуглый, прекрасные глаза – темные, живые, проницательные».

Сен-Симон опишет подробно и одежду царя – коричневый кафтан с золотыми пуговицами, часто расстегнутый, воротник простой, полотняный. Ни перчаток, ни манжет с позументом. Круглый, темный парик почти без пудры. Шляпа обычно лежит на столе в передней, – царь не носит ее.

Вот неугомонный старик, подумал Кристиан, разве ему скажешь, что все забыли про его день рождения.

С Куракиным хроникер на короткой ноге. «Человек вполне светский и порядочный».

Многие современники отметят ум, такт, образованность Куракина, Шафирова. Войдет в мемуары и духовник царя, прославившийся своеобразно. «Он поразил своей вместимостью, – напишет герцог Ришелье. – Дали ему для состязания одного аббата, – тот с четвертой бутылки покатился под стол. Священник взирал на это с геройским презрением».

- Мы все спланировали, - начал он. - После инаугурации президента в следующем месяце мы устраиваем большой прием в Розовом саду Белого дома. Будет присутствовать премьер-министр Великобритании, чей отец был одним из ваших друзей. Вы останетесь довольны. Основной смысл всего праздника будет заключаться в том, что вы - символ прошлого Америки, Великий Старик нашей страны, воплощение ее процветания, трудолюбия, возможностей человека подняться от самых низов до вершины, короче говоря, того, что может произойти только в Америке. Мы преподнесем вам цилиндр Дяди Сэма со звездами и полосами.

Царь на голову выше своей свиты, – это признано всеми. Его уже сравнивают с выдающимися мужами античного мира. Очевидно, суждения о нем, о его государстве были ошибочны…

Ждали сперва, что гость устремится прежде всего в Версаль – чудо Европы, образец для подражания. Но нет, ему важнее обсерватория, модель движущихся светил, новый прибор с делениями и стержнем, позволяющий наблюдать с наивысшей точностью затмение Луны.

Оракул отозвался на эту лесть легким смешком. Кристиан улыбнулся ему и допил бокал бренди, чтобы поддержать хорошее расположение духа.

Куракин тем временем хлопочет на фабрике гобеленов, – царь приедет на полдня, будет вникать в дело досконально. Его величество не ограничится закупкой знаменитых изделий – он заведет сие ткачество у себя.

Заодно посол дознается, нет ли желающих наняться к царю, отправиться в Россию.

- А что от этого будет иметь твой друг Кеннеди? - поинтересовался Оракул.

«Царю представили работников с репутацией», – кратко сообщает «Газетт». Это сенсация. Ни один коронованный визитер не нисходил до них. Царь направляет шаг в задымленную мастерскую, к слесарю, меднику, переплетчику. Сам берет инструмент, не боясь испачкаться.

На Монетном дворе пустили в ход машину, – скорей туда! Тяжелая матрица, висящая на канате, упала, ударила по серебряному кружочку. Выбила изображение Петра, приветственные слова в честь его приезда.

- Фрэнсис Кеннеди станет олицетворять будущее Америки, - ответил Кристиан. - Американский народ начнет жить в условиях более прочного общественного договора, люди будут крепче связаны между собой. То, что вы посеяли, Кеннеди взрастит до подлинного величия.

В загородной усадьбе Марли сооружен небывалой силы насос, – вода от него струится по каналам, по фигурным канавкам сада, бьет фонтанами. Гость провел около новинки не один час. В Версале он будет в конце визита, но прогулок ему мало, – перед ним развертывают пейзажи и планы королевских резиденций и парков. Царь штудирует, измеряет ленточкой-аршином, которая всегда у него в кармане. Уже брезжат в его мозгу художества, населяющие плоский, болотистый край санктпитербурхский.

Глаза Оракула сверкнули в полумраке библиотеки.

Собеседник едва ли не самый желанный – Фонтенель, литератор, историк, философ, человек ума свободного, не скованного суеверием. Известен принцип секретаря Академии – «все двери открыты для правды». Регент отвел ему – первому ученому Франции – жилье в Пале-Рояле, но этим не приручил, не сделал своим придворным. За Фонтенелем тянется вереница каламбуров, Филиппу, сказавшему, что он не верит в добродетель, академик будто бы ответил: «Она вас, очевидно, не посещает».

- Кристиан, какого дьявола ты пытаешься заморочить мне голову после всех лет нашей дружбы? Заткни свои символы себе в задницу. Какой Общественный договор? С чем его кушают? Слушай меня. Есть только те, кто управляет, и те, кем управляют. Вот и весь твой Общественный договор. А все остальное только купля-продажа.

- Я поговорю с Дэйзи и вице-президентом, - засмеялся Кристиан. Кеннеди сделает все, что надо. Он знает, что в долгу перед вами.

Сочинением «Разговоры о множестве миров» Фонтенель раздвинул перед читателями рубежи вселенной, поддержал Коперника, Декарта. Его «История оракулов» обличает вещунов и гадателей древности, но нельзя не усмотреть в ней критики жрецов нынешних.

- Старикам никто ничего не должен, - проворчал Оракул. - А теперь давай поговорим о тебе. Ты завяз в трясине, мой мальчик.

Нападки он переносит, отшучиваясь.

- Что верно, то верно, - согласился Кристиан. - Но меня это не трогает.

– Мое счастье, что духовные дерутся между собой. А если они помирятся, все церкви падут.

- Тебе еще нет и пятидесяти, - задумчиво произнес Оракул, - и тебя это уже не трогает? Очень плохой признак. Обычно только невежественную молодежь ничего не трогает. Мне вот уже сто лет, а если бы я сказал, что меня ничего не трогает, это было бы слишком смело. Но ты, Кристиан, в слишком опасном возрасте, чтобы тебя ничего не трогало.

