Он всегда посылал им подарки на дни рождений, всегда брал их к себе на лето. И время от времени заходил, чтобы взять их в театр, или в ресторан, или на стадион. Но сейчас, похоже, он вовсе не был встревожен болезнью своего ребенка, и это меня удивило. Он понял, о чем я думаю.

— У парня всего лишь высокая температура, что-то типа респираторного заболевания. Пока ты там ухаживал за Венди, я звонил в больницу, они сказали, что ничего серьезного. Потом я позвонил своему врачу, он заберет парня оттуда и положит в частную больницу. Так что все в порядке.

— Вы хотите, чтобы я тут побыл? — спросил я.

Осано отрицательно покачал головой.

— Мне надо съездить к сыну в больницу, и кроме того позаботиться об остальных детях, раз уж я на время разлучил их с мамашей. Но эта сучка, она уже завтра будет на ногах!

Прежде чем уйти, я задал Осано один вопрос.

— Когда вы выбрасывали ее из окна, вы помнили, что лететь ей придется всего лишь два этажа?

Он усмехнулся.

— Конечно, — ответил он. — Да я и подумать не мог, что она улетит так далеко. Говорю тебе, она ведьма.

На следующий день во всех Нью-йоркских газетах на первой странице появились статьи об инциденте. Для такого отношения Осано все же был достаточно известен. По крайней мере, Осано не оказался за решеткой, потому что Венди не стала подавать в суд. Она сказала, что, вероятно, споткнулась и вылетела через окно. Но это было уже на следующий день и положения это не исправило. Осано вежливо попросили отказаться от своей должности редактора обозрения, и вместе с ним ушел и я. Один фельетонист зубоскалил, что, мол, если бы Осано получил Нобелевскую премию, то стал бы первым ее лауреатом, выбросившим свою жену из окна. Хотя на самом деле всем было абсолютно ясно, что эта маленькая комедия свела все шансы Осано получить премию к нулю. Кто же даст серьезную респектабельную Нобелевскую премию такому отвратительному типу как Осано? Да и сам Осано не слишком помог делу, опубликовав спустя некоторое время сатирическую статью о десяти лучших способах отделаться от своей жены.

Но на данный момент у нас обоих были проблемы. Мне придется зарабатывать на жизнь лишь заказными статьями, ведь теперь у меня не было постоянной работы. Осано нужно было на какое-то время залечь на дно, там, где газетчики не смогли бы его отловить. Осано я мог помочь. Я позвонил Калли в Лас-Вегас и объяснил ситуацию. Не мог бы он спрятать Осано в Занаду на пару недель? Я знал, что искать его там никому не придет в голову. Осано не возражал. В Лас-Вегасе он ни разу не был.

Глава 26

Теперь, когда Осано схоронился в Вегасе, требовалось решить мою другую проблему. Работы теперь у меня не было, поэтому я набрал столько заказов на статьи, сколько сумел. Я писал книжные рецензии для журнала «Тайм», для «Нью-Йорк Таймс», и еще мне дал кое-какую работу новый редактор обозрения. Но это все было очень ненадежно: я никогда не знал заранее, сколько я получу к какому-то определенному сроку. Из-за этого я решил всерьез заняться своим романом в надежде, что он принесет хорошие деньги. На протяжении следующих двух лет жизнь моя была очень простой. В своей рабочей комнате я проводил от двенадцати до четырнадцати часов ежедневно. Ходил вместе с женой в супермаркет. Летом и по воскресеньям я брал детей на Джонс Бич, чтобы Валери могла отдохнуть. Иногда, ближе к полуночи я принимал тонизирующие таблетки, чтобы не заснуть, и продолжал работать до трех-четырех утра.

За это время я несколько раз выбирался пообедать в Нью-Йорке с Эдди Лансером. Теперь Эдди в основном писал сценарии для Голливуда, и было ясно, что идея писать романы оставлена им навсегда. Ему нравилась такая жизнь: женщины, легкие деньги и он клялся, что больше не станет писать романов. По четырем из его киносценариев поставлены удачные фильмы, наделавшие много шуму, и спрос на него был большой. Как-то раз он предложил, чтобы я работал вместе с ним, но для этого нужно было ехать в Голливуд, и я отказался. Я не мог представить себя пишущим для кинобизнеса. Потому что, несмотря на забавные истории, которые мне рассказывал Эдди, мне абсолютно ясно было то, что писать для кино — штука неинтересная Ты переставал быть художником. А просто перелиновывал мысли каких-то других людей.

За эти два года с Осано мы встречались примерно раз в месяц. В Вегасе тогда он побыл всего неделю, а потом исчез. Калли мне позвонил и пожаловался, что Осано мало того, что сбежал, а еще и увез с собой его самую лучшую девушку, по имени Чарли Браун. Калли не был зол на него. Он просто очень сильно удивился. По словам Калли, девушка эта, очень красивая, под его руководством зарабатывала в Вегасе отличные бабки, и ей там обалденно нравилось, и она все это бросила и уехала с писателем, старым и толстым, у которого не только брюхо как у пивной бочки, но и сам он, наверное, самый чокнутый парень, каких он, Калли, только встречал.

Калли я ответил, чтобы записал за мной и этот должок, и что, если в Нью-Йорке я встречу Осано вместе с этой девушкой, то куплю ей билет на самолет до Вегаса.

— Просто скажи ей, чтоб связалась со мной, — попросил Калли. — Скажи, что я скучаю без нее, что люблю ее, скажи что угодно. Мне очень нужно, чтобы она вернулась. Эта девчонка здесь, в Вегасе, стоит целое состояние.

— Ладно, — сказал я.

Но когда мы обедали вместе с Осано в Нью-Йорке, он всегда был один и не производил впечатление человека, к которому надолго могла бы привязаться молодая красивая девчонка, имеющая такие замечательные, по описанию Калли, качества.

Забавно бывает, когда узнаешь о чьем-нибудь успехе, чьей-нибудь славе. Эта слава, она как метеор, вдруг возникает как бы ниоткуда. Но то, как это случилось со мной, произошло совершенно банально.

Ведя жизнь затворника в течение двух лет, наконец я закончил свою книгу, принес ее в издательство и забыл о ней. Спустя месяц мой редактор позвонил мне и сказал, что они продали книгу издательству и ее будут издавать второй раз в мягкой обложке. Продали за полмиллиона долларов. Я обалдел. Я просто не знал, что на это сказать. Мой редактор, мой литагент, Осано, Калли — все они предупреждали меня, что публике не понравится книга о похищении ребенка, главным героем которой является похититель. Редактору я сказал, что дико удивлен, на что тот ответил:

— Вы написали настолько отличную вещь, что это не имеет никакого значения.

Когда вечером я рассказал Валери о том, что произошло, она прореагировала тоже без удивления. Просто сказала спокойно:

— Теперь мы сможем купить более просторный дом. Дети взрослеют, им нужно больше места.

А дальше жизнь потекла абсолютно как прежде, только Валери нашла дом в десяти минутах езды от ее родителей, и мы купили его и переехали.

К этому времени роман уже издали. Он попал во все списки бестселлеров по всей стране. Раскупался роман очень хорошо, однако этот факт никаким видимым образом не изменил моей жизни. Размышляя об этом, я понял, что это потому, что всех моих друзей можно было пересчитать по пальцам. Это Калли, Осано, Эдди Лансер, и все. Брат мой, Арти, конечно, стал дико гордиться мной, и все хотел организовать большую вечеринку, пока я не сказал ему, что организовать-то он может, только я на нее не приду. Но что меня действительно тронуло, так это рецензия на книгу, написанная Осано, на первой странице литературного обозрения. Осано хвалил меня по делу, и критиковал по делу. И, как это ему свойственно, оценил книгу гораздо выше, чем она того заслуживала: ведь я был его другом. Под конец, понятное дело, он пошел писать о себе самом и своей будущей книге.

Я звонил ему домой, но никто не подходил. Тогда я написал ему письмо, и получил письмо в ответ. Мы встретились, чтобы вместе пообедать в городе. Выглядел он ужасно, но с ним была потрясная молоденькая блондинка, которая говорила мало, а ела много, больше, чем мы с Осано вместе взятые. Представил он ее как «Чарли Браун», и я понял, что это как раз и есть девушка Калли, но передавать ничего от Калли я ей не стал. С какой стати я буду обижать Осано?

Был один забавный случай, который мне здорово запомнился. Я сказал Валери, чтобы она поехала по магазинам и купила себе что-нибудь из одежды, все, что ей понравится, а я пока побуду с детьми дома. Она поехала, прихватив с собой несколько подруг, и вернулась, нагруженная пакетами и свертками.

Я в это время пытался работать над новой книгой, но дело двигалось с трудом, так что она решила продемонстрировать свои покупки. Развернув пакет, она достала желтое платье.

— Оно стоит девяносто долларов, — сказала она. — Представляешь, девяносто долларов за летнее платьице?

— Смотрится прекрасно, — послушно сказал я.

Она держала его, приложив ворот к шее.

— Ты знаешь, я все никак не могла понять, какое мне больше нравится — зеленое или желтое. Потом решила, что все-таки желтое. По-моему, мне больше идет желтое, как тебе кажется?

Я рассмеялся.

— Милая, а тебе не пришло в голову, что ты могла бы купить и то, и другое?

Секунду она смотрела на меня ошарашенно, а потом тоже засмеялась. И я сказал ей:

— Можешь купить себе и желтое, и зеленое, и голубое, и красное.

Мы смотрели друг на друга и улыбались, и только сейчас, видимо, поняли, что живем уже какой-то новой жизнью. Но в целом я обнаружил, что успех — вовсе не такая занятная и приносящая удовлетворение вещь, какой представлялась. И я, как обычно это делал, стал читать об этом вопросе и обнаружил, что мой случай вещь не такая уж необычная, и что довольно многие, всю жизнь стремившиеся на вершину профессионального успеха и, наконец, добившиеся его, буквально сразу же праздновали его тем, что бросались со своей верхотуры вниз головой.

Была зима, и я решил, что мы устроим себе отпуск и всей семьей поедем в Пуэрто-Рико. Впервые за все время, что мы с Валери были женаты, мы сможем позволить себе куда-то уехать. Мои дети даже ни разу не были в летнем лагере.

Это было здорово — мы купались, наслаждались солнцем, незнакомой едой и чужими улицами. Утром покинув холодный зимний Нью-Йорк, уже днем мы попали в жаркое лето, подставляли с восторгом свои лица пьянящему бризу. Вечером я повел Валери в казино при отеле, а дети тем временем послушно дожидались нас, сидя в огромных креслах в холле. Чуть не каждые четверть часа Валери бегала смотреть, как там дети, а потом она взяла их и отвела в наш номер из нескольких комнат, а я остался играть, и играл до четырех утра. Теперь, разбогатев, я, понятное дело, стал везучим, и выиграл несколько тысяч долларов. Забавно, что эти деньги доставили мне гораздо больше удовольствия, чем моя успешная книга и те огромные суммы, которые она уже успела принести.

Когда мы вернулись домой, меня ждал еще один, гораздо больший сюрприз. Киностудия «Маломар Филмз», оказалось, за сто тысяч долларов готова приобрести права на мою книгу, и еще пятьдесят тысяч плюс расходы предлагала мне за то, чтобы я приехал в Голливуд писать киносценарий.

Я обсудил это предложение с Валери. Вообще-то я не хотел заниматься киносценариями. И я сказал ей, что права на книгу я продам, но от предложения писать сценарий откажусь. Мне казалось, что это должно ее удовлетворить. Но она сказала:

— Думаю, для тебя было бы неплохо поехать туда. Наверное будет неплохо, если ты встретишься с новыми людьми, узнаешь новых людей. Знаешь, я иногда переживаю за тебя, ведь ты такой одиночка.

— Мы могли бы поехать все вместе, — предложил я.

— Нет, — сказала Валери. — Мне здесь хорошо с моей семьей, и мы ведь не можем забрать детей из школы, да и я не хочу, чтобы они росли в Калифорнии.

Как и все нью-йоркцы, Валери считала Калифорнию экзотическим местом Соединенных Штатов, где кишмя кишели наркоманы, наемные убийцы и чокнутые проповедники, готовые застрелить католика на месте.

— Срок контракта — шесть месяцев, — сказал я. — Но я мог бы месяц поработать, а потом ездить туда и обратно.

— Мысль отличная, — сказала Валери. — И потом, сказать по правде, мы могли бы отдохнуть друг от друга.

Это меня, надо признать, удивило.

— Но мне не нужно отдыхать.

— Зато мне нужно отдохнуть от тебя. Это очень нервирует, когда мужчина все время находится дома. Любую женщину спроси. Это просто-напросто не дает мне нормально заниматься хозяйством. Раньше я ничего тебе не говорила, потому что ты не мог себе позволить рабочий кабинет где-нибудь в другом месте, но теперь можешь, и мне бы не хотелось, чтобы ты продолжал работать дома. Снимешь какую-нибудь квартиру и будешь по утрам туда ездить, а вечером возвращаться. Я уверена, что работа пойдет лучше.

До сих пор не знаю, почему после этих ее слов я почувствовал себя таким оскорбленным. Мне доставляло радость то, что я работаю дома, и я думал, что и ей это нравится, и мне было очень обидно, что это не так. Наверное, как раз из-за этого я и принял решение, что все же займусь сценарием. Чисто детская реакция, конечно. Не хочет, чтобы я был дома, ладно, я уеду, и посмотрим, как ей это понравится. Я считал в то время, что Голливуд — замечательное место, когда читаешь о нем, но мне не хотелось даже побывать там.

Я понимал, что какая-то часть моей жизни закончилась. В одной из своих статей Осано когда-то написал: «Все романисты, и хорошие, и плохие — герои. Они сражаются в одиночку, они должны иметь веру святых. И гораздо чаще они оказываются побежденными, нежели победителями, и этот подлый мир не проявляет к ним милости. Порою сила покидает их (именно поэтому в большинстве романов есть слабые места, служащие, мишенью для атак). Но жизненные неприятности, болезни детей, предательство друзей, неверность жен — все это они должны отбросить. Презрев свои раны, они продолжают сражаться, призывая чудо для придания им новых сил».

И хоть его напыщенный слог был чужд мне, я и вправду чувствовал себя дезертиром из этой компании героев. И плевать, если это всего лишь сентиментальность, типичная для любого писателя.

Книга 5

Глава 27

Киностудия «Маломар Филмз», хотя и являлась филиалом «Три-Калчер Студиоз» Моузеса Уортберга, имела, однако, вполне самостоятельный статус и даже располагала собственной территорией для производства натурных съемок. Так что Бернард Маломар был сам себе хозяин при производстве задуманной им картины по роману Джона Мерлина.

Делать хорошее кино — вот все, что хотел Маломар, но это было не так то просто, когда «Три-Калчер Студиоз» постоянно стоит над душой. Он ненавидел Уортберга. Они были признанными врагами, но как враг, Уортберг представлял интерес, и иметь дело с ним было занятно. Кроме того, Маломар уважал в Уортберге его превосходный финансовый нюх и управленческие способности. Он знал, что таким людям, как он сам, занятым производством фильмов, без этих вещей не обойтись.

Маломару, угнездившемуся в своем шикарном офисе в уголке съемочной территории, приходилось мириться с еще большей, чем Уортберг, «болью в заднице», правда не настолько фатальной. Если Уортберг — это рак прямой кишки, как в шутку говаривал Маломар, то Джек Хоулинэн — это геморрой, и потому, если брать его повседневный аспект, гораздо более утомительный.

Джек Хоулинэн, вице-президент, ответственный за паблик рилэйшнз, играл свою роль главного мудреца в сфере ПР с убийственной искренностью. Когда он просил вас сделать что-нибудь из ряда вон выходящее и получал отказ, он тут же с неистовым энтузиазмом признавал ваше право отказать. Любимая его фраза была: «Что бы вы ни сказали, я с вами согласен. Я никогда и ни за что не стану настаивать, чтобы вы поступили против своей воли. Я просто спросил». И это обычно после целого часа болтовни о том, почему вам надо прыгнуть с Эмпайр Стейт Билдинг, чтобы вашей новой картине было гарантировано внимание газеты «Таймс».

Но со своим начальством, вроде вице-президента по производству в «Три-Калчер Студиоз», работающего теперь на картине по роману Мерлина в «Маломар Филмз» и являющегося его личным клиентом, Уго Келлино, он бывал более откровенным, более естественным. И с Бернардом Маломаром, у которого просто не было времени выслушивать чепуху, он говорил откровенно.

— Мы в жопе, — сказал Хоулинэн. — Думаю, эта блядская картина будет самой большой бомбой со времен Нагасаки.

Из всех руководителей студии после Тальберга Маломар был самым молодым и любил изображать из себя тупого гения. Он сказал, сохраняя непроницаемое выражение лица:

— Не знаю я этой картины, но думаю, что ты несешь херню. Думаю, ты беспокоишься о Келлино. Хочешь, чтобы мы угрохали целое состояние только потому, что этот мудак решил сам поставить фильм, и ты хочешь его застраховать.

Хоулинэн был личным представителем Уго Келлино по паблик рилейшнз и имел фиксированный гонорар пятьдесят тысяч в год. Келлино был замечательный актер, но его озабоченность собственной персоной представляла почти клинический случай, что, вообще говоря, не редкость среди знаменитых актеров, режиссеров и даже среди скрипт-герлз, мнящих себя киносценаристами. Разбухшее эго в стране кино — это все равно как туберкулез в шахтерском городке: обычная вещь и, хотя и разрушительная, но не обязательно фатальная.

Собственно говоря, именно фиксация на собственном эго делала их более интересными людьми. Таким был и Келлино. Его разноплановость на экране была настолько замечательной, что он даже оказался в списке пятидесяти самых знаменитых мужчин мира. В его кабинете под стеклом висела вырезка из журнала, на которой красным фломастером было сделано уточнение, собственная интерпретация Уго его заслуг. Надпись гласила: «Лучший ебарь». Хоулинэн всегда говорил, с чувством и восхищением: «Келлино — он трахнет даже змею!» Он подчеркивал последнее, слово, как будто эта была не расхожая фраза, характеризующая «настоящего мужчину», а придуманная только что, специально для его клиента.

Год назад Келлино настоял на том, чтобы самому ставить фильм, где он будет играть главную роль. Немногие звезды кино могли бы рассчитывать на удовлетворение такого требования, Келлино как раз был одним из этих немногих. Но его посадили на ограниченный бюджет, выдав аванс и проценты под залог окончательной стоимости фильма. «Маломар Филмз» рассчитывала на первые два миллиона, а остальное как сложится. Просто на случай того, что Келлино начнет безумствовать и снимать по сотне дублей каждой сцены, где рядом с ним его последняя подружка или где под ним его последний дружок. И он делал и то, и другое, без видимого вреда для картины. И все время мудился со сценарием.

Длинные монологи, отчаяние на его лице, полуосвещенном, и игра теней — он в коротких ретроспективных сценах рассказал историю своего трагического отрочества. Чтобы объяснить, почему на экране он трахает и мальчиков и девочек. Что, мол, если в у него было нормальное детство, то он в жизни бы никого не трахнул. И вот он отснял последний кадр, и студия не могла официально порезать в монтажной его картину. Хотя, при необходимости, они все равно бы это сделали. Маломар не слишком-то волновался. В главной роли снялся Келлино — так что свои два миллиона студия вернет. Это наверняка. А все остальное — легкая нажива. Если уж дело будет совсем плохо, он сможет просто похоронить картину в прокате; никто ее не увидит. Но в результате этой сделки он добился своей цели. Келлино согласился играть главную роль в дорогом фильме по бестселлеру Джона Мерлина, а фильм этот, чутье подсказывало Маломару, принесет студии огромное состояние.

— Нам нужно развернуть специальную кампанию. Нужно потратить большие деньги. Эту картину мы должны продавать по высшему классу, — сказал Хоулинэн.

— Господи Боже мой, — произнес Маломар.

Обычно он бывал более вежлив. Но он устал от Келлино, он устал от Хоулинэна и он устал от кино. Но это ни о чем не говорило. Он также устал от красивых женщин, обворожительных мужчин и от калифорнийской погоды. Чтобы отвлечься, он изучал Хоулинэна. К нему и к Келлино он испытывал давнишнюю недоброжелательность.

Одет Хоулинэн был красиво. Шелковый костюм, шелковый галстук, итальянские ботинки, дорогие часы. Его оправа для очков была сделана по заказу — черная с золотыми крапинками. У него было милое доброе ирландское лицо, как у этих гномиков-проповедников, появляющихся в Калифорнии на ТВ-экранах каждое воскресное утро. Трудно было поверить, что оно принадлежало злобному сукиному сыну, который, к тому же, и гордился этим.

Несколько лет назад между Келлино и Маломаром в ресторане возникла ссора, сопровождаемая тривиальной руганью, и эту историю потом смаковали в газетах все, кому не лень. И Хоулинэн провел тогда изощренную кампанию с целью выставить Келлино героем, а Маломара — трусливым злодеем, тряпкой, директором студии, подчинившимся героическому великому киноактеру. Хоулинэн был гением, конечно. Но немного близоруким. И Маломар с тех пор не давал ему спуску, заставляя расплачиваться.

За последние пять лет и месяца не проходило, чтобы в газетах не появлялись истории о том, как Келлино помогает кому-нибудь менее удачливому, чем он сам. Бедной девочке, болеющей лейкемией, требовалось особое переливание крови от донора, живущего где-то в Сибири? На пятой странице любой газеты сообщалось, что Келлино послал в Сибирь свой личный реактивный самолет. Черный гражданин попал в тюрьму Юга за то, что протестовал? Отпущен под залог, внесенный Келлино. А когда полисмен-итальянец, отец семерых детей, был зарублен «Черными пантерами», попав в засаду в Гарлеме, разве не Келлино послал вдове чек на десять тысяч долларов и учредил стипендию всем ее семерым детям? Когда один из «Черных Пантер» был обвинен в убийстве полицейского, Келлино передал в фонд его защиты десять тысяч долларов. Когда какой-нибудь знаменитый, но теперь уже старый актер, оказывался в больнице, газеты отмечали, что Келлино приходил проведать его и обещал старому чудаку эпизодическую роль в своем новом фильме, чтобы тому было на что жить Один из таких старых чудаков, у которого было припрятано десять миллионов, и который ненавидел свою профессию, дал как-то интервью, в котором смешал с дерьмом Келлино с его щедростью, и это было настолько забавно, что даже великий Хоулинэн ничего не мог с этим поделать.

Но у Хоулинэна были и другие скрытые таланты. Он был настолько пройдошным, что его нюх на молоденьких восходящих звезд делал его Дэниелом Буном в голливудской целлулоидной пустыне. Хоулинэн часто похвалялся своими методами:

— Скажи любой актрисе, что она просто здорово сыграла свою роль в эпизоде. Повтори ей это за вечер трижды, и она расстегнет тебе штаны и займется твоим болтом с такой энергией, будто хочет оторвать его с корнем.

Он был передовым разведывательным отрядом для Келлино, и девушки многократно показывали свои таланты с ним в постели, прежде чем он передавал их дальше. Слишком невротичные, даже по мягким стандартам кинопромышленности, никогда не попадали от него к Келлино. Но, как часто говаривал Хоулинэн: «Кого Келлино отвергнет, ту стоит попробовать».

Маломар, впервые за день испытывая удовольствие, сказал:

— Даже не думай о каком-то здоровенном рекламном бюджете. Это не того рода картина.

Хоулинэн задумчиво посмотрел на него:

— А что, если сделать небольшую частную раскрутку с некоторыми крупными критиками. У тебя же есть парочка таких, твоих должников.

Маломар сухо ответил:

— Не собираюсь я этим получать с них.

Он не сказал о том, что намерен получить с них все сполна на следующий год, когда будет сниматься большая картина. Насчет нее он уже все спланировал заранее, и Хоулинэну от нее ничего не отломится. Он хотел, чтобы звездой стала новая картина, а не Келлино.

Хоулинэн задумчиво смотрел на него.

— Думаю, мне придется организовать собственную рекламную кампанию.

Утомленным тоном Маломар проговорил:

— Просто имей в виду, что это продукция «Маломар Филмз». Согласовывай все со мной. О’кей?

— Ну конечно, — ответил Хоулинэн со своей особой интонацией, как будто ничто иное ему и в голову не могло придти.

Ровным голосом Маломар сказал:

— Джек, запомни, есть граница, за которую не стоит переходить. Вне зависимости от того, кто ты такой. Хоулинэн ослепительно улыбнулся.

— Я никогда об этом не забываю. Разве я когда-нибудь забывал об этом? Слушай, есть тут одна потрясная баба из Бельгии. Я ее припрятал в отеле Беверли-Хиллз, в бунгало. Как насчет завтра позавтракать вместе?

— В другой раз, — ответил Маломар.

Женщины, прилетающие сюда с разных концов света, чтобы их трахнули, утомили его. Он устал от этих красивых, точеных лиц, стройных, элегантных фигур, этих шикарно одетых красавиц, с которыми постоянно фотографировался на всевозможных вечеринках, премьерах и в ресторанах. Он имел славу не только наиболее талантливого голливудского продюсера, но также и человека, у которого были самые красивые женщины. И только самые близкие друзья знали, что он предпочитает секс с полноватыми мексиканками, работавшими прислугой в его особняке. Когда друзья подтрунивали над его извращенным вкусом, Маломар всегда говорил им, что больше всего ему нравится спускаться по женщине вниз, а у всех этих журнальных красоток как раз ничего и нет, по чему можно было бы спускаться, за исключением костей и волос. Мексиканская же девушка — это сочная плоть. Не то, чтобы все это всегда было правдой; просто Маломар, зная, как элегантно он выглядит, хотел показать свое отвращение к этой элегантности.

В этот период жизни Маломар хотел только одного — делать хорошие фильмы. Счастливейшим временем для него были часы после обеда, когда он входил в монтажную и сидел там до раннего утра, монтируя новый фильм.

Когда Маломар провожал Хоулинэна до двери, секретарша буркнула, что его ожидает автор романа вместе со своим агентом, Дораном Раддом. Маломар сказал ей, чтобы их впустили. Он представил их Хоулинэну.

Быстрым взглядом Хоулинэн оценил обоих вошедших. Радда он знал. Искренний, с шармом, короче говоря, плут. Это был тип. Писатель тоже был тип. Наивный писатель-романист, приехавший для работы над киносценарием по своей книге, обалдевший от Голливуда, одураченный продюсерами, режиссерами, студийным начальством, влюбляется здесь в молоденькую начинающую актрису и ломает себе жизнь тем, что разводится с женой, с которой прожил двадцать лет, ради какой-то бабы, переспавшей чуть не с каждым режиссером по актерскому составу. А потом возмущается тем, в каком изуродованном виде предстает на экране его ублюдочный роман. И этот не был исключением. Спокойный и, по-видимому, застенчивый, и одевается как разгильдяй. Не в смысле нового модного разгильдяйского стиля — поветрия, становившегося все популярнее среди таких продюсеров, как Маломар и среди кинозвезд, отыскивавших специально залатанные потертые голубые джинсы, созданные лучшими модельерами — а он одевался как настоящий разгильдяй. И был страшным к тому же, как тот сраный французский актер, что так высоко котировался в Европе. Ладно, что касается его, Хоулинэна, то он готов прямо сейчас внести свою лепту, чтобы сделать из этого парня сосиску.

Хоулинэн, широко улыбаясь, сказал этому писателю, Джону Мерлину, «хэлло», а также, что его книга самая лучшая вещь из всех, что он прочел за всю свою жизнь. Книгу он не читал.

Потом, уже у двери, он остановился, и, повернувшись к писателю, сказал:

— Послушайте, Келлино жутко хотел бы сфотографироваться вместе с вами. Чуть позже мы с Маломаром пойдем на совещание по фильму, и это будет отличная реклама. Как насчет трех часов? Вы ведь к этому времени уже будете свободны, верно?

Мерлин сказал: «О’кей». Маломар скривился. Он знал, что Келлино даже не было в городе, он жарился на солнышке в Палм Спрингс и едва ли появится раньше шести. Хоулинэн хотел заставить Мерлина болтаться здесь в тщетном ожидании Келлино — просто, чтобы дать почувствовать, что Голливуд это вам не хухры-мухры. Ну что ж, будет урок для него.

Маломар, Доран Радд и Мерлин довольно долго обсуждали сценарий будущего фильма. Маломар отметил про себя, что, в отличие от многих другим, Мерлин говорил здраво и по делу. Маломар втюхивал агенту обычную ересь о том, что надо уложиться в миллион, хотя все знали, что в итоге потребуются все пять. И уже после того, как они ушли, Маломар испытал удивление. Он заметил Мерлину, что тот мог бы подождать Келлино в библиотеке. Мерлин взглянул на часы и спокойно произнес:

— Уже десять минут четвертого. Я никого не жду больше, чем десять минут, даже своих ребят.

И пошел к выходу.

Маломар, улыбнувшись, посмотрел на агента:

— Писатели, — сказал он.

Но часто он абсолютно с теми же интонациями говорил «Актеры», или «Режиссеры», или Продюсеры». Об актрисах он так никогда не говорил: ведь нельзя же унижать человеческое существо, которое в одно и то же время должно бороться с неудобствами менструального цикла и при этом желает сниматься в кино. Это и делало их такими бешеными в смысле трахнуться.

Доран Радд пожал плечами:

— Он даже и врачей не ждет. Как-то мы вместе пришли на осмотр, и нам назначили время на десять утра. Вы знаете, как это бывает на приеме у врача. Нужно подождать несколько минут. Он и говорит девушке из регистратуры: «Я пришел вовремя, почему же доктор задерживается?» И он взял и ушел.

— Ну, вообще, — сказал Маломар.

Он почувствовал, что начинает болеть в груди. Зайдя в ванную, он проглотил таблетку, а затем направился к дивану, чтобы вздремнуть, как предписал ему доктор. Кто-нибудь из секретарш разбудит его, когда придут Хоулинэн и Келлино.

Фильм «Каменная женщина» — дебют Келлино в качестве режиссера. Как актер, он всегда вызывает восхищение; как режиссер он более, чем непрофессионален; а в области философии он претенциозен и жалок» Не то, чтобы «Каменная женщина» — плохой фильм. Просто в нем нет огня, это пустышка.

Келлино доминирует на экране, и мы всегда верим персонажу, которого он играет, но в этом фильме его герой не вызывает никаких эмоций. Действительно, растрачивающего свою жизнь ради такой пустоголовой куклы, как Селина Дентон, чья личность оказывается привлекательной для мужчин, ценящих в женщинах главным образом округлости спереди и сзади — в соответствии с шаблонными фантазиями их мужского шовинизма. Игра Селины Дентон, в обычном для нее стиле «непроницаемого индейца», ее безжизненное лицо, искаженное экстатическими гримасами, заставляет чувствовать себя неловко. Когда же наконец в Голливуде поймут, что зрителям хочется видеть на экране реальных женщин? Такая актриса, как Силли Страуд, всегда приковывающая к себе внимание, чья манера игры интеллектуальна и наполнена мощью, ее потрясающая внешность (она по-настоящему красива, если только отбросить все эти коммерческие «дезодорированные» стереотипы, которым поклоняется американский мужчина со времен изобретения телевидения) могла бы спасти фильм, и удивительно, что Келлино, в чьей игре столько интеллекта и интуиции, не увидел этого, набирая актеров. Вероятно, он обладает достаточным влиянием и как актер, и как режиссер, и как сопродюсер, чтобы по крайней мере провести соответствующие пробы.

Сценарий, написанный Хэскомом Уоттсом, одно из тех псевдолитературных упражнений, которые на бумаге выглядят неплохо, но совершенно бессмысленны, будучи перенесенными на экран. Мы, по замыслу создателей фильма, должны испытывать сочувствие к человеку, с которым не происходит абсолютно ничего трагического, к человеку, в итоге кончающему жизнь самоубийством из-за неудачи при возвращении в мир кино (у всех бывают неудачи) и из-за того, что пустая эгоистичная женщина использует свою красоту (о красоте у всех свое представление), чтобы предать его самым банальным образом, в стиле героинь Дюма-младшего.

Контрапункт Келлино, старающегося спасти мир, всегда находясь на «стороне правых» в любом социальном вопросе, конечно, искренен, но по смыслу своему, фашистский. Всегда готовый к бою либеральный герой вырастает в фашистского диктатора, как это было с Муссолини. Отношение к женщинам в фильме тоже главным образом фашистское; все что они делают — это манипулирование мужчинами посредством собственного тела. И если даже они принимают участие в политических движениях, то непременно уничтожают мужчин, стремящихся что есть сил улучшить этот мир. Хоть на мгновение Голливуд не в состоянии представить себе, что могут существовать отношения между мужчиной и женщиной, в которых секс не играет никакой роли. Разве он не может хоть раз показать, что и женщинам свойственна «мужская» добродетель — вера в человечество и в его отчаянную борьбу за движение вперед? Неужели им не хватает воображения, чтобы предвидеть, что женщинам мог бы, и еще как мог бы, понравиться фильм, где они изображены как реальные человеческие существа, а не как строптивые узнаваемые куклы, рвущие ниточки, за которые их дергают мужчины?

Келлино не обладает режиссерским талантом; он более, чем некомпетентен. Он помещает камеру в ту точку, где она и должна быть, правда, редко уводит ее в сторону от главных героев. Однако его актерское мастерство спасает фильм, обреченный, казалось бы, на полный провал из-за унижающего женский полсценария. Фильм не выигрывает от режиссуры Келлино, но она и не портит его. Остальные актеры, занятые в фильме, просто ужасны. Неприязненно относиться к актеру из-за его внешности, конечно, не правильно, но Джордж Фаулес выглядит слишком скользким даже для такой скользкой роли, которую он играет в фильме, Селина Дентон — слишком безжизненной даже для пустой женщины, которую она играет. Не такая уж плохая мысль — иногда подбирать актеров «против» для роли, и, возможно, именно это Келлино и должен был бы сделать в этом фильме. Хотя может быть, фильм и не стоил этого. Фашистская философия киносценария, концепция сторонников дискриминации женщин о том, что должна представлять из себя «женщина, которую можно любить» — все это обрекло на поражение весь проект еще до того, как пленка была заряжена в камеру.

— Вот стерва вонючая, — сказал Хоулинэн, не со злостью, а с беспомощностью сбитого с толку человека. — Да какого хера ей надо? Это же фильм в конце концов. И, Боже ты мой, с чего это она называет Билли Страуд красивой женщиной? За все свои сорок лет в кино более страшной кинозвезды я не встречал. Я в это просто не въезжаю.

Келлино задумчиво произнес:

— И все другие критики повторяют за ней то же самое. На этом фильме можно поставить крест.

Маломар слушал и того, и другого. Парочка зануд, идеально подходящих друг другу. Разве это так важно, что там сказала эта Клара Форд? Картина с Келлино в главной роли оправдает затраченные на нее деньги и кое-что из перерасходованных студией средств. Больше он ничего от фильма и не ожидал. И теперь Келлино был у него на крючке для серьезной картины, по роману Джона Мерлина. И Клара Форд, хоть и была очень проницательна, не знала, что Келлино имел дублирующего режиссера, делавшего всю черновую работу.

Клару Форд Маломар в особенности ненавидел. Выступала она так убедительно, имела такой превосходный стиль, обладала таким влиянием, но не имела никакого понятия о всей той кухне при производстве любого фильма. Ей не понравился подбор актеров. Ей, видимо, невдомек, что выбор актрисы на главную женскую роль зависит от того, кого трахал Келлино, а на остальные роли, кого трахали ассистенты режиссера по актерскому составу. Разве не знает она, что эти прерогативы ревниво охраняются многими имеющими власть людьми в каждом конкретном фильме? На каждую второстепенную роль можно выбирать из целой тысячи баб, и можно перетрахать половину из них, не давая ничего взамен, лишь пригласив однажды на прослушивание и пообещав, что, возможно, пригласишь на следующее. И все эти долбанные режиссеры, создающие свои собственные частные гаремы, в том, что касается количества красивых, интеллигентных женщин, далеко опережали более могущественных и богатых людей. И тебе даже не приходилось что-то делать для этого. Это не стоило того, чтобы прилагать какие-то усилия. Маломара удивляло, что только Клара могла испортить настроение обычно «непотопляемому» Хоулинэну.

Келлино вывело из себя совершенно другое.

— Что она, черт возьми, имеет в виду, называя его фашистским? Я всю свою жизнь был антифашистом.

Маломар устало ответил:

— Да надоела она уже. Она употребляет слово «фашистский» точно так же, как мы слово «п… а». Ничего определенного она не имеет в виду.

Келлино был разъярен до крайности.

— Наорать мне на то, как я там играю. Но никому не позволено называть меня фашистом и это ему сходит с рук.

— Хоулинэн ходил взад-вперед по комнате, и уже почти сунул руку, чтобы взять из коробки Маломара сигару «Монте-Кристо», но передумал.

— Эта баба нас доконает, — сказал он. — Она уже давно к этому стремится. И то, что ты не даешь ей бывать на предварительных просмотрах, Маломар, не помогает.

— И не должно, я делаю это ради своей желчи.

Оба посмотрели на него с любопытством. Что такое желчь, они знали, но они знали и то, что не в характере Маломара говорить об этом. Сегодня утром Маломар вычитал это предложение в сценарии.

Хоулинэн сказал:

— Хорошо, с этой картиной уже все ясно, но как нам быть с Кларой в отношении следующей?

— Ты личный пресс-агент Келлино, делай что хочешь. Клара по твоей части, — ответил Маломар.

Он надеялся закончить это обсуждение пораньше. Будь здесь один Хоулинэн через две минуты все уже было бы закончено. Но, Келлино был действительно звездой, и его задницу нужно было облизывать с бесконечным терпением и яркими проявлениями любви.

Остаток дня и вечер Маломар планировал провести за редактированием фильма. Наивысшее удовольствие. В кинобизнесе он был один из лучших редакторов, и знал это. А кроме того, ему нравилось монтировать фильм таким образом, что головы начинающих актрис летели на пол. Узнать их было просто. Совершенно ненужные крупные планы хорошенькой девчонки, наблюдающей за главным действием. Она переспала с режиссером, и это была его оплата. И Маломар в своей монтажной комнате тут же ее вырезал, за исключением случаев, когда он был расположен к режиссеру, или если (что случалось крайне редко) кадр был действительно к месту. Боже, сколько баб из кожи вон лезло, чтобы на один-единственный миг увидеть себя на экране, полагая что здесь и начнется их путь к славе и успеху. Что их красота и талант сверкнет как молния на небосклоне. Маломару надоели красивые женщины. Они доставали его вдвойне, если были ко всему еще и неглупыми. Это, конечно, не означало, что он время от времени не давал себя подцепить. Неудачных браков и ему не удалось избежать — аж трех, и все три раза он был женат на актрисах. И вот теперь он искал женщину, у которой не было намерения подцепить его с целью использовать его положение. Хорошенькие девушки вызывали у него примерно такое же чувство, какое звонящий телефон вызывает у адвоката: опять какие-нибудь заморочки.

— Позови кого-нибудь из твоих секретарш, — сказал Келлино.

Маломар нажал на кнопку звонка и на своем столе и, словно по волшебству, в кабинете появилась девушка. И совершенно правильно сделала. У Маломара секретарш было четверо: две находились на страже у входных дверей его офиса, и еще две охраняли внутреннюю дверь в святая святых — рабочий кабинет, по одной с каждой стороны двери, будто пара драконов. И какой бы катаклизм не случился — когда Маломар нажимал кнопку, кто-нибудь из них появлялся. Один раз — это было три года назад — случилось невозможное: он нажал на кнопку, но никто не появился. Одна из секретарш в это время билась в нервном припадке в одном административном офисе, и ее приводили в чувство внештатный продюсер вместе с кем-то из руководства. Другая побежала в бухгалтерию за финансовыми сводками по картине. Третья в этот день сидела дома на больничном. Четвертую, и последнюю, одолело сильнейшее желание свалить с работы, и она рискнула. Она установила рекорд среди женщин по прогуливанию работы, но этого ей было мало. И вот в эти фатальные секунды Маломар позвонил в свой звонок — и оказалось, что даже наличие четырех секретарш не дает достаточных гарантий. В дверях никто не появился. Всю четверку уволили.

Келлино принялся диктовать секретарше письмо к Кларе Форд. Стиль его просто восхищал Маломара. Тот догадывался, куда он целит. Но не стал говорить Келлино, что это пустая затея.

— Уважаемая мисс Форд, — диктовал Келлино, — лишь глубочайшее к Вам уважение побуждает меня написать это письмо, где мне хотелось бы отметить несколько моментов, по которым я не могу согласиться с высказанными в Вашей рецензии мыслями по поводу моего последнего фильма. Не думайте, прошу Вас, что я хочу упрекать Вас в чем-либо. Я слишком уважаю Ваш профессионализм и ценю Ваш интеллект, чтобы осмеливаться выражать свое недовольство. Я лишь хочу указать, что неудача, постигшая фильм, если только это и на самом деле неудача, проистекает всецело из моей неопытности как режиссера. Все же я считаю, что сценарий написан превосходно, и полагаю, что актеры занятые в фильме поработали очень хорошо, и лишь моя режиссура не дала это почувствовать в полной мере.

Вот, пожалуй, и все, что я хотел сказать, кроме того, по-прежнему остаюсь Вашим поклонником, и, возможно, когда-нибудь нам удастся встретиться за ленчем, чтобы немного выпить и поговорить о кино и об искусстве. Чувствую, что, прежде чем ставить новую картину, мне предстоит еще очень многому поучиться (но произойдет это, могу Вас уверить, довольно в скором времени), а разве есть кто-нибудь, более подходящий для этого, чем Вы? Искренне Ваш, Келлино.

— Этот номер не пройдет, — сказал Маломар.

— Может быть, — сказал Хоулинэн.

— Тебе придется за ней приударить и вздрючить как следует, — продолжал Маломар. — А она умная бабенка, и мозги ей запудрить будет не так-то просто.

Келлино на это сказал:

— Но я действительно восхищаюсь ею. И действительно хочу у нее поучиться.

— Да брось ты эту херню, — Хоулинэн почти кричал. — Вздрючь ее! Боже ты мой. Ну, а как иначе? Засади ей по самые уши.

Маломар вдруг почувствовал, что больше он их не в силах выносить.

— Прекратите. Не надо это делать в моем офисе, — сказал он. — Шли бы вы отсюда, и дали бы мне поработать.

Они вышли. Он не стал провожать их до двери.

На следующее утро Хоулинэн в своем шикарном офисе в «Три-Калчер Студиоз» предавался своему любимому занятию. Он готовил пресс-релизы, которые должны были представить его очередного клиента в самом выигрышном свете. Он сначала заглянул в контракт Келлино, чтобы удостовериться, что имеет официальные полномочия делать то, что он должен был сделать, и после этого стал писать:


ТРИ— КАЛЧЕР СТУДИОЗ И МАЛОМАР ФИЛМЗ ПРЕДСТАВЛЯЮТ
ПОСТАНОВКА МАЛОМАР-КЕЛЛИНО
В ГЛАВНЫХ РОЛЯХ
УГО КЕЛЛИНО ФЭИ МИДОУЗ
В ФИЛЬМЕ УГО КЕЛЛИНО «ДЖОИРАИД» РЕЖИССЕР-ПОСТАНОВЩИК БЕРНАРД МАЛОМАР


…в ролях… тут он очень мелкими буквами нацарапал несколько фамилий, чтобы было понятно, что тут должен быть шрифт помельче. Затем он написал «Производство Уго Келлино и Хейгана Корда». Затем: «Продюсеры: Маломар и Келлино». И вслед за этим еще более мелким шрифтом: «Сценарий Джона Мерлина по роману Джона Мерлина». Он откинулся на спинку стула, чтобы полюбоваться на дело рук своих. Вызвав звонком секретаршу, он отдал ей листок, чтобы она его отпечатала и попросил ее принести папку с материалами по некрологу Келлино.

Он любил эту папку, и никогда не мог наглядеться на нее всласть. Папка была набита инструкциями о том, что следовало делать в случае смерти Келлино. Они с Келлино, будучи в Палм Спринг, потратили на нее целый месяц, доводя ее содержимое до совершенства. Не то, чтобы Келлино собирался умирать, просто он хотел быть уверен в том, что, когда это все же случится, все узнают, каким великим человеком он был. Были в ней, в частности, имена всех тех его знакомых в шоу-бизнесе, чьи высказывания будут использованы в некрологе после его кончины. Имелся там и план специальной телепередачи, посвященной его памяти. Телепередачи на два часа эфира.

Участвовать в ней будут приглашены все его киношные друзья-актеры. Специальная папка содержала информацию о том, какие куски из лучших фильмов с участием Келлино должны быть использованы в передаче. Упоминался там и клип, где Келлино получает свои две Академические награды как лучший актер. Там был полностью готовый текст комедийного скетча, в котором его лучшие друзья забавлялись над его режиссерскими амбициями.

Там был список всех тех, кому Келлино когда-либо помог, и из них можно будет выбрать нескольких, чтобы они рассказали, как Келлино вытаскивал их из трудных ситуаций при том условии, что они никому об этом не расскажут.

Были указания насчет того, кого из бывших жен можно попросить высказаться о Келлино, а кого — ни в коем случае. В отношении одной из них был даже разработан план, чтобы в день кончины Келлино отправить ее за пределы Штатов, в сафари по Африке, чтобы никто из газетчиков не смог бы до нее добраться. Один из экс-президентов страны уже сказал свои теплые слова по поводу смерти Келлино, и они были зафиксированы и отправлены в досье.

В досье также было недавно отправленное Кларе Форд письмо с просьбой внести свою лепту в некролог Келлино. Написано оно было на фирменном бланке с шапкой «Лос-Анджелес Таймс»; однако идея письма была запущена с подачи Хоулинэна. Он получил копию ответного письма Клары Форд, но Келлино он показывать его не стал. Достав листок, он еще раз перечитал ее ответ. «Келлино — одаренный актер, замечательно сыгравший в нескольких фильмах, и можно только пожалеть, что он ушел от нас столь рано, так и не добившись того величия, которое, возможно, принесла бы ему достойная его роль в фильме с достойной режиссурой».

Всякий раз, когда он перечитывал это письмо, Хоулинэн наливал себе лишний глоток. Трудно было сказать, кого он ненавидел больше — Клару Форд или Джона Мерлина. Таких писателей-наглецов, как Мерлин, он на дух не выносил. Да кто он, в конце концов, такой, этот засранец, что не мог подождать пару минут, чтобы сфотографироваться с Келлино? Ладно, с Мерлином-то он всегда сможет управиться, а вот Клара Форд была вне пределов его досягаемости. Он пытался добиться ее увольнения, инспирировав компанию возмущенных писем от фэнов, используя всю мощь давления со стороны студии, но все это ей было как слону дробина — она была слишком могущественна. Он надеялся, что Келлино повезет больше — но скоро он это узнает. Келлино назначил ей свидание. Прошлым вечером они должны были обедать вместе, и он обещал позвонить и сообщить результаты.

Глава 28

В первые недели своей жизни в Голливуде я стал думать о нем как о Стране Эмпид. Причудливое сравнение, конечно, даже с оттенком снисходительности.

Эмпида — это насекомое. Женская особь-канибалл; акт совокупления так разжигает ее аппетит, что в момент, когда мужская особь переживает последние мгновения экстаза, он оказывается без головы.

Но результатом одного из удивительных эффектов эволюционного процесса являлось то, что эмпида-мужчина научился подносить эмпиде-женщине небольшой кусочек пищи, завернутый в кокон из паутины, которую он сам и сплетал, доставая из собственного тела. Пока кровожадная эмпидиха распутывает «упаковку», он залезает на нее, совокупляется и благополучно смывается.

Когда эмпида-муж еще немного продвинулся в своей эволюции, он сообразил, что ему достаточно всего лишь оплести паутиной какой-нибудь крошечный камушек, любую мелкую соринку. Благодаря великому эволюционному скачку мужская особь мухи-эмпиды развилась в голливудского продюсера. Когда я поделился этой мыслью с Маломаром, он сначала скривился и гадко на меня смотрел; потом, правда, рассмеялся.

— Хорошо, — сказал он, — так ты хочешь, чтоб тебе за кусочек задницы откусили твою долбаную тыкву?

Поначалу меня поражало, что все, кого я встречал, производили впечатление людей, готовых ради собственного успеха перегрызть другому глотку. Однако с течением времени, все больше поражать меня стало то, что эти люди вкладывали всю свою душу в то, что они делали. Им всем это дико нравилось. Скрипт-герлз, секретарши, служащие из бухгалтерии, операторы, реквизиторы, технический персонал, актеры и актрисы, режиссеры и даже продюсеры — все они говорили: «Кино, которое я делаю». Все они считали себя людьми творческими. Я обратил внимание, что единственные, кто не говорил подобных вещей, были, как правило, сценаристы. Возможно, потому, что всякий переделывал их сценарии по-своему. Каждый стремился приложить свою руку. Даже скрипт-герл меняла строчку-другую, или жена какого-нибудь актера переделывала текст роли своего мужа, и на следующий день он заявлял, показывая сценарий, что играть это, по его мнению, следует вот так. Понятно, что переделка скорее больше раскрывала его актерские способности, чем оправдывалась замыслом фильма. Писателя все эти вещи раздражали. Каждый хотел заниматься его делом.

Мне пришло в голову, что кино в большой степени является дилетантским видом искусства, но это вполне извинительно, потому что сами средства кино обладают неимоверной мощью. Комбинируя определенные сочетания фотографий, костюмов, музыки и несложную сюжетную линию, люди с полным отсутствием таланта могут, по сути, создавать произведения искусства. Но, возможно, это заходило слишком далеко. По крайней мере, они могли создавать нечто достаточно хорошее, чтобы это придавало им чувство собственной важности, какой-то ценности.

Кино способно доставить вам огромное удовольствие, затронуть ваши эмоции. Но редко могло чему-нибудь научить. В отличие от романа, кинофильм не способен показать характер героя во всей его глубине. Фильмы не могут научить вас аналогично тому, как учат книги. Они лишь могут заставить вас чувствовать; они не могут дать вам понимания жизни. Магия кино настолько сильна, что оно способно придать какую-то ценность практически чему угодно. Для многих оно может стать как бы наркотиком, безобидным кокаином. Для других — видом весьма эффективной терапии. Кому бы не хотелось придать своему прошлому или своим будущим стремлениям желаемую форму, чтобы можно было любить себя?

Вот примерно такие представления были у меня о мире кино в то время. Позже, когда я плотнее соприкоснулся со всем этим, я понял, что, наверное, этот подход был слишком суровым и снобистским.

Меня поражало, какое сильное воздействие оказывает создание фильмов на всех, кто этим занят. Маломар страстно любил создавать кино. Каждый, кто работал на картине, стремился внести в нее что-то свое: режиссеры, кинозвезды, главные фотографы, администраторы.

Я сознавал, что кинематограф — это наиболее жизненное искусство нашего времени, и испытывал ревность. В каждом студенческом кампусе студенты вместо того, чтобы писать романы, создавали собственные фильмы. И тут мне пришло в голову, что это и не искусство даже, а особая форма терапии. Всем хотелось рассказать историю своей жизни, поведать миру о своих переживаниях, о своих мыслях. С другой стороны, многие ли книги были написаны по этим же причинам? Но ни в литературе, ни в музыке, ни в картинах пет такого сильного магического заряда. Кино сочетает в себе все формы искусства, и потому оставаться к «ему равнодушным невозможно. Имея такой могучий арсенал средств, просто невозможно сделать плохой фильм. Можно быть последним болваном и в то же время сделать интересную картину. Поэтому не удивительно, что в кинобизнесе так распространено кумовство. Вы могли в буквальном смысле дать своему племяннику написать сценарий, сделать из своей подружки кинозвезду, или протолкнуть сына в руководство студии. Посредством кино любого можно превратить в настоящего артиста.

И вот что еще интересно. Почему не было случая, чтобы какой-нибудь актер убил режиссера? За многие годы уж наверняка поводов для этого было предостаточно, и финансового порядка, и творческого. Почему не было случая, чтобы режиссер убил директора студии? А писатель и автор сценария — режиссера? Производство фильмов, определенно, отвращает людей от насилия, является психотерапией.

Будет ли когда-нибудь такое, что для эффективного лечения эмоционально и умственно неуравновешенных им дадут самим снимать кинофильмы? Боже, а сколько в киношной среде сумасшедших, или, по крайней мере, почти сумасшедших! Актеры и актрисы — это даже без вопросов.

Вот так оно и будет. В будущем все будут сидеть дома и смотреть фильмы, которые сделали их друзья для того, чтобы не свихнуться. И эти фильмы будут спасать им жизнь. Взгляните на кино с этой стороны. И в конце концов мы придем к тому, что любой болван сможет стать человеком искусства. В самом деле, если люди в кинобизнесе могут создавать хорошие картины, то и всякий это сможет. Банкиры, например, производители одежды, адвокаты и т. д., решающие, какие нужно ставить фильмы. Не имеющие даже той степени чокнутости, которая могла бы способствовать творческому процессу. И мы ничего не потеряем, если каждый болван будет делать кино. Проблема лишь в том, чтобы снизить стоимость картины. И психиатры больше не понадобятся, и не нужно никакого таланта. Каждый сможет стать артистом.

Все эти люди, жаждущие, чтобы их любили, не понимают, что для этого нужно работать над собой; и вот теперь — при всем своем нарциссизме, инфантилизме и самовлюбленности — они смогут проецировать внутренний образ самих себя на экран, в созданный ими мир, где они будут любимы. В мир, где их тени получат эту любовь, в реальной жизни ничем незаслуженную. Совершенно определенно, что все художники так и поступают; возьмите, например, образ большого писателя — который в личной жизни потакает всем своим желаниям — Осано. Но они, по крайней мере, должны иметь какой-то талант, одаренность, чтобы их творчество приносило кому-нибудь удовольствие или позволило глубже понять какие-то вещи.

А для создания кино вам не нужно никакого таланта, никакой одаренности. Берет, к примеру, какой-нибудь весьма богатый тип и делает фильм о собственной жизни — без всякой помощи крупного режиссера, крупного писателя, суперкинозвезды и т. д., и т. д.

И только за счет того, что кино — это магия, он предстает на экране в образе героя. Огромный потенциал кино для всех этих людей заключался в том, что для его создания талант не обязателен, хотя это не означает, что его наличие не сделало бы фильм лучше.

Над сценарием мы работали весьма плотно, и поэтому я довольно много времени проводил вместе с Маломаром, иногда до поздней ночи, работая в его шикарном доме киномагната, где я чувствовал себя неуютно. Для одного человека это слишком, думал я. Эти огромные уставленные мебелью комнаты, этот теннисный корт, плавательный бассейн и еще отдельный дом, где имелся просмотровый зал. Как-то раз вечером он предложил посмотреть новый фильм, но я ответил, что не настолько помешан на фильмах. Похоже, он заметил мое чванство, потому его, мои слова слегка задели.

— Знаешь что, если в у тебя не было этого презрения к кинобизнесу, наша работа над сценарием продвигалась бы гораздо успешнее.

Я почувствовал себя немного уязвленным. Во-первых, я всегда гордился своими манерами и считал, что такого рода вещи не должны быть заметны. Во-вторых, у меня была профессиональная гордость своей работой, а он хотел сказать, что я не работаю, а лишь без толку болтаюсь. И, кроме того, к Маломару я испытывал уважение. Будучи продюсером-режиссером, он вполне мог, работая вместе со мной, всякий раз поступать по-своему, но никогда этого не делал. И когда он предлагал изменить что-либо в сценарии, обычно он оказывался прав. Когда он все же бывал не прав, и мне удавалось доказать это, он уступал. Короче говоря, он не вполне вписывался в мое предвзятое представление о Земле Эмпид.

И вот, вместо того, чтобы смотреть кино или работать над сценарием, мы в ту ночь стали спорить. Я стал рассказывать ему, что я думаю о кинобизнесе и работающих в нем людях. Чем дальше я говорил, тем меньше злился Маломар, и под конец он стал улыбаться.

— Ты говоришь как какая-нибудь блядь, на которую молодые парни перестали обращать внимание, — сказал Маломар. — Кино — это новая форма искусства, тебя беспокоит, что твое дело станет никому не нужным. Ты просто ревнуешь.

— Нельзя сравнивать кино и романы, — ответил я. — Фильмы никогда не дадут того, что дают книги.

— Это не имеет значения. Кино — это то, что нужно людям сейчас и будет нужно в будущем. И эта твоя муть собачья насчет продюсеров и мух-эмпид… Ты приехал сюда на несколько месяцев и начинаешь судить всех и каждого. Ты нас всех смешиваешь с дерьмом. Да в любом деле все точно так же, все бегут за морковкой, привязанной к палке. Ну да, киношники чокнутые конечно, они друг друга накалывают, да, секс для них это средство платежа, ну и что из этого? Ты вот что упускаешь: все они — продюсеры и писатели, режиссеры и актеры — добиваются всего потом и кровью. Они годы тратят на то, чтобы изучить свое дело или ремесло, и я не знаю, кто еще работает больше и тяжелее, чем они. Они искренне преданы своему делу, и что бы ты там не говорил, но для того, чтобы создать хорошую картину, нужно иметь талант, а может даже и гениальность. Актеры и актрисы — это же все равно, что пехота. Их убивают. И крупные роли просто траханьем не получить. Нужно завоевать уважение собственной игрой, нужно знать свое дело. Есть, конечно, мудаки и маньяки, которые протаскивают в актеры своих дружков и подружек, а потом картина стоимостью в пять миллионов идет псу под хвост. Но такие здесь долго не задерживаются. Вот ты рассуждаешь о продюсерах и режиссерах. Ладно, режиссеров защищать я даже не стану. Это в кинобизнесе самая трудная работа. Но есть своя функция и у продюсеров. Они как укротители тигров в цирке. Да ты знаешь, что это такое — сделать фильм? Сперва ты должен пойти в финансовый отдел студии и лизать им задницы. Потом тебе нужно стать отцом и матерью каким-нибудь чокнутым кинозвездам. Ты должен дать съемочным группам все, что им нужно, а иначе они замордуют тебя симуляцией и будут тянуть резину. И тебе еще нужно не дать им всем перегрызть друг другу глотки. Знаешь, я не терплю Моузеса Уортберга, но признаю, что его финансовый гений позволяет кинобизнесу нормально развиваться. И я настолько же уважаю его финансовый гений, насколько презираю его художественный вкус. И мне все время приходится вступать с ним в схватку и как продюсеру и как режиссеру. Я думаю, даже ты согласишься, что пару моих фильмов можно назвать искусством.

— Ну, это по крайней мере наполовину чушь собачья, — сказал я.

— Ты продолжаешь принижать роль продюсеров. Но это те люди, которые собирают картины в единое целое. А для этого им года два подряд нужно гладить по головке сотню самых разных детишек, финансовых детишек, актеров-детишек, режиссеров-детишек, писателей-детишек. И менять им пеленки, и нюхать это дерьмо, тонны дерьма. Может быть, как раз поэтому у них часто такой отвратительный вкус. И однако, многие из них больше верят в искусство, чем в талант. Или в фантазию, присущую искусству. Получал ли когда-нибудь продюсер академические награды, Оскара?

— Это всего лишь тщеславие, — сказал я, — а не вера в искусство.

— Ты опять о своем долбанном искусстве. Ладно, лишь один из сотни фильмов действительно чего-нибудь стоит, ну а как насчет книг?

— У книг совсем другое назначение, — сказал я, защищаясь. — Фильмы могут показать только внешнюю сторону жизни.

Маломар пожал плечами.

— Слушай, ты и в самом деле зануда.

— Кино — это не искусство. Это волшебные штучки для детей.

Я и сам верил в это лишь наполовину. Маломар вздохнул.

— Возможно, в чем-то ты прав. Но так в любом виде искусства: сплошная магия, а никакого искусства нет. Все ненастоящее и позволяет людям не думать о смерти.

Я так не считал, но не стал спорить. Я знал, что после сердечного приступа у Маломара начались разные неприятности, и говорить ему, что он видит вещи в таком свете из-за приступа, мне не хотелось. Для меня искусством являлось то, что могло научить вас, как жить.

Ладно, убедить меня он не убедил, но после этого разговора я все же стал смотреть на вещи не столь предвзято. В одном он оказался прав. К кинематографу я действительно испытывал ревность. Работа была несложной, деньги им платили огромные, а известность и слава потрясали. Мысль о том, чтобы возвращаться к написанию романов, сидя в одиночестве в своей комнате, просто убивала меня. Под всей моей снисходительностью и презрением скрывалась ребяческая зависть. Зависть к тому, частью чего я не смог бы стать никогда: не было у меня ни соответствующего таланта, ни темперамента. Видимо, я всегда буду в какой-то мере презирать кино, но скорее из-за снобизма, чем по каким-то моральным соображениям.

О Голливуде я прочитал кучу литературы, а под словом «Голливуд» я подразумеваю именно кинобизнес. Из рассказов многих писателей, и в особенности Осано, я узнавал кое-какие вещи о Голливуде. Возвращаясь домой, они поносили его, называя продюсеров настырными хуесосами, директоров студий неотесанными грубиянами, а сами студии настолько коррумпированными и криминальными, что даже бандитская шайка выглядела бы рядом с ними как Белоснежка и семь гномов. Что ж, с чем они уезжали из Голливуда, с тем туда приехал я.

В том, что мне удастся справиться со всем этим, у меня не было ни малейшего сомнения. Когда мы с Дораном пошли на ту первую встречу с Маломаром и Хоулинэном, я их вычислил моментально. Хоулинэн ничего из себя не представлял. А вот Маломар оказался более сложным человеком, чем я ожидал. Ну, Доран был, конечно, карикатурным. Но, по правде говоря, Доран и Маломар мне понравились. Хоулинэна я невзлюбил с первого взгляда. И когда он сказал мне, что нужно сфотографироваться с Келлино, я чуть было не послал его на хер. Когда Келлино в назначенное время не появился, я ушел. Не терплю кого-нибудь ждать. И если я не рассердился, что они не подошли вовремя, то почему их взбесило, что я не стал ждать?

Но Голливуд притягивал тем, что здесь можно было отыскать самые разные типы мух-эмпид.

Вот молодые парни, сделавшие себе вазектомию, с коробками пленки под мышкой, со сценариями и кокаином в кабинетах, надеющиеся делать фильмы, ищущие молодых талантливых девчонок и ребят, чтобы провести кинопробы и трахнуть между делом. А вот настоящие продюсеры, имеющие офисы в студии и секретарш, плюс сотню тысяч долларов для подготовительного периода. Набирая актеров, они звонили агентам и в агентства по набору актеров, и те направляли им людей. На счету этих продюсеров было по крайней мере по одной картине. Обычно это бывал дешевый глупый фильм, так и не окупивший себя, и судьба его бывала жалкой: его показывали в самолетах или в кинотеатрах для автомобилистов под открытым небом. Такие продюсеры платили какому-нибудь еженедельнику за то, чтобы о картине упомянули как о попавшей в десятку лучших фильмов года. Или о статье в «Вэрайети», где говорилось, что в Уганде фильм собрал больше, чем «Унесенные ветром». На самом деле это означало, что «Унесенные ветром» там никогда и не шел. На столах у таких продюсеров обычно имелась фотография какой-нибудь кинозвезды с надписью «с любовью». Днем они проводили рабочие интервью с красивыми актрисами, которые относились к своей работе с дикой серьезностью и пытались себя «подать». Им и невдомек было, что для продюсеров это всего лишь средство убить день и, возможно, если повезет, шанс сунуть палку-другую для поднятия аппетита перед обедом. И если какая-то актриса вызывала у них действительно большое желание, они могли пригласить ее на ланч в студийный буфет и представить ее проходящим мимо «тяжеловесам». «Тяжеловесы», в молодые годы и сами прошедшие через все это, оставляли эти уловки без внимания, если вы не слишком напирали. Они выросли из этой ребяческой чепухи. И были слишком занятыми людьми, если только девушка и впрямь не представляла собой нечто особенное. В таком случае ее могли и пригласить на кинопробы.

Эти мальчики и девочки знали правила игры, знали, что в каком-то смысле все схвачено, но знали и то, что удача все же может улыбнуться им. Поэтому искали подходы к продюсерам, режиссерам, известным актерам, но если они действительно знали свои способности и имели голову на плечах, никогда в жизни они не станут связывать свои надежды с писателем. Теперь я понимал, что должен был чувствовать Осано.

Но опять-таки, я всю дорогу знал, что это ловушка. Как и большие деньги, и шикарные кабинеты, и лесть, и эта пьянящая атмосфера студийных конференций, и чувство важности, сопутствующее работе над крупным проектом. Так что по-настоящему меня все это не зацепляло. А если я чувствовал некий зуд в штанах, я летел в Вегас и играл там до потери пульса. Калли всякий раз пытался всучить мне классных девочек. Но я всегда отказывался. Не из-за какой-то щепетильности, конечно, — искушение было сильное. Просто азартные игры нравились мне больше, и к тому же я слишком совестлив.

Целых две недели я провел в Голливуде, играя в теннис, обедая с Маломаром и Дораном в городе, посещая вечеринки. На вечеринках было интересно. На одной из них я встретил теперь уже поблекшую кинозвезду, бывшую объектом моих фантазий при мастурбации в период моего тинейджерства. Сейчас ей было, вероятно, около пятидесяти, но выглядела она довольно неплохо — результат подтяжек кожи на лице и всех прочих косметических ухищрений. Но она все же была несколько жирновата, с одутловатым от алкоголя лицом. Она напилась и пыталась трахнуть каждого, кто оказывался рядом, будь то мужчина или женщина, но усилия ее не увенчались успехом. Когда-то об этой девушке мечтал каждый нормальный мужчина в Америке. Я находил это любопытным. Но похоже, правда состояла в том, что меня самого это несколько расстроило. Вечеринки мне нравились. Знакомые лица актеров и актрис. Бьющая через край самоуверенность агентов. Обворожительные продюсеры, напористые режиссеры. Должен сказать, что более обворожительных и интересных людей я не встречал ни на каких других вечеринках.

И я полюбил этот мягкий калифорнийский климат.

Я полюбил засаженные пальмами улицы Беверли-Хиллз, прогулки вдоль по Вествуду со всеми ее кинотеатрами и стайками студентов, которые без ума любили кино, и у которых были действительно потрясные подружки. Мне стало понятно, почему все поколение писателей 30-х годов «продалось». С какой стати тратить пять лет жизни, чтобы написать роман, который принесет две тысячи, когда можно жить вот такой жизнью и делать такие же деньги за неделю?

Днем я обычно работал в своем офисе, обсуждал с Маломаром сценарий, на ленч ходил в буфет, прогуливался до съемочной площадки и смотрел, как снимают фильм. Та глубина чувств, с которой актеры и актрисы воспринимают происходящее на площадке, всегда завораживала меня. Один раз мне даже стало страшно. Молодая пара играла сцену, в которой во время любовного акта парень убивает девушку. Когда эпизод был снят, они упали друг другу в объятия и плакали, словно действительно были участниками реальной трагедии. С площадки они уходили обнявшись.

Обедать в студийном буфете всегда было интересно. Можно было встретить любых актеров, играющих в фильмах, и казалось, что каждый из них читал мою книгу, по крайней мере так они говорили. Меня удивило, что актеры и актрисы на самом-то деле говорили мало. Они умели хорошо слушать. Продюсеры говорили много. У режиссеров вид всегда был занятый, и их обычно сопровождали трое или четверо ассистентов. Лучше всех, похоже, жилось съемочной группе. Но наблюдать за съемками картины было скучно. Жилось мне неплохо, ко я скучал по Нью-Йорку. Мне не хватало Валери и детей, и наших поздних обедов с Осано. В такие дни я прыгал в самолет и оказывался в Вегасе, где проводил вечер, а переночевав, ранним утром возвращался назад.

Однажды, когда я уже несколько раз слетал туда-сюда, из Нью-Йорка в Эл-Эй в Нью-Йорк, Доран пригласил меня на вечеринку, в дом, который он снимал в Малибу. Престижная вечеринка, где соберутся кинокритики, сценаристы вперемежку с актерами, актрисами и режиссерами. Никаких лучших планов у меня не было, в Вегас мне не хотелось, поэтому я пошел на вечеринку к Дорану, и там я первый раз встретился с Дженел.

Глава 29

Это было одно из воскресных информационных собраний устраивавшихся в доме Малибу с теннисным кортом и большим бассейном с проточной горячей водой. Дом отделяла от океана только узкая песчаная полоска. Все были одеты довольно небрежно. Я заметил, что большинство мужчин бросали ключи от автомобилей на стол в приемной, и когда я спросил об этом Эдди Лансера, он сказал, что в Лос-Анджелесе мужские брюки шьют так узко, что в карманы уже ничего не положишь.

Проходя через разные комнаты, я услышал много интересных разговоров. Высокая, худая, агрессивная темноволосая женщина дралась с красивым типом, похожим на продюсера, в кепке яхтсмена. Очень маленькая хрупкая блондинка бросилась к ним и сказала женщине:

— Еще раз дотронешься до моего мужа, и получишь по п…

Мужчина в кепке яхтсмена с невозмутимым видом, заикаясь, произнес:

— Это не страшно. Она все равно редко ей пользуется.

Проходя через спальню, я увидел парочку, лежавшую валетом, и услышал сладкий женский голосок:

— Поднимись сюда.

Я слышал, как парень, в котором я узнал нью-йоркского писателя-романиста, говорит:

— Кинобизнес. Если у тебя репутация великого дантиста, тебе разрешат делать операции на мозге.

И я подумал, вот еще один обозленный писака.

Я пошел прогуляться по территории парка вдоль Тихоокеанского шоссе, и увидел Дорана с компанией друзей, восхищавшихся Stutz Bearcat. Кто-то уже успел сказать Дорану, что автомобиль стоит шестьдесят тысяч долларов.

Доран сказал:

— Как вы отважились припарковать его здесь? Это все равно, что ходить на ночную работу, женившись на Мерилин Монро.

Я пошел на эту вечеринку исключительно для того, чтобы встретиться с Кларой Форд лучшей, по моему мнению, обозревательницей американских фильмов. Она была чертовски хороша, писала очень длинными предложениями, читала огромное количество книг, смотрела все фильмы, и наши оценки фильмов совпадали в девяносто девяти случаях из ста. Когда она хвалила фильм, я знал, что могу пойти посмотреть его и, возможно, он мне понравится, или, по крайней мере, я смогу досидеть до конца. Ее критические обзоры смыкались с художественным творчеством, и мне нравилось, что она никогда не претендует на роль творца. Она удовлетворялась положением критика.

На вечеринке у меня не было возможности поговорить с ней, но это меня вполне устраивало. Мне только хотелось увидеть, что она за женщина. Она пришла вместе с Келлино, и он занимал ее весь вечер. А так как большинство из присутствующих скопилось вокруг Келлино, Клара Форд также попала в центр внимания. Я сидел в углу и только наблюдал.

Клара Форд была из тех миниатюрных женщин, которых обычно называют дурнушками, но ее лицо было таким одухотворенным, что, во всяком случае, в моих глазах, она была красавицей. Особенно восхитительной ее делало то, что она могла быть одновременно и вульгарной, и невинной. Она была достаточно крута, чтобы заткнуть за пояс всех остальных крупных кинокритиков в Нью-Йорке и показать, что все они — первоклассные задницы. Она делала это с легкостью, как дважды два.

Она выставила полным идиотом критика, прославившегося заумью своих воскресных юмористических кинообозрений. От имени любителей авангардного кино из Гринвич Виллидж она объявила его занудным кретином, но была достаточно умна, чтобы разглядеть в этом тупице подлинный вкус к некоторым фильмам.

Я видел, что она хорошо себя чувствует на вечеринке. Она понимала, что Келлино морочит ей голову, рассказывая всякие небылицы. Сквозь шум я услышал, как Келлино говорит:

— Этот тип — тупица и неудачник.

Это был старый трюк, испытанный на многих критиках, мужчинах и женщинах. Он имел огромный успех: одному критику надо называть другого — «шестеркой» и неудачником.

Теперь Келлино был так обаятелен с Кларой Форд, что это напоминало сцену из фильма. Келлино демонстрировал свои ямочки на щеках, как другие демонстрируют бицепсы, и Клара Форд, несмотря на всю свою интеллигентность, начинала ослабевать под его напором, но все еще слегка сопротивлялась. Неожиданно голос рядом со мной произнес:

— Как вы думаете, Келлино даст ей возможность трахнуться с ним при первом свидании?

Голос принадлежал красивой девушке, или женщине, потому что она не была похожа на ребенка. Ей было около тридцати. Как и у Клары Форд, ее лицо красила одухотворенность.

У нее были выпирающие скулы, обтянутые белой кожей, безо всякого грима. Ее карие глаза могли быть восторженными, как у ребенка, или трагическими, как у героини Дюма. Если это звучит как описание героини из романа Дюма, тогда все в порядке. Может быть, у меня было другое впечатление, когда я впервые увидел ее. Остальное пришло позже. В данный момент ее карие глаза выражали злобу. Она неплохо себя чувствовала в стороне от эпицентра вечеринки. Вокруг нее была аура счастья и удовольствия (необычная для красивой женщины), но свойственная ребенку, предоставленному самому себе. Я представился, и она сказала, что ее зовут Дженел Лэмберт.

Теперь я узнал ее. Я видел ее в маленьких ролях в различных фильмах, она всегда была хороша. Она играла свои роли на втором дыхании. Она всегда хорошо выглядела на экране, но никогда не воспринималась как звезда. Я видел, что она восхищается Кларой Форд и надеется, что Клара что-нибудь скажет ей. Этого не произошло, и теперь Дженел забавно злилась. В устах любой другой женщины ее вопрос прозвучал бы как злобное замечание в адрес Форд, но у нее это вышло довольно безобидно.

Она знала, кто я такой, и сказала все те банальности, которые люди обычно говорят о книге. И я напустил на себя свой обычный отсутствующий вид, как будто услышал простой комплимент. Мне нравилось, как она одевалась, скромно, хотя чертовски стильно, без претензии на высокую моду.

— Давай пройдемся, — сказала она.

Я подумал, что она хочет встретиться с Келлино, но в тот момент, когда мы там оказались, я увидел, что она пытается завязать беседу с Кларой Форд. Она говорила умные вещи, но было заметно, что Форд холодно реагирует на них из-за того, что Дженел слишком красива, во всяком случае, мне так показалось. Внезапно Дженел повернулась и пошла прочь. Я последовал за ней и видел только ее спину, но догнав ее в дверях, увидел, что она плачет.

Ее глаза со сверкавшими в них слезами, были прекрасны. Они были золотисто карие с черными крапинками (позже я обнаружил, что это контактные линзы), от слез глаза казались огромными. От слез также стало заметно, что глаза у нее чуть-чуть подкрашены, и косметика растеклась вокруг них.

— Ты прекрасна, когда плачешь, — сказал я.

Я вошел в одну из ролей Келлино — обольстителя.

— Ой, отъебись ты, Келлино, — сказала она.

Я ненавижу женщин, употребляющих матерные слова. Но она была единственной женщиной, у которой это слово звучало юмористически и дружелюбно.

Было очевидно, что она никогда раньше не произносила это слово. Может быть, таким способом она хотела дать мне понять, что догадывается, кого я пытаюсь имитировать. На ее лице была усмешка, а вовсе не очаровательная улыбка.

— Не знаю, почему я такая дура, — сказала она. — Но я никогда не хожу на вечеринки. А пошла только потому, что знала, что Форд будет здесь. Я восхищаюсь ею.

— Она — хороший критик, — сказал я.

— О, она так умна, — сказала Дженел. — Однажды она очень хорошо отозвалась обо мне. И, знаешь, я подумала, что понравлюсь ей. Потом она меня унизила ни за что ни про что.

— У нее было множество причин, — сказал я. — Ты красива, а она — нет. У нее были виды на Келлино на сегодняшний вечер, и она не хотела, чтобы он отвлекся на тебя.

— Это глупо, — сказала она. — Я не люблю актеров.

— Но ты красива, — сказал я. — Кроме того, ты интеллигент, и за это она должна ненавидеть тебя.

Впервые она посмотрела на меня с каким-то намеком на интерес. Я опередил ее в этом. Она мне нравилась, потому что была красива. Мне нравилось, что она никогда не ходит на вечеринки. Нравилось, что она не увлекается актерами типа Келлино, который был так божественно красив и очарователен, и так красиво одевался в роскошные костюмы, а кроме того, был подстрижен Роденом парикмахерского искусства. Она была интеллигентна. Хотя и могла плакать оттого, что критик унизил ее на вечеринке. Раз уж она была такой чувствительной особой, можно было предположить, что и меня она по крайней мере не убьет. Именно эта уязвимость заставила меня в конце концов пригласить ее на обед и в кино. Я не знаю, что мог бы сказать по этому поводу Осано. Уязвимая женщина может вас уничтожить в любой момент.

Довольно забавно, но я не представлял ее сексуально. Мне она просто чертовски нравилась. Несмотря на то, что она была красива и обладала такой замечательной счастливой улыбкой, даже когда плакала, на первый взгляд она не казалась действительно сексуальной. Или я был слишком неопытен, чтобы заметить это. Позже, когда Осано встретил ее, он говорил, что чувствовал в ней сексуальность как натянутый электрический провод. Когда я сказал Дженел об Осано, она заявила, что это должно было случиться с ней после того, как она встретила меня. До нашей встречи она была вне секса. Когда я посмеялся и не поверил этому, она улыбнулась мне своей счастливой улыбкой и спросила, слышал ли я что-нибудь о вибраторах.

Смешно, что взрослая женщина, рассказывающая вам о том, что она мастурбирует с вибратором, может обратить ваше внимание на себя. Но это нетрудно понять. Этому способствует сознание того, что она разборчива в своих связях, несмотря на то, что красива и живет среди мужчин, которые гоняются за женщинами как кошка за мышкой и, как правило, с той же целью.

Мы встречались в течение двух недель, около пяти раз до того, как переспали. И может быть лучшее время, которое мы провели вместе, было до этого.

Я должен был ходить в студию днем работать над сценарием и время от времени выпивать с Маломаром, затем возвращался в номер в отеле Беверли-Хиллз и читал. Иногда я ходил в кино. В те вечера, когда у меня были свидания с Дженел, она встречала меня в номере, затем тащила меня по кино и ресторанам, потом мы возвращались в гостиницу. Мы немного выпивали, болтали, и около часа ночи она шла домой. Мы были друзьями, но не любовниками. Она рассказала мне, почему развелась со своим мужем. Когда она была беременна, чувства ее обострились, но муж не обращал на это внимания. Потом, когда родился ребенок, ей нравилось нянчиться с ним. Она была в восторге от того, что молоко течет из ее груди, и ребенок наслаждается им. Ей захотелось, чтобы муж тоже попробовал молоко, пососал грудь и почувствовал, как оно течет. Ей казалось, что это будет здорово. Муж с негодованием отказался. Между ними все было кончено.

— Я никогда раньше никому не рассказывала этого, — призналась она.

— Господи, — сказал я. — Он просто ненормальный!

Однажды вечером она сидела рядом со мной на диване. Мы целовались, как дети, и я начал снимать с нее трусики, но она не дала мне это сделать, и поднялась. К этому времени я уже снял свои трусы в предвкушении, и она начала плакать и смеяться попеременно.

— Извини. Я все понимаю. Но не могу.

Мы взглянули друг на друга, и оба захохотали. Мы выглядели так забавно, оба, с голыми ногами, ее белые трусики болтались вокруг ее ног. Я со спутанными трусами и шортами под ногами. К тому времени я уже любил ее настолько сильно, что не обиделся. Я не чувствовал себя отвергнутым, что довольно странно.

— Все в порядке, — сказал я.

Я натянул брюки. Она подтянула трусы, и мы обнялись. Когда она уходила, я спросил ее, придет ли она следующим вечером. Она ответила, что придет, и я знал, что она ляжет со мной в постель.

На следующий вечер она пришла и поцеловала меня. Потом смущенно улыбаясь, сказала:

— Угадай, что случилось.

Хотя я и был невинен, но сообразил, что когда будущий партнер для постели говорит нечто подобное, ты останешься в дураках. Но я не взволновался.

— У меня начались месячные, — сказала она.

— Это не беспокоит меня, если это не беспокоит тебя, — сказал я.

Я взял ее за руку и повел в спальню. Через две секунды мы лежали раздетые в постели, на ней остались только трусы, и я чувствовал через трусы подкладку.