ДЖОРДЖ МАЙКЕН


(1924—2005)


Археологи от спорта могут назвать время самого низкого падения профессионального баскетбола и время его рождения в качестве значительного вида спорта. Это начало сезона 1947—1948 годов.

Именно в 1947 году некий журналист, сидя возле другого в Арсенале 69-го полка в Нью-Йорке, наблюдал за встречей двух профессиональных команд, называвшихся «Никкербоккерами из Нью-Йорка» и «Стимроллерами из Провиденса», повернулся к своему собрату по перу и спросил: «Как по-твоему, доживет ли этот спорт до создания своей высшей лиги?» У него были все основания для подобного вопроса. За два предыдущих десятилетия игроки баскетбольных клубов, являвшихся членами двух профессиональных лиг, стали носить столько надписей на своих спортивных формах, что баскетбольные площадки приобрели вид справочника – «Желтых страниц» в спортивном исполнении. На игровых площадках подвизались команды под такими немыслимыми названиями, как «Упаковщики Теста из Андерсона», «Чикагские Шестерни», «Буксовщики из Акрон-Фирстоуна» и «Золлнеровские Поршни из Форт-Уэйна». К началу сезона 1947 года обе лиги стали напоминать, скорее, список рабочих специальностей, чем баскетбольную организацию, а расписание игр сделалось похожим на расписание поездов на центральном вокзале.

Однако именно так начинался профессиональный баскетбол, его старшая лига, и в эту пору зажглась первая баскетбольная суперзвезда, гигант ростом 210 см и весом 111 кг, крепыш в очках, скорее напоминавший джентльмена, которого встретил Джек, поднявшись наверх по соломинке: Джордж Майкен.

Майкен посещал университет Де Пола[63], где старший тренер Рей Мейер взял его в свои руки и научил понимать, что «его рост есть повод для восхищения, а не стыда, что это средство достижения величия». И Майкен действительно был великим. Он доминировал в студенческом баскетболе как ни один игрок до него, три года подряд он завоевывал все общеамериканские призы. И дважды был назван лучшим игроком года.

Окончив Де Пол, Майкен поступил в команду «Чикагские Шестерни» с рекордным для того времени жалованьем – 12000 долларов. Ну а после того как «Шестерни» канули туда, куда отправлялась большая часть баскетбольных команд той поры, Майкен забрал с собой свой мяч и перебрался в «Миннеаполис Лейкерс».

Стиль Майкена практически стилем не являлся; он более всего напоминал борьбу за сохранение собственной жизни. Расположившись справа от корзины, Майкен, привлекавший к себе обычно двоих, а иногда и троих соперников, проводил большую часть игрового времени отбиваясь от локтей соперников. Рост позволял ему, расставив руки, исполнять роль железнодорожного шлагбаума, и Майкен честно отвечал противникам теми же ударами локтей. Наконец, выпутавшись из расставленной под корзиной сети, он делал финт влево, уходил вправо и вколачивал мяч в корзину своим патентованным крюком.

За время своей баскетбольной карьеры Майкен воистину заслужил черный пояс, а с ним и переломы – левой ноги, правой ноги, правой ступни, подъема левой ступни, правого запястья, носа, большого пальца, еще трех пальцев. Однажды, когда соперник обвинил его в грубой игре, Майкен задрал майку, обнажил торс, покрытый синяками, и рявкнул: «А это, по-твоему, у меня откуда? От рождения, что ли?»

Однако Майкен ничуть не был похож на боксерскую грушу. Он был куда больше. Выступая первый год за команду, он привел «Лейкерс» к званию чемпионов Национальной баскетбольной ассоциации, набирая в среднем по 21,3 очка за игру и заслужив приз самого ценного игрока лиги. С 1947 по 1956 год его команда завоевала пять чемпионских титулов из шести, а сам он трижды возглавлял список лиги по результативности и шесть раз был назван лучшим профессиональным игроком.

Кроме того, он являлся самым привлекательным аттракционом лиги. Уже во время одного из первых его посещений Нью-Йорка репутация его была настолько велика, что на изогнутом транспаранте над входом в старый «Мэдисон Сквер Гарден» написали: «Среда. Баскетбол. Дж. Майкен против \"Никса\"». Такова была его величина!

Он был настолько велик, что лига даже увеличила ширину зоны свободного броска с шести футов до двенадцати – для того лишь, чтобы снизить эффективность его действий под корзиной, где Майкен стоял как каменный монумент.