Сего вольнодумца, предтечу просветителей, как скажут о нем потомки, русский монарх приблизил к себе. Их видят вместе в экипаже. Фонтенель называет книги, полезные для России. Узнает, что в столице выполнен перевод Пуффендорфа.

Он выглядел по-настоящему рассерженным и наклонился вперед, чтобы выхватить сигару из руки Кристиана. А тот ощутил в этот момент такой прилив нежности к старику, что чуть не прослезился.

– Но ведь он отзывается о вашей стране в выражениях крайне нелестных.

- Это все Фрэнсис, - сказал он. - Я думаю, он хитрит со мной всю жизнь.

– Упреки в невежестве справедливы, – ответил Петр. – Нас и надо стыдить.

- Ага, - вымолвил Оракул, - это испытание детектором лжи, которое он прошел. Как они ее называют? Машина химического исследования мозга. Человек, придумавший такое название, просто гений.

Потом Куракин дополнил, – царь гневался на переводчика, который выбросил оскорбительное место. Приказано напечатать «Введение в гисторию…» полностью.

- Я не могу понять, как он прошел это испытание, - признался Кристиан.

Царя пригласили в оперу, на длиннейшую пятиактную «Гипермнестру». Фонтенель ужаснулся:

Оракул ответил ему с презрением, едва различимым, учитывая его возраст, умственные и физические возможности:

– Вы умрете со скуки.

- Выходит, теперь наша цивилизация располагает безотказным научным способом определять, говорит ли человек правду, и они думают, что смогут разгадать самую сложную загадку - виновен он или нет. Смех, да и только. Мужчины и женщины постоянно обманывают друг друга. Мне уже сто лет исполнилось, а я все еще не знаю, была ли моя жизнь правдой или ложью. Я действительно не знаю.

В зале было душно, простые парижане, допускаемые на верхние ярусы, шумели непочтительно. Петр потрудился за день, его клонило в сон.

Кристиан забрал свою сигару у Оракула и раскурил ее, в этом слабом кружке света лицо Оракула казалось музейной маской.

На сцене зычно ликовал царь Египта, победивший своего брата – царя Даная и захвативший не только страну, но и пятьдесят его дочерей-невест для пятидесяти своих сыновей. Все они мельтешили в длинных белых одеждах, неразличимые, и под стенания хора девы начали, по приказу отца, убивать юношей на свадебном пиру, и длилось избиение раздражающе долго. Гипермнестра пощадила красавца Ликея, соединилась с ним, чтобы породить Геракла и Персея, но этого Петр не увидел, так как высидел только три акта.

- Я допустил взрыв атомной бомбы, - отозвался Кристиан, - и несу за это ответственность. А когда я стану проходить испытание, я буду знать правду, и ее будет знать экзаменатор. Но я думал, что понимаю Кеннеди лучше, чем кто-либо другой. Я ясно прочел его мысль, чтобы я не допрашивал Грессе и Тиббота, и чтобы взрыв прошел. Так как же он прошел это испытание?

Зато к инженеру, к ученому, к механику – хоть на всю ночь… Фонтенеля радовало влечение царя к точным наукам.

- Мы имеем дело с хитростью вашего доктора Аннакконе - вот ответ на твой вопрос. Мозг Кеннеди отказался принять его вину, поэтому и компьютер объявил его невиновным. И он всегда будет невиновным даже в собственной душе. А теперь, раз ты планируешь на следующей неделе подвергнуться испытанию, позволь спросить: ты тоже сможешь обмануть машину? В конце концов, это только грех умолчания.

– Наше общество чурается сих предметов. Проще всего объявить излишним то, чего не разумеешь.

- Нет, - сказал Кристиан, - в отличие от Кеннеди я навсегда останусь виноватым.

Он ввел Петра под купол Академии. Физик Вариньон определял силу тяжести, движение и работу текучей воды, что важно для постройки шлюзов, каналов, гаваней. Химик Этьенн Жоффруа выяснял строение вещества и утверждал:

- Не унывай, - возразил Оракул. - Ты убил только десять или двадцать тысяч человек. Твоя единственная надежда отказаться от испытаний.

– Можно делать железо и другие металлы, разлагая и соединяя частицы, составляющие их.

- Я обещал Фрэнсису, - отозвался Кристиан, - и кроме того, если я откажусь, средства массовой информации уничтожат меня.

Мечта алхимиков, добывателей золота? Нет, Жоффруа отвергает магические их процедуры, только наука вручит человеку ключ к превращениям.

- Тогда какого черта ты согласился на испытание? - задал вопрос Оракул.

Географ Гийом Делиль демонстрирует свой атлас мира. Он исправил ошибки, накопившиеся за столетия, градусная сетка нанесена точно. Но вот очертания суши… Об азиатской части России, например, данные пока скудны.

- Я думал, Фрэнсис блефует, - ответил Кристиан. - Я надеялся, что он не допустит испытания и отступит, поэтому и настаивал, чтобы он подвергся испытанию первым.

Гость на глаз, по памяти указал погрешности, обещал помочь, прислать чертежи русских картографов. Фонтенель благодарил Петра. Царь заслужил почесть, редко выпадавшую венценосцам, – его избрали членом Академии.

Оракул выразил свое нетерпение тем, что включил моторчик кресла-каталки.

Добросердечный Фонтенель счел своим долгом увековечить мужей науки в «Похвальных словах», вошедших потом в два объемистых тома. О Петре говорится:

- Взгромоздись на статую свободы, - посоветовал он. - Ссылайся на права личности и свое человеческое достоинство. Только так ты можешь избежать испытания. Никто не хочет, чтобы эта дьявольская наука превратилась в правовой инструмент.

«Так как до сей поры не было примера, чтобы Академия восхваляла суверена, вступившего в число ее членов, мы обязаны уведомить, что мы рассматриваем покойного царя лишь в его качестве академика, но академика-правителя, императора, который утвердил науки и искусства в своих обширных владениях. Как военный, как победитель, он обращает к себе наш взгляд потому, что сделал искусство войны достоянием своих подданных».

- Конечно, - согласился Кристиан. - Мне придется так поступить, но Фрэнсис будет знать, что я виновен.

На какой-то парижской улице, на пути Петра случилось быть молодому драматургу Аруэ – будущему Вольтеру. Впечатление было мимолетным, – они не обменялись ни словом. Но оно не стерлось. Зародился интерес к личности Петра, а также и к его сопернику на исторической арене – Карлу Двенадцатому. Вольтер противопоставит их.

- Кристиан, - спросил его Оракул, - если при испытании тебя спросят, злодей ли ты, что ты ответишь со всей искренностью?

«Карл оставил лишь руины, Петр – государь-основатель на всех поприщах».

Кристиан рассмеялся от всей души.

Видя, как тянет Петра к людям ремесел и наук, Филипп Орлеанский ощутил укол ревности. Его лаборатория не хуже, чем в Академии… Сотрясая басом и грузным топотом хрупкое, звенящее стекло, регент показывал царю эксперименты. Комнату затемнили, фосфор на пальцах регента светился синеватыми огоньками.

- Я отвечу - нет, я не злодей, и пройду через испытание. Вот это действительно смешно. - Он благодарно дотронулся до плеча Оракула. - Я не забуду о приеме в честь вашего дня рождения.

– Видали мы, – сказал царь Куракину. – На Сухаревой башне. У Брюса. Помнишь?

Когда Кристиан Кли заявил президенту Фрэнсису Кеннеди и всем собравшимся членам президентского штаба, что не станет проходить мозговое испытание, они не удивились. Кли выразил убеждение, что это является вопиющим нарушением прав человека. Он пообещал, что если будет принят закон, который объявит такое испытание легальным, но не принудительным, он вновь добровольно выразит свою готовность подвергнуться ему.

Кристиан Кли убедился, что его отказ, по всей видимости, воспринят благожелательно. Приободрившись, он спросил Юджина Дэйзи об отложенном приеме по поводу дня рождения Оракула.

Филипп открыл гостю кладовую сокровищ французской короны. Царь смотрел из вежливости, потом признался, что в камнях не разбирается. Устроили для него травлю оленей, – равнодушен и к этому, охоту, оказывается, не любит. Пиры и увеселения, намеченные для него, посетил не все, принцы крови, например, так и не дождались его и весьма разобиделись.

- Чепуха, - буркнул Дэйзи. - Фрэнсису никогда не нравился этот старик. Может мы просто забудем о нем?

- Это будет глупо, - возразил Кристиан. - Ты и Кеннеди не любите его потому, что он член Сократова клуба. Бог мой, Юджин, неужели ты можешь злиться на человека, которому уже за сто?

Дантен, образцовый придворный, угодил царю. Пригласив к обеду, повесил в столовой портрет Екатерины.

- Оказывается, - улыбнулся ему Дэзи, - даже у такого крутого парня, как ты, есть уязвимое место. Когда бы ты хотел устроить этот прием?

– Учись, Мышелов! – кинул Петр. – Таков политес настоящий, с пониманием.

- Время поджимает, - сухо заметил Кристиан. - Ему все-таки уже сто.

- Договорились, - сказал Дэйзи. - После инаугурации.

Госпожа Ментенон, как ни противилась, от царя не укрылась. Должен он был увидеть некоронованную царицу Франции, подругу «короля-солнца». Петра провел в покои столетний ее придворный Фагон и, шаркая по гулким коридорам Сен-Сира, под сводами, уходившими во мрак, надоедливо расхваливал свое сочинение о лечебных свойствах хины.

За два дня до своей инаугурации президент Кеннеди, выступая с еженедельным обращением к нации, ошеломил страну тремя заявлениями.

– Надеюсь, – пошутил царь, – ваша книга не так длинна, как ваши объяснения.

Во-первых, он объявил, что условно освобождает Ябрила. Кеннеди сообщил, что народу очень важно знать, был ли Ябрил связан с взрывом атомной бомбы и покушением на президента. Он пояснил, что по закону ни Ябрила, ни Грессе, ни Тиббота нельзя заставить пройти испытание мозговым детектором лжи. Однако Ябрил, выслушав аргументы президента, согласился на испытание с условием, что если будет доказана его непричастность к этим двум преступлениям, то после пяти лет заключения в тюрьме его освободят.

Ментенон лежала в постели. Она сильно накрасилась. Занавески были раздвинуты.

Ябрил прошел испытание. Он не был связан ни с Грессе и Тибботом, ни с попыткой убийства президента.

– Вы больны? – спросил царь.

Во-вторых, Фрэнсис Кеннеди объявил, что после инаугурации он сделает все, что в его власти, чтобы созвать Конституционное собрание для усовершенствования конституции. Он ссылался на то, что Грессе и Тиббот после совершенного ими страшного преступления были освобождены из-за упущений в Билле о правах. Он хочет изменить конституцию таким образом, чтобы важные для общества вопросы решались не конгрессом или президентом, а референдумом.

– Фагон морит меня голодом, – пожаловалась она. – Не дает мне даже супа.

В-третьих, он с печалью в голосе сообщил, что ради успокоения страстей по поводу того, кто несет ответственность за взрыв атомной бомбы, генеральный прокурор Кристиан Кли покинет свой правительственный пост через месяц после инаугурации. Кеннеди напомнил своим слушателям, что сам он прошел испытание мозговым детектором лжи в связи с этим кризисом и может поручиться за невиновность Кли, однако, в интересах страны, чтобы Кли ушел в отставку. Теперь, после этих мер все противоречия будут разрешены. Кеннеди обещал предать Грессе и Тиббота новому суду. Если Конституционное собрание пересмотрит Билль о правах, эти преступники подвергнутся мозговому исследованию.

– Чем же вы больны?

– Старостью, – сухо ответила Ментенон. Титуловать царя она упрямо избегала.

Речь президента атаковали только средства массовой информации, контролируемые Сократовым клубом. Они подчеркивали слабость аргументов президента. Если Грессе и Тиббота можно принудительно заставить подвергнуться испытанию, то почему нельзя заставить Кристиана Кли? Отмечались и другие более серьезные моменты. Конституционное собрание никогда не собиралось с тех пор, как была выработана конституция, и созвать его - все равно, что открыть ящик Пандоры. Газеты и телевидение заявляли, что одна из предполагаемых поправок к конституции будет гласить, что президент может оставаться на своем посту более восьми лет.

– Увы, против этого нет лекарства, – посетовал Петр, наклонившись к ней.

Президенту Фрэнсису Кеннеди не так-то легко было подготовить все эти мероприятия, и уж совсем сложной задачей был созыв Конституционного собрания, но фундамент он заложил и теперь испытывал уверенность в успехе. Еще более трудным оказалось уговорить Ябрила согласиться на испытание мозга. Очень болезненным было объявить Кристиану Кли, человеку, которого он любил больше всех, что тот должен подать в отставку с поста генерального прокурора. Но самым трудным моментом для него оказалась внутренняя борьба с самим собой.

– Вы заставляете меня краснеть.

Созыв Конституционного собрания он готовил особенно тщательно. Это собрание необходимо, чтобы усилить его власть, дать ему в руки оружие, в котором он нуждался для осуществления своей мечты о будущем Америки.

Царь поднял брови, попрощался и быстро вышел. Так закончилась аудиенция, запечатленная мемуаристами дословно. Петр заходил потом в классы, желая знать, как и чему обучают в Сен-Сире благородных девиц. Ментенон не могла его сопровождать. Но, как сказал, хихикнув, Фагон, попечительница не перестала подбирать женихов для воспитанниц. Лежа, с пером в руке, составляет марьяжи.

Они с Кристианом так и планировали, чтобы Грессе и Тиббота освободили за недостаточностью улик. Поэтому было еще труднее убедить Кли подать в отставку. Но Кеннеди знал, что его оппоненты будут требовать, чтобы генеральный прокурор тоже прошел мозговое испытание, а если Кли перестанет быть членом правительства, Кеннеди сумеет предотвратить это.

Герцогиня де Берри принимала царя в Люксембургском дворце. Петр оценил обаяние хозяйки, веселую непринужденность и еще больше – живопись Рубенса в ее галерее.

Решение о Ябриле доставило Кеннеди больше всех неприятностей. Здесь требовалась особая хитрость. Во-первых, он должен убедить Ябрила добровольно согласиться пройти испытание, во-вторых, нужно оправдать свое решение в глазах американского общественного мнения. И наконец, надо перебороть себя и позволить Ябрилу избежать наказания. В конце концов, Фрэнсис Кеннеди нашел оправдание тем действиям, которые должен был предпринять.

Перед Куракиным веером шелков и бархатов развернулся парижский бомонд. С Гаагой не сравнить – фривольность в нарядах и разговорах. Корсажи не держат, прелесть вся на виду. Волосы резко оттянуты со лба, отчего женская особа смотрит дерзко. Соседка Куракина ковыряла рагу, рассеянно сыпала в него табак и тараторила:

Президент Фрэнсис Кеннеди пригласил Теодора Тэппи, директора Центрального разведывательного управления, для личной беседы в Желтую Овальную комнату. Он никого не допустил на эту встречу, так как не хотел, чтобы были свидетели или остались какие-нибудь записи.

– Вон та, в розовом, и та, в зеленом, – любовницы молодого Ришелье. Они стрелялись в Булонском лесу. Да, принц, вообразите – дуэль на пистолетах. Почему у де Нель такое закрытое платье? Да, у розовой… Царапнуло пулей…

Она жадно опускает пальцы в табакерку, умолкает, чтобы вобрать в ноздри черное зелье.

С Теодором Тэппи нужно было держаться осторожно. Этот человек прошел все ступени служебной лестницы, осуществлял руководство секретными операциями, прекрасно знал подноготную любого предательства. Он долго и упорно практиковался в искусстве предательства людей во имя блага своей страны. Его патриотизм не подлежал сомнению, однако это не значило, что он готов преступить запретную черту.

Кеннеди, не тратя времени на любезности и чаепитие, сразу же обратился к Тэппи:

– Ваш царь восхитителен, – слышит посол. – Какая из наших дам способна соблазнить его, как вы думаете, принц? Вы же знаете его вкусы. У нас держат пари…

- Тео, я хочу поговорить о проблеме, которую понимаем только мы с вами. И только мы с вами можем решить ее.

Танцуя с ней, московит вдыхает запахи табака и пота. Вымылась бы, а потом нарядилась в шелка… В баню бы ее, в российскую баню…

- Я сделаю все, что в моих силах, господин президент, - отозвался Тэппи, и Кеннеди заметил, как зловеще сверкнули его глаза. Тэппи учуял запах крови.

На празднике в загородном замке царю пообещали, что картины и скульптуры, приковавшие его взгляд, оживут. Свечи притушили, замок наполнился легко одетыми нимфами. Ночью, после разгульного пиршества, одна из них проскользнула к гостю в спальню.

- Все, о чем мы сейчас говорим, является в высшей степени секретным и относится к прерогативам власти, - продолжал Кеннеди. - Вы не должны никому говорить об этом, даже членам моего штаба.

– Париж вскружил голову московиту, – сказал регенту аббат Дюбуа, очень довольный.

Тут Тэппи понял, что предмет разговора исключительно деликатный, поскольку обычно Кеннеди посвящал свой штаб во все дела.

- Речь идет о Ябриле. Я уверен, - Кеннеди улыбнулся, - что вы все уже продумали. Ябрила будут судить, что вызовет некоторое возмущение Америки. Его признают виновным и осудят на пожизненное заключение. Начнутся террористические акты с захватом важных персон заложниками, и единственным требованием будет освобождение Ябрила. К тому времени я уже не буду президентом, так что Ябрил выйдет на свободу. Выйдет достаточно опасным человеком.

15

Кеннеди уловил скептицизм в глазах Тэппи, слишком искушенного в обмане. Его лицо утратило всякое выражение, взгляд стал безжизненным, а губы словно потеряли свою форму. Никаких мыслей на этом лице прочитать было нельзя.

В отеле Ледигьер житье подчинено привычкам Петра, – встает он с рассветом, даже после приема. Одного только духовника не поднимает шумное царское пробужденье, – спит с похмелья до полудня. А Куракин хоть и не слышит за три стены голос звездного брата, но чует, словно в бок толкает кто-то. Сон при царской особе у Мышелова, у спальника, сторожкий.

И вдруг Тэппи улыбнулся:

В ранний час к отелю подходит Сен-Поль, одетый разносчиком. Цидулу от него принимает Огарков.

- Вы должны увидеть служебную записку, которую представил мне начальник контрразведки. Он пишет абсолютно то же самое, что вы сказали.

– Аббат Дюбуа радуется, – сообщил царю Куракин. – Говорит, Париж опутал русского медведя. Скифы, дескать, кроме своих трущоб да матросских притонов в Голландии ничего не видели, – теперь от французских приятностей обалдели. И царь тоже… Не пора ли нам атаковать, государь?

- Как же нам предотвратить это? - спросил Кеннеди. Однако вопрос был риторический, и Тэппи на него не стал отвечать. - Мы не можем разрешить один вопрос. Связан ли Ябрил с Грессе и Тибботом? И представляет ли еще эта связь атомную угрозу? Я буду с вами откровенен. Мы знаем, что они не связаны, и должны заставить всех поверить в это.

– Обожди! Сегодня у венгра обедаем.

- Я вас не понял, господин президент, - прервал его Тэппи.

– Вчера опять Книпхаузен наседал на меня… Скорей, скорей союз с Францией! Мы, говорит, со всеми переругались. Беда, если его царское величество нас бросит.

Кеннеди решил, что подходящий момент настал.

Пруссака, видимо, обеспокоили прожекты Герца, – боится сепаратного мира царя со шведами. Куракин успокаивал:

- Я уговорю Ябрила согласиться пройти испытание. Он знает, что если предстанет перед судом, то наверняка будет осужден. Я скажу ему следующее: \"Соглашайтесь на исследование мозга. Если испытание покажет, что вы не связаны с Грессе и Тибботом или с покушением на убийство, вас осудят только на пять лет тюрьмы, после чего вы выйдете на свободу\". Его адвокаты будут счастливы такой сделке, а Ябрил станет думать: \"Я знаю, что смогу пройти испытание, так почему же не согласиться на него? Всего пять лет тюрьмы, а за это время мои друзья могут меня вызволить\". Он согласится.

– Не бросим. Царь пока занят. Отчего бы вам не пойти к нему?

– Куда?

В первый раз за все время их совместной работы Кеннеди увидел, что Тэппи смотри на него понимающими глазами оппонента. Он знал, Тэппи заглядывает далеко вперед, но не был уверен, что в нужном направлении.

– Его величество днем посетит собор Нотр-Дам. Будет обозревать Париж с башни.

Тэппи заговорил, и его слова были не столько предложением, сколько зондированием почвы.

– Ох! – толстяк схватился за сердце. – Туда я не полезу.

- Значит, Ябрил выйдет на свободу через пять лет? Это не дело. Как относится к этому Кристиан? Он всегда оказывался на высоте, когда мы вместе работали в Оперативном управлении. Он что-нибудь предпринимает?

– А вечером, – сказал Куракин, – его величество обедает у князя Ракоци.

Кеннеди слегка разочарованно вздохнул. Он надеялся, что Тэппи, заглянув чуть дальше, поможет ему. А теперь он в трудном положении, а ведь это еще только начало разговора. Он медленно произнес:

Секрета в том нет, Сен-Поль обещал разнести новость. Цесарцам надо знать непременно, пускай мотают на ус. Потревожить их полезно.

- Кристиан ничего не предпринимает, он подает в отставку. Все должны сделать вы и я, потому что только мы можем ясно оценить ситуацию. А теперь слушайте меня внимательно. Следует доказать, что нет никакой связи между теми двумя парнями и Ябрилом. Народ должен знать это, он нуждается в успокоении. Кроме того, некоторым образом это ослабит давление на Кристиана. Но так будет только в том случае, если Ябрил пройдет испытание и докажет, что не связан с взрывом бомбы. Допустим, мы это проделаем. Но останется главная проблема: когда Ябрил выйдет на свободу, он все еще будет опасен. Вот чего мы не можем допустить.

Веселья за столом не было. Скрипачи-цыгане бередили душу, но Ракоци не оттого впадал в печаль. Поражение обрекло венгра на скитания, – теперь обращает взоры на султана.

На этот раз Тэппи понял задачу и согласился с президентом. Теперь он смотрел на Кеннеди, как слуга на своего хозяина, требующего от него услугу, которая свяжет их навеки.

– До конца лета уеду отсюда. Положение мое заставляет делать стрелы из любого дерева.

- Я полагаю, что не получу никаких письменных указаний, - сказал Тэппи.

Французская пословица была произнесена с горечью, но без упрека. Однако обед прошел натянуто.

Вечером – снова на плезиры. А вставать царь понуждает рано. Борис едва жив, держится на ногах лишь силой ободряющих декохтов.

- Нет, - ответил Кеннеди. - Я намерен дать вам инструкции непосредственно сейчас.

Поначалу в отеле Ледигьер завтрак подавали по парижскому обычаю, в постель. Царю не понравилось. Для чего это? Каждый в своем углу чавкает, будто собака.

Все качалось перед глазами Бориса – звездный брат, запустивший пятерню в миску с кислой капустой, розовое лицо Шафирова, блюдо с жареными фазанами. Их почти не тронули. Голова Бориса клонилась к скатерти.

- Если так, - произнес Теодор Тэппи, - то будьте максимально точны, господин президент.

– Ох, муки адские! – простонал, ущипнув себя. – Хороводимся мы тут, хороводимся…

Шафиров покосился на царя с опаской. Но Петр фыркнул, снова погрузил пальцы в миску.

Кеннеди улыбнулся тому, как хладнокровно отреагировал Тэппи.

– На-ко, Мышелов! Освежись!

Угостил по-царски. Еще немного – задушил бы, забивая в рот огромную щепоть.

- Доктор Аннакконе никогда не сделает этого, - подчеркнул он. - Год назад мне самому и в голову не пришло бы сделать такое.

– Князю грех жаловаться, – сказал Шафиров. – Вчера затмил собой всех кавалеров. Герцогша Ришелье…

– Тьфу! – обозлился Борис. – Привязалась… Вынь ей да положь русского повара. Вишь, испанский есть у нее, немецкий тоже… Подари ей, государь, да уедем отсюда!

- Понимаю, господин президент, - отозвался Тэппи.

Мямлил не прожевав, упрямо, впал в отчаянность и дельных слов не находил. Шафиров вмешался рассудительно:

– Еще не сделаны визиты к принцам крови. Зело обижаются на нас.

Кеннеди понимал, что медлить нельзя.

– Плевать, – бросил царь. – Всем не угодишь. Ты как мыслишь, Бориска?

- После того, как Ябрил согласится на испытание, я передам его в медицинский отдел ЦРУ. Испытание будет проводить ваша медицинская команда.

– Не к чему визитовать. Дюбуа того и ждет… Сен-Поль, коришпондент мой, говорит – принцы суть лютые противники регента, как и де Мэн.

В глазах Тэппи не было морального осуждения, только сомнение в возможности исполнения.

Принесли шоколад. Петр, не любивший сладкого, отказался. Шафиров нежил японскую чашечку в мягкой ладони.

- Мы ведем речь не об убийстве, - нетерпеливо пояснил Кеннеди. - Я не так глуп и не на столько аморален. И если бы я хотел этого, то говорил бы с Кристианом.

– Дознаться бы, – начал он, – из чего мастерят дивное сие вещество – фарфор.

Тэппи ждал, а Кеннеди готовился произнести роковые слова.

- Я клянусь, - заявил он, - что прошу об этом во имя защиты нашей страны. Когда Ябрил после пяти лет тюрьмы выйдет на свободу, он должен быть безвреден. Я хочу, чтобы ваша медицинская команда при проведении испытания дошла до крайней черты, когда по словам доктора Аннакконе, возникают побочные явления, например, полностью утрачивается память. А человек без памяти, без веры и убеждений безопасен и ведет мирную жизнь.

Ох, миротворец! Борис не дал утишить спор.

Кеннеди посмотрел на Тэппи и поймал взгляд хищника, распознавшего в животном другой породы жестокость, равную своей собственности.

- Можете ли вы собрать команду, которая сделает это? - спросил Кеннеди.

– Кровь у принцев дурная. То не политика – свара мелкая. Обиды некоторых фамилий. Сен-Поль говорит, согласия у них меж собой нет. Дело нам делать всяко с регентом. Да не мешкать… Книпхаузен на пятки наступает.

- Я объясню им ситуацию, - ответил Тэппи. - Они бы никогда не согласились, если бы не были преданы своей стране. А после пяти лет тюрьмы мы просто объявим, что мозг Ябрила разрушился. Может, мы его даже освободим досрочно.

– Не мешкать? – отозвался Петр. – Мыслишь, хватит, нагляделись на нас французы? Коришпонденты твои как разумеют? А то – начнем сеять, не распахавши. Что проку!

- Конечно, - согласился Кеннеди.

– Меня Сен-Симон опять зовет откушать. Приватно… Дозволь – схожу! Через него многое явно.

Поздно вечером Кристиан Кли доставил Ябрила в квартиру Фрэнсиса Кеннеди. И опять эта встреча была короткой и деловой, без жестов гостеприимства. Кеннеди сразу заговорил по существу и изложил свое предложение.

– Сходи! – кивнул Петр. – Со мной знаешь как… Онёры да комплименты.

Ябрил молчал, недоверчиво поглядывая.

Встреча состоялась в тот же день. Гостиная графа, окнами на Сену, на громаду собора Нотр-Дам, блещет хрусталем светильников, стеклом поставцов с фарфором, заставлена пестрой, легкой мебелью на тонких, выгнутых ножках. Чем-то напоминают верткого, тонконогого хозяина эти креслица, стульчики, табуретки. Сен-Симон словно и не коснулся кресла – само подкатило по скользкому полу.

- Я вижу, - сказал Кеннеди, - что у вас сомнения.

– Прошу, располагайтесь! Верхнее можете скинуть. Давайте без чинов! О ля-ля, Париж летом невыносим! Я прогнал жену в деревню, сижу ради царя. И не только я…

Кеннеди во что бы то ни стало хотел добиться задуманного. Он вспомнил, как Ябрил обаял его дочь Терезу, прежде чем приставить пистолет к ее шее. Подобное обаяние на Ябрила не подействует.

– Понимаю, – усмехнулся посол. – Сенсация невиданная, русские варвары.

Кеннеди может убедить этого человека, лишь заставив его поверить, что он действует в соответствии со своей суровой моралью.

– Нет-нет! – и граф плавно всплеснул щуплыми ручками, напомнив Борису танцовщицу в королевском театре. – Даже Юкселль, осторожный Юкселль… Его трясло от страха, но теперь он оправился, слава богу!

- Я иду на это ради того, чтобы вытравить страх из мозгов граждан моей страны, - сказал Кеннеди. - Это моя главная задача. Мне бы доставило удовольствие, если бы вы остались за решеткой до конца ваших дней, но я делаю это предложение, исходя из чувства долга.

Оба в сорочках, притомленные духотой. Закатали рукава, опушенные кружевом. Локти – на холодок наборного стола. Потягивают терпкое вино – для аппетита.

- Тогда почему вы тратите столько усилий, чтобы убедить меня? спросил Ябрил.

– Фонтенель восхищен вашим царем. Я редко слышал подобные дифирамбы. Такие суверены, как царь, надежда не одной лишь России, но всей Европы. Ее будущее… В России правит просвещение. Сердечно рад за вас, мой принц.

- Потому что не в моем характере делать что-то ради проформы, объяснил Кеннеди. Как он заметил, Ябрил поверил, что он человек морали, и ему можно доверять в границах этой морали. Фрэнсис Кеннеди вновь вызвал в памяти образ Терезы и ее веру в доброту Ябрила, и сказал. - Вас возмутило предположение, что ваши люди устроили взрыв атомной бомбы. Теперь у вас есть возможность реабилитировать себя и своих товарищей. Почему же не использовать такой шанс? Или вы боитесь, что не выдержите испытания?

– Пока что Марс препятствует музам, – вздохнул Борис. – Покончить бы войну, сломить упорство шведов.

Ябрил посмотрел в глаза Кеннеди.

– Нелепое упорство! – воскликнул граф, вскидывая руки, будто пытаясь взлететь к расписному потолку, к порхающим в синеве небожителям.

- Я не верю, что вы можете простить меня, - сказал он.

На столе цветной мозаикой выложены карты. Четыре туза… Притягивают снежной белизной. Борис передвинул локоть, прижал туза крестей. На кого он-то ставит, проворный графчик? Карты завел себе добрые.

- А я и не прощаю вас, - вздохнул Кеннеди, - хотя понимаю мотивы ваших поступков. Вы считали, что помогаете вашей стране. Я сейчас поступаю точно так же и делаю это в пределах моей власти. Мы разные люди, я не могу делать то, что делаете вы, а вы - не обижайтесь - не можете сделать то, что делаю я сейчас. Отпустить вас на свободу.

– Вы жили в Италии?

– Заметно? – спросил Борис.

Президент видел, что почти убедил Ябрила, и продолжал уговаривать его, используя свой ум, свое обаяние, свою внешность честного человека. Он выступал перед Ябрилом в разных обличьях, прежде чем выложился весь и понял, что добился, в конце концов, успеха, когда увидел на лице Ябрила улыбку, выражавшую жалость и презрение. Тогда он убедился, что завоевал доверие Ябрила.

– Да. Вас выдает твердость произношения. В нос, как мы, – не получается? Попробуйте!

Через четыре дня, после того как Ябрил прошел медицинское исследование и был переведен обратно в тюрьму ФБР, его навестили два человека. Это были Фрэнсис Кеннеди и Кристиан Кли.

Хохоча, начал задавать экзерсисы. Похвалил ученика. Потом сказал, что принц чересчур церемонится на вечерах, – ныне модно ввертывать уличную брань. Нет, дамы не краснеют. Преподал тут же несколько словечек. И, с ходу переменив сюжет, пальнул вопросом:

Ябрил держался совершенно непринужденно и раскованно.

– Вы целовали ногу папе?

Все трое в течение часа мирно пили чай и ели маленькие сандвичи. Кеннеди следил за Ябрилом, выражение лица которого изменилось. Оно стало мягким, в глазах появилась грусть. Ябрил мало говорил, но внимательно разглядывал Кеннеди. Кеннеди и Кли словно пытались разгадать некую тайну.

– Пришлось.

Он выглядел умиротворенным и излучал такую чистоту души, что Кеннеди не в силах был смотреть на него и в конце концов ушел.

– Церковь требовательна. Высшая добродетель – послушание. Кстати, царь возбудил надежды у наших духовных, после диспута в Сорбонне. Возможно ли сблизить религии? Это было бы вам полезно.

Решение по поводу Кристиана Кли было очень болезненным для Фрэнсиса Кеннеди, а для Кристиана оно оказалось совершенно неожиданным. Кеннеди пригласил его в Желтую комнату для частной беседы, при которой не присутствовал даже Юджин Дэйзи.

– Царь ничего не обещал. Согласитесь, граф…

Президент начал разговор совершенно спокойно:

– Без титулов, прошу вас!

- Кристиан, ты всегда был самым близким мне человеком, не считая моей семьи. Я думаю, мы знаем друг друга лучше, чем кто бы то ни был. Поэтому надеюсь, ты поймешь, что я должен просить тебя подать в отставку после моей инаугурации.

– Я был знаком с одним ученым иезуитом. Он писал сочинение о могуществе духовном. Рим ищет господства над умами. Мы не маленькие. На что нам римская указка?

Кли смотрел на его красивое лицо, озаренное легкой улыбкой. Он не мог поверить, что Кеннеди выгоняет его безо всякого объяснения и спокойно произнес:

Ручки графа реяли в воздухе, умоляли:

- Я знаю, что иногда задевал за углы, но моей конечной целью всегда было уберечь тебя от любой беды.

– Боже вас сохрани! Сочувствую всецело. Правда, мы не столь послушны папе, как может показаться.

- Ты выполнял свою работу превосходно, - сказал Кеннеди. Я никогда не выдвинул бы свою кандидатуру в президенты, если бы ты не обещал обеспечить мою безопасность. Но теперь я ничего больше не боюсь. Я помню, как корчился от страха в былые времена, а сейчас у меня нет такого чувства.

Беседа продолжалась и за обедом, оживленная и весьма для дипломата полезная. Ведь общее мнение насчет Сен-Симона таково – глас его есть глас высшего парижского света.

- Тогда почему ты меня увольняешь? - спросил Кристиан.

– Париж нам благоприятен, – сообщил Куракин царю. – Маршал Юкселль и иные влиятельные особы для конференции с вами, по всему видать, готовы. Также и Академия к твоему величеству расположена искренне. И в купечестве и на фабрике гобеленов… Чают большого профита.

Его слегка подташнивало, он не ожидал такого удара от своего друга, от человека, которого он обожал больше чем кого либо другого на этом свете.

– А я что твердил тебе, Мышелов? Не зря неделю истратили, не зря. Как итальянцы говорят?

Кеннеди грустно улыбнулся.

– Кто выигрывает время, выигрывает жизнь.

- Все дело в атомной бомбе. Я понимаю, ты сделал это ради меня, но все равно не могу смириться.

– То-то же! Ну, нагляделись французы, пора, значит, сбор трубить.

- Ты хотел, чтобы я сделал это, - сказал Кристиан Кли.

Борис встрепенулся. Наконец-то! Но звездный брат тотчас охладил:

Теперь пришел черед Кеннеди удивиться. Он воскликнул:

– Обожди! На Монетный двор еще разок надо бы… Больно хороша машина. Чик – и получай! Может, она и на другую работу годится. Смекнуть надо…

- Крис, ты знаешь меня почти тридцать лет. Когда это я был настолько аморален? Ты всегда говорил, что ценишь мою честность. Как же ты мог подумать, что я ждал от тебя такого ужасного поступка?

А Сен-Симон стремительно, мелким бисерным почерком заносил в дневник встречу с Куракиным.

- И мы по-прежнему останемся друзьями? - усмехнулся Кристиан Кли.

«…Высокий, хорошо сложенный мужчина, сознающий свое высокое происхождение и притом обладающий большим умом, тонким обхождением и образованностью. Он достаточно свободно говорит по-французски и на других языках, он много путешествовал, служил в войсках, потом выполнял различные миссии».

- Конечно, - ответил Кеннеди.

Но Кристиан уже знал, что они с Кеннеди уже никогда не будут друзьями.

Оракул вызвал к себе членов Сократова клуба, и как они ни были богаты и могущественны, никто не рискнул отказаться. Кроме того, данное приглашение вселяло надежду, что старик может разрешить их проблему, касающуюся Фрэнсиса Кеннеди.

16

Оракул принимал их в своей огромной жилой комнате и, несмотря на возраст, был очень оживлен. Его движения казались более энергичными, кресло-каталка с моторчиком то и дело сновала между гостями, он крепко пожимал им руки, при этом глаза его блестели. Это оживление, столь неуместное для такого старика, производило впечатление на присутствующих, потому что он был самым богатым среди всех и имел свою долю в каждой из их империй.

Девять дней минуло после приезда царя. В Пале-Рояле подумывали, а что, если прав был камер-юнкер де Либуа, принимавший посольство на границе! Пожаловали из простого любопытства…

И вдруг – приглашение от Шафирова, приглашение настоятельное. Московиты хотят говорить о деле, обсудить интерес обоюдный. И без проволочек, завтра же.

Джордж Гринвелл завидовал столетнему старику, который был так бодр. Гринвелл, в свои восемьдесят, обладая хорошим здоровьем, гадал, сможет ли достичь такого благословенного долголетия. Сколько еще радостей в жизни, думал Гринвелл, но надо быть осторожным.

В Пале-Рояле удивление, растерянность. Но неудобно ответить, что парижский двор не подготовлен.