Однако подобные новшества не смущали Майкена, продолжавшего отправлять своим крюком в корзину мяч за мячом. В сумме на его счету значится 11364 очка – на 5000 больше, чем у всех лучших игроков его времени.

Он ушел в отставку после сезона 1953/54 года «на пике карьеры, пока Джордж Майкен еще оставался Джорджем Майкеном». Но лишь после того как поставил ориентир для будущих поколений и сделал профессиональный баскетбол спортом уровня старшей лиги.

ДЖОННИ ВЕЙСМЮЛЛЕР


(1904—1984)


Джордж Карлин, комедиант и общественный моралист, однажды сказал о плавании: «Это не спорт, это просто способ не утонуть». Очевидно, Карлин никогда не слыхал о Джонни Вейсмюллере, Тарзане от плавания.

Явление Вейсмюллера в мир плавания состоялось в возрасте восьми лет, когда мама отвела молодого человека на фуллертоновский пляж возле Чикаго, на берег озера Мичиган. В воде он сразу же почувствовал себя как рыба и уже скоро бросил вызов «Скалам», коварному перекату, омывавшемуся непредсказуемыми озерными волнами. «Умение плавать пришло ко мне естественным путем, – вспоминал Вейсмюллер годы спустя, – и подобно любому мальчишке, я рвался к приключениям. Плавать между скал было опасно, но впечатление было незабываемым».

Однако приключениям в воде на берегу сопутствовала жесткая проза жизни. Вскоре после знакомства с плаванием умер отец Вейсмюллера, и юному Джонни пришлось пойти работать, чтобы поддержать свою семью, сперва в качестве посыльного, потом коридорным и лифтером. И в этот миг своей жизни он натолкнулся на приятеля детских лет, который познакомил его с тренером пловцов Иллинойсского атлетического клуба, «Большим Биллом» Бахрахом.

Бахрах, 350-фунтовый реализатор чужих мечтаний, глянув на рослого – шесть футов три дюйма – молодца, наделенного крепким телом и широкой грудной клеткой, отметил, что при всех физических данных, свидетельствовавших об огромном потенциале, парню потребуется хорошая школа. Затянувшись дымком чадившей в его зубах сигары, Большой Билл сделал молодому Вейсмюллеру предложение, которое он мог бы и не принять, но не сделал этого: «Поработай со мной годик, исполняй все, что я тебе буду говорить, исполняй в точности, не задавай вопросов, и я вытащу тебя. Ты будешь рабом и возненавидишь меня. Но потом ты побьешь все существующие рекорды».

И Вейсмюллер взялся за дело с усердием жонглера, тренирующегося час за часом, день за днем, пребывая под пристальным оком своего тренера и инструктора по строевой подготовке, требовавшего от своего солдата повиновения каждому приказу, даже если он потребует шагнуть из окна и повернуть налево. Казалось, что над бассейном незримо парил транспарант со словами Генри Джеймса: «Жизнь представляет собой усилие, причем усердно повторяемое». Однако не станем приукрашивать тот факт, что после года непрерывных занятий Вейсмюллер превратился в великолепно отлаженную машину.

Теперь Бахрах, полностью удовлетворенный тем, как его молодой подопечный впитал все тонкости плавательной науки, стал выставлять его против других пловцов. И Вейсмюллер переходил от победы к победе.

Впоследствии, вспоминая о своих достижениях, Вейсмюллер говорил: «Я выступал лучше, чем Марк Спитц. Я ни разу не проиграл заплыв». И добавил: «Никогда!»

Как бы то ни было, репутация его приобрела такие размеры, что, когда Бахрах повез Вейсмюллера на Гавайи для встреч в бассейне с лидирующим двукратным олимпийским чемпионом Дюком Паоа Каханамоку, тот вдруг обнаружил, что имеет более интересные дела, чем поединки с предположительным молодым наследником, и уклонился от участия в соревнованиях.

Чемпионам, нынешнему и будущему, суждено было встретиться. Но перед этим историческим поединком Вейсмюллер еще более укрепит свои позиции среди великих, став первым спортсменом, проплывшим 100 метров быстрее 1 минуты и вскоре исправившим свой мировой рекорд с 58,6 до 57,4 секунды. И рекорд Вейсмюллера продержался десять лет – в таком виде спорта, где рекорды сменяют друг друга незаметно.

В 1924 году в Париж прибыло огромное количество спортсменов, участников Олимпийских игр: бегуны, боксеры, спринтеры, а также метатели и пловцы. Однако внимание публики привлекали двое: Вейсмюллер и Каханамоку.

Двадцатилетний Вейсмюллер стоял, ожидая выстрела стартового пистолета перед финальным заплывом на 100 метров, между тридцатичетырехлетним еще лидирующим чемпионом Каханамоку и его младшим братом Сэмом. Опасавшийся того, что оба гавайца выступят командой против него, Вейсмюллер с облегчением услышал, слова Дюка: «Джонни, удачи тебе. Самое важное в этом заплыве, чтобы американской флаг поднялся после него на трех флагштоках. Давай добьемся этого!»

Так они и сделали. После выстрела Вейсмюллер резко пошел вперед. Энергично работая ногами и руками, он оторвался от соперников к отметке семьдесят пять метров и победил в заплыве с олимпийским рекордом – 59 секунд ровно. Дюк финишировал вторым, а его брат Сэм – третьим. После его победы семь тысяч зрителей, присутствовавших в олимпийском бассейне, приветствовали его в течение трех минут, и ликование их утихло только после того, как объявили о том, что он еще раз появится на бортике бассейна днем.

И он не только появился, но и победил, завоевав еще одну золотую медаль в составе американской эстафетной команды на дистанции 800 метров вольным стилем, поставившей олимпийский рекорд – 9:53,4, а потом прибавил к ним бронзовую медаль в водном поло. Завоевав победу на дистанции 400 метров – тоже вольным стилем и вновь с олимпийским рекордом, Вейсмюллер отправился домой с тремя золотыми и одной бронзовой медалями.

Через четыре года Вейсмюллер дал в Амстердаме еще одно «золотое» представление. Пронеся звездно-полосатое знамя на церемонии открытия, он прибавил к своим запасам золота еще одну медаль на дистанции 100 метров. Но по дороге к ней едва не пережил катастрофу – свое первое поражение. Совершая поворот в середине заплыва, Вейсмюллер хватанул носом воду и чуть не задохнулся. Восстанавливая дыхание, он потерял два ярда. Однако он не потерял самообладания. «Я знал, что кашлянуть нельзя. Если ты не кашляешь, воду можно проглотить». Сохранив присутствие духа, он выиграл четвертую из пяти своих олимпийских золотых медалей – и вновь с рекордным временем. Теперь его олимпийский рекорд стал равным 58,6 секунды. Последнее свое золото он опять добыл вместе с эстафетной командой на дистанции 800 метров – и опять с олимпийским рекордом – 9:36,2.

В 1932 году обстоятельства сложились так, что вместо участия в лос-анджелесских Олимпийских играх Вейсмюллер подрядился за 500 долларов в неделю рекламировать плавательные костюмы, чтобы не утонуть в коварных финансовых водах. Один из рекламных снимков Вейсмюллера в его плавательном костюме привлек внимание голливудского агента, пригласившего пловца попробовать себя в роли Тарзана в готовившемся тогда фильме «Тарзан – человек-обезьяна». Вейсмюллер получил роль и, сменив плавательный костюм на набедренную повязку, снялся в двенадцати фильмах про Тарзана за последовавшие шестнадцать лет.

В наши дни Джонни Вейсмюллера помнят, скорее всего, не как великого пловца, поставившего шестьдесят семь мировых рекордов, владевшего мировыми рекордами на всех дистанциях от пятидесяти ярдов до полумили и ни разу не испытавшего поражения, но как Тарзана. И в этой славе утонуло его мастерство, сделавшее его одним из величайших атлетов всех времен.

ЭЛ ОРТЕР


(родился в 1936 г.)


Олимпийские игры подразумевают многое. Это и олимпийский флаг с его пятью переплетенными кольцами, обозначающими соревнующиеся континенты. Это и олимпийский девиз: «Citius! Altius! Fortius!», призывающий всех атлетов быть быстрей и быстрей, взмывать выше и выше и быть сильнее и сильнее в каждом происходящем раз в четыре года состязании. Это и олимпийская деревня, где спортсмены стран всего мира объединяются в единое сообщество, полное дружбы и понимания. Это и церемония вручения олимпийских наград под звуки национальных гимнов, под флагами победивших сегодня стран. И весь олимпийский блеск и зрелищность, начиная от зажжения олимпийского огня на открытии Игр до гашения его на церемонии закрытия. Но для многих это еще и один из самых больших долгожителей в истории Олимпиад: Эл Ортер.

Эл Ортер впервые появился на олимпийской арене в 1956 году в Мельбурне. Двадцатилетний юниор из команды университета Канзаса и обладатель национального студенческого рекорда, он прошел предолимпийские отборочные соревнования. В американской команде метателей диска, посланной соревноваться на противоположный край света, Ортер появился совершенно внезапно и, признаться, столь же незаметно. Многие считали тогда фаворитами предстоявших соревнований его товарища по команде, обладателя мирового рекорда Форчена Гордиена и итальянца Адольфо Консолини.

И когда в квалификационных соревнованиях, предшествовавших финальным, Гордиен послал двухкилограммовый (точнее весивший 4 фунта 6,55 унции) снаряд почти на четыре фута дальше собственного мирового рекорда, Ортер негромко заметил, обращаясь к себе самому: «Ого-го, ну и мужик. Никто не сумеет отобрать у него олимпийское золото».

Метавший диск после обоих фаворитов Ортер следил за первыми их бросками в финале, внешне не обнаруживая никакого обязательного для новичка волнения, однако в душе он, по сделанному впоследствии признанию, ощущал «смертельный испуг». Настал и его черед совершать попытку. «Заведенный» и «вдохновленный», этот 103-килограммовый здоровяк, наделенный плечами, проходившими не во всякую дверь, и лапищами деревенского кузнеца, занял свое место в секторе для метания. Начав вращение с левой ноги, Ортер раскрутился словно старинная патефонная пластинка и послал снаряд на 184 фута 11 дюймов (56 м 36 см) – дальше, чем когда-либо в жизни, на четыре фута превысив существовавший олимпийский рекорд. Когда Ортер осознал, что сделал, как он потом признавался, «руки мои напряглись, а нервы едва не разорвались в клочки». Тем не менее в тот день никто не смог приблизиться к показанному им результату ближе, чем на пять футов.

Стоя на пьедестале почета, Ортер вдруг ощутил все значение собственной победы и «разлетелся вдребезги», ноги его подгибались. Однако он успел овладеть собой, чтобы принять свою первую золотую медаль. Ортер еще получит несколько возможностей принять правильную стойку победителя на верхней ступени пьедестала почета.

Потом, в 1957 году, ему пришлось пережить едва не оказавшуюся для него фатальной автокатастрофу и поражение на отборочных соревнованиях в США перед Олимпийскими играми 1960 года, где он уступил первое место гиганту Ринку Бабке. И на Римской Олимпиаде Ортер вновь не считался фаворитом, которым был на сей раз Бабка, совладелец мирового рекорда.

Огромное напряжение позволило Ортеру в квалификационном раунде забросить диск за отметку мирового рекорда. Он вышел в финал с рекордным результатом игр – 191 фут 8 дюймов (58 м 42 см). Однако в день финала Ортер, после того как Бабка вырвался в лидеры с результатом 190 футов 4 дюйма (58 м 02 см), ощутил такое напряжение, что «едва мог бросать» и не мог приблизиться к Бабке ближе, чем позволял результат 189 футов 1 дюйм (57 м 63 см). Следующие три броска не позволили ему приблизиться к лидеру. Шансов оставалось не больше, чем у Икара уцелеть при падении, и Ортер стал готовиться к пятой и последней попытке. И пока он это делал, Бабка подошел к нему и сказал, что левая рука Ортера «двигается как-то не так».

Ортер поблагодарил Бабку и начал концентрировать свое внимание на броске. Наконец, полностью понимая, что нужно сделать для победы, Ортер занял свое место в круге, полностью готовым к броску. Раскрутившись, Ортер выпустил диск, вложив в бросок все, что у него было. И, наверное, даже больше. К тому времени, когда невесомый снаряд закончил полет и соприкоснулся с землей, он преодолел 194 фута и 2 дюйма (59 м 18 см) – личный и олимпийский рекорд. Ну а пятый бросок Бабки оказался неудачным, и ему пришлось удовольствоваться серебряной медалью. Так Ортер заработал свою вторую золотую медаль.

Чтобы подняться на пьедестал в третий раз, на Олимпиаде 1964 года в Токио, Ортеру пришлось преодолеть несколько препятствий. Во-первых, в метании диска собралась чрезвычайно сильная компания, в том числе такие киты, как чехословацкий спортсмен Людвик Данек, победивший в сорока пяти соревнованиях подряд, и Владимир Трусенев из России, двадцать семь дней владевший мировым рекордом, пока Ортер не вернул его себе. Во-вторых, Ортер страдал от хронического повреждения диска шейного позвонка, что заставляло его носить ортопедический воротник. Ну а в дополнение ко всем прочим бедам он порвал грудное сухожилие на тренировке за неделю до официального открытия Олимпийских игр 1964 года. Врачи сообщили, что на излечение потребуется месяц – в том случае, если он откажется от участия в соревнованиях.

Казалось бы, судьба не оставила ему никаких надежд, однако в последний момент она передумала и милостиво улыбнулась закутанному в повязки и ледяные компрессы Ортеру. Травмированный и несчастный Ортер, которому утешение могли даровать только лекарства, тем не менее решил защищать свой чемпионский титул. И невзирая на то, что выступать пришлось в стеснявшем движения корсете, Ортер первым же броском в предварительном круге соревнований поставил новый олимпийский рекорд – 198 футов 8 дюймов.

Перед финалом Ортер сказал другому спортсмену: «Если я не добьюсь победы первым броском, на успех рассчитывать не придется». Однако после его первого броска диск улетел всего на 189 футов и 1 дюйм (57 м 63 см), поставив его на третье место после четырех попыток. И перед пятой и последней Ортер коротко сказал себе: «Это же Олимпийские игры, парень. Забудь обо всем и вложись в бросок». И он вложил в этот бросок все силы и мастерство, хотя после немедленно перегнулся пополам от боли. С трудом отыскавшие диск на зеленом поле судьи обнаружили, что снаряд пролетел 200 футов и 1 дюйм (около 61 м ровно), даруя Ортеру его третий олимпийский рекорд и третью золотую медаль Олимпиады. И победу, завоеванную вопреки боли и травме.

Ко времени Олимпийских игр 1968 года в Мехико-Сити Ортер набрал и вес – 162 кг, и возраст – 31 год. И шансов у него, казалось, не было вообще, особенно если учитывать то, что рекордсмен мира Джей Сильвестр в одной из квалификационных попыток отправил диск на 207 футов 10 дюймов (около 64 м 01 см), на несколько дюймов дальше, чем это приходилось когда-либо делать Ортеру.

Но в финале блистал Ортер, который впоследствии вспоминал: «Смотреть было не на кого, кроме меня самого». В третьей попытке, находясь на четвертом месте, Ортер исполнил бросок на 212 футов 6 дюймов (около 64 м 78 см) – на пять футов дальше своего лучшего результата. А потом предоставил Сильвестру и всем остальным возможность догнать его. Однако деморализованные соперники не сумели даже приблизиться к новому олимпийскому рекорду Ортера. «Железный человек» Олимпийских игр еще раз повторил свой успех, сделавшись заодно первым спортсменом, сумевшим завоевать четыре золотые медали в одном и том же виде соревнований.

Человек, чьи достижения были много ярче, чем его спокойная натура, потом вспоминал: «Наверное, я очень ревнив. Мне просто не хочется отдавать свой титул кому бы то ни было».

После этого Ортер расстался со спортом, совершив до этого примерно тридцать тысяч бросков диска. Но пропустив Мюнхен и Монреаль в 1972 и 1976 годах, он утратил покой и, не желая сидеть дома, начал старательно тренироваться перед Московскими Олимпийскими играми 1980 года. На соревнованиях ААУ в Вестфилде, Нью-Джерси, он метнул диск на 219 футов 10 дюймов (около 67 м 70 см), на семь футов дальше своего личного рекорда. Теперь он полагал, что способен бросить вызов Вольфгангу Шмидту, мировому рекордсмену из Восточной Германии, и американцу Маку Уилкинсу, невзирая на свой возраст – сорок три года. Но едва он пробился в сборную команду США, судьба разделалась со всеми его надеждами, так как Соединенные Штаты решили бойкотировать игры по политическим соображениям.

Однако Эл Ортер не сдался. Пока не сдался. Подумывая о новом возвращении, он начал усиленно готовиться к играм 1984 года в Лос-Анджелесе. Однако если Ортер в свои сорок семь еще не насытился, «папаше времени» было уже довольно. И на фантастическую карьеру Эла Ортера опустился прощальный занавес. Но до этого сей современный Геркулес поднялся на олимпийские вершины с четырьмя золотыми медалями на груди, и теперь он может снисходительно смотреть сверху вниз на весь спортивный мир.

«РАНЕЦ» ПЕЙДЖ


(1906? – 1982)


К четырем рекомендациям – топить старым деревом, пить старое вино, доверять старым друзьям и читать старые книги – следует добавить и пятую: помнить о не имеющем возраста Лерое Роберте «Ранце» Пейдже.

Дело в том, что Пейдж возраста не имел в буквальном смысле слова: во всяком случае точно его никто не знал. Один из источников утверждал, что он родился в 1906-м. Другой, в данном вопросе более авторитетный, а именно собственная матушка Пейджа говорила, что первым годом его жизни был 1903-й. Ну а Тед «Два Дела» Рэдклифф, также уроженец Мобила, придерживался мнения, что «он родился в 1900-м».

Однако если дата его рождения затерялась в истории, вся прочая повесть его жизни растворилась в легендах, и каждый из рассказчиков перекраивает и перешивает их по собственному фасону.

Говорят, что одна легенда стоит тысячи фактов, и это более чем справедливо в отношении «Ранца» Пейджа, о котором за отсутствием документов известно немногое, в том числе и происхождение уникального прозвища.

Нескладный шестифутовый парень, молодой Лерой уроки прогуливал исправно, а в бейсбол играл много реже, и в результате собственной лени – а также нескольких коллективных уличных драк и острых приступов клептомании в магазинах – был приписан к Промышленной школе Алабамы для негритянских детей. Подобно Бейбу Рату, он рос под надзором властей штата, оттачивая мастерство питчера бросанием камней в окна, закрытые и открытые. Окончив школу примерно в возрасте шестнадцати лет, хотите верьте, хотите проверяйте, он поступил работать носильщиком на вокзал, где сумел с помощью шеста и веревки соорудить некое приспособление в духе Рюба Голдберга[64], позволявшее ему одновременно переносить десять–двадцать мест багажа. Сооружение это вдохновило одного из его сотрудников на реплику: «Вот идет Лерой, прямо вешалка с ранцами».

В этот самый момент проводник пульмановского вагона из Чаттануги увидел Пейджа, выступавшего за «Тигров» из Мобила, укомплектованную чернокожими полупрофессиональную команду, и рекомендовал его Алексу Герману, владельцу «Черных Дозорных» из Чаттануги, южная негритянская лига. Герман нанял Пейджа за 50 долларов в месяц, причем деньги отсылались домой. Два года спустя он продал контракт Пейджа бирмингемским «Черным Баронам» из негритянской Национальной лиги, где он уже потянул на 275 долларов в месяц.

Великий питчер Вебстер Макдональд вспоминает о своей первой встрече с худощавым и упругим Пейджем. Менеджер питчеров Билл Гейтвуд подвел Пейджа к Макдональду и сказал: «Мак, этот парень умеет сильно бросать, только не знает, куда именно зашвырнет мяч. И еще он неподвижный, не сумеет никого удержать на первой базе. Я велел ему понаблюдать за твоими движениями, чтобы поучился». Макдональд ознакомился с манерой взволнованного Пейджа и подвел итог: «Во-первых, незачем выходить на поле таким заведенным. Надо следить за целью. И если ты хочешь бросить в дом, нужно просто бросить на первую». Пейдж посмотрел и сказал: «У себя мы играли иначе». Гейтвуд осадил юное дарование: «Слушай, что тебе говорят, \"Ранец\"!» – «Мы делали это иначе», – повторил упрямый Пейдж. Как говаривал Макдональд: «Он всегда поступал так, как хотел».

А хотел он, то есть Пейдж, просто откинуться назад, брыкнуть в воздухе левой ногой и швырнуть мяч с прометеевым пылом в душе. Бросок этот имел несколько вариаций, каждая из которых со своим названием. Самым знаменитым был «питч нерешительный». Бросок этот посылал мяч вбок и слева от бэттера, а левая нога, «колебавшаяся» в воздухе, опускалась на землю как бы запаздывая, почти в самый последний момент помогая руке. (Президент американской лиги Уилл Харридж впоследствии запретил такой бросок как «обманный».) Другие носили имена: «двугорбый ляп», «маленький Том», бросок умеренной скорости, «длинный Том», по-настоящему быстрый мяч; были среди них «петля», «мяч без мяча», «летучая мышь», «поспеши-мяч», а также «бедовый мяч» и «жужжащий мяч».

Звезда негритянской лиги Краш Холлоуэй вспоминал: «Ранец» Пейдж был самым опасным питчером среди всех, с кем мне приходилось иметь дело. Он владел только быстрым броском, однако исполнял его мастерски. Когда Пейдж выпускал свой снаряд из руки, он несся прямо в тебя. Мяч казался похожим в полете на таблетку аспирина. Ты заранее знал, что будешь иметь дело только с быстрым броском, однако все равно не успевал попасть по мячу. В поисках успеха я пробовал всякого рода биты, большие, короткие, легкие, однако все равно ничего не мог с ним поделать. Ты еще только замахивался, а мяч уже был здесь». Второй бейзмен Ньют Элиен добавил к этому: «Нам с трудом удавалось просто зацепить посланный «Ранцем» мяч, не говоря уже о том, чтобы ударить по нему. К трем часам дня он обычно выбивал восемнадцать или девятнадцать человек».

За два десятилетия выступлений, когда рекорды негритянской лиги не заносились в «книги белых рекордов», непринужденно державшийся на площадке Пейдж, по прикидкам, проводил до 125 игр в году, выступая от пяти до семи раз за неделю, что в сумме дает примерно 2500 выступлений. Он питчировал в негритянской лиге за такие клубы, как «Нэшвилльские Отборные Гиганты», «Кливлендские Щенки», «Питтсбургские Кроуфорды», «Монархи из Канзас-Сити», «Нью-йоркские Черные Янки», «Филадельфийские Звезды» и «Балтиморские Черные Носки», и предположительно имел около 2000 побед и от 50 до 100 ноухиттеров.

Однако невзирая на то, что Пейдж являлся, если воспользоваться словами одного из товарищей нашего героя по команде, «Бейбом Ратом негритянской лиги», магнитом, привлекавшим болельщиков, истинная основа его славы зиждилась на таком чисто американском явлении, как «амбарная гастроль».

Амбарные гастроли, как таковые, были порождены двадцатыми и тридцатыми годами и позаимствовали облик и форму от представлений первых пилотов, разъезжавших по стране, предлагая каждому впервые увидеть свою новорожденную «летающую машину» и прокатиться на ней – всего за «пять долларов за каждые пять минут полета». И название свое они получили от взаимной договоренности, когда пилот в свободный от полетов день приземлялся на пастбище какого-нибудь фермера и предлагал тому прокатиться в обмен на право поставить на день свой самолет в его амбар. Вскоре метод и термин были заимствованы и прочими отраслями индустрии развлечений, бейсболисты также включили фразу в свой словарь терминов, путешествуя из города в город и «вытряхивая деньги из деревенщины».

Но никто не облегчал деревенщину от денег с таким успехом, как «Ранец» Пейдж, зарабатывавший более 40000 в год во время Депрессии, путешествуя по задворкам Америки со «Всеми Звездами» «Ранца» Пейджа.

Называвший себя «Величайшим Питчером Мира, гарантированно выбивающим первых девять игроков», «Ранец» возил своих «Всех Звезд» по заштатным городам Америки, истосковавшимся по бейсболу, где они встречались с другими звездными командами, составленными из черных и белых игроков, например со «Звездами» Диззи Дина или Боба Феллера.

Сперва Пейдж подогревал толпу, бросая мяч с горки, стоя на коленях, или проводил предигровую разминку, в ходе которой попадал мячом в крохотное отверстие в заборе десять раз из десяти. А потом занимал свое место на горке и повергал болельщиков в восторг, действительно высаживая первых же девять соперников, иногда орудуя с самоуверенностью, граничившей с наглостью. Он даже бывало, отправив на прогулку троих игроков, усаживал на скамейку своих инфилдеров и аутфилдеров, чтобы не воспользоваться несправедливым преимуществом.

Подвиги «Ранца» в амбарных гастролях имели резонанс, поскольку ему случалось высаживать по три раза за игру таких великих деятелей бейсбола, как Чарли Герингера и Джимми Фокса, а величайшего праворукого хиттера в истории бейсбола Роджерса Хорнсби Пейдж уделал пять раз. Хэк Уилсон так и не сумел ознакомиться с мячами, которые разбрасывал «Ранец», ссылаясь на то, что «мяч казался не больше фасолины». А Диззи Дин, уступивший «Ранцу» со счетом 1:0 в 17 иннингах после сезона, в котором имел 30:7, сказал о своем сопернике в той цветистой и, увы, вышедшей из моды манере прежних лет: «Я знаю, кто является лучшим питчером из всех, кого я видел: это старина «Ранец» Пейдж, рослый, высокий и долговязый цветной парень».

И в самом деле, почтение к его достижениям было настолько велико, что «Нью-Йоркские Янки», подписав контракт с юным феноменом по имени Джо Ди Маггио и желая опробовать свое новое приобретение, оплатили игру, в которой он встретился с Пейджем. При поддержке разношерстной команды Пейдж играл против команды «Всех Звезд» высшей лиги так, как если бы ничего не знал об их репутации. Он вывел из игры пятнадцать игроков, допустив всего два удара за первые девять иннингов. Потом, в десятом, Ди Маггио, дважды выбитый из игры и однажды удаленный за фол, вышел к бите с потенциально выигрышной пробежкой и сумел зацепиться за знаменитый «нерешительный питч» Пейджа. Пришедшие в экстаз скауты немедленно отстучали в штаб-квартиру «Янки» телеграмму следующего содержания: ДИ МАГГИО ИМЕННО ТО НА ЧТО МЫ НАДЕЯЛИСЬ. ОН ПОПАЛ В РАНЦА ОДИН РАЗ ПРОТИВ ЧЕТЫРЕХ.

Однако многочисленные таланты «Ранца» Пейджа оказались невостребованными. Хотя он мог выставить с поля любого, на свете была одна парочка, с которой он ничего не мог поделать: мистеры Плесси и Фергюсон, чьи имена связаны с принятием в 1896 году решения Верховного суда, благодаря которому в бейсболе укоренилось разделение на цветных и белых, удержавшее вне бейсбола человека, который мог бы стать величайшим питчером в истории этой игры.

Тем не менее и это изменилось 7 июля 1948 года, когда владелец «Кливлендских Индейцев», известный шоумен Биллом Виикк предложил Пейджу контракт с «Индейцами». Некоторые из критиков Виикка, а их было множество, предполагали, что подобный контракт с человеком, фигура которого приобрела уже далеко не спортивный профиль, и тем более в качестве первого чернокожего питчера в американской лиге, представляет собой очередной рекламный трюк. Однако Виикк, словно алхимик, пытался извлечь золото из других элементов и знал, что в жилах «Ранца» еще найдется довольно сырья. И Пейдж с лихвой оплатил доверие, проведя двадцать одну игру, выиграв шесть, причем две шатаутами, и добившись рекордного результата 6:1 при ERA, равном 2,48, что помогло «Индейцам» выиграть первый за двадцать восемь лет вымпел американской лиги.

В следующем сезоне Пейдж питчировал в тридцать одной игре, но исчез в следующем сезоне – исчез вместе с Виикком, который продал «Индейцев». Однако оба вынырнули на поверхность в 1951-м в собранных с бору по сосенке «Сент-Луис Браунз», где Виикк с присущим ему чувством абсурда выставил «Ранца» возле скамейки команды в кресле-качалке, что соответствовало и его возрасту, и заслугам. Сидя там, старина Пейдж рассыпал короткие проповеди, сочетая их с ироничными и колкими афоризмами, как, например, «суета в обществе не способствует отдохновению души» и «не оглядывайся: возможно, тебя как раз догоняют» и чередуя с немногими золотыми выступлениями своих зрелых, золотых лет. В 1952 году «Ранец» возглавил список игроков американской лиги по победам на замене, «Браунз» заняли седьмое место, а сам он законным образом попал в число «Всех Звезд» американской лиги.

Пейдж оставался в строю еще один, 1953, год, а потом вернулся в 1965-м в возрасте то ли пятидесяти девяти, то ли шестидесяти пяти лет и закончил три иннинга шатаутами, позволив дубль только Карлу Ястземски, чтобы стать старейшим питчером в истории старшей лиги, вне зависимости от того, каким на самом деле был его возраст.

Но хотя точный возраст «Ранца» Пейджа так и остался неопределенным, этого нельзя сказать о его мастерстве. Пока бейсбол и бейсболисты еще не изгладятся из памяти людей, этот питчер, почти ровесник прошлого века, будет соседом других великих, и деяния его не будут знать возраста.

ФАННИ БЛАНКЕРС-КОЭН


(1918—2004)


Легенда утверждает, что в прежние, сказочные для нас дни все военные конфликты между «драчливыми» городами-государствами прекращались во время проведения Олимпийских игр. В наши нынешние времена Олимпийским играм пришлось ждать, пока люди натешатся своей милой и любимой игрой под названием «война». Так случилось, что Олимпийскому огню трижды приходилось дожидаться своего времени, так как в 1916 году, а потом и в 1940-м, и 1944-м пламенем полыхал весь мир.

Оба последних случая на совести Адольфа Гитлера. По иронии судьбы именно он правил в стране, в последний раз приютившей Олимпийские игры перед долгим, вызванным им же самим перерывом. Героем тех Олимпийских игр стал Джесси Оуэнс. Среди участников Берлинских Олимпийских игр 1936 года была восемнадцатилетняя прыгунья в высоту и участница голландской женской эстафетной команды по имени Франсина Коэн. Она заняла шестое место в прыжках в высоту и пятое место в составе своей эстафетной команды. Словом, основным итогом Олимпийских игр для себя Фанни Коэн могла считать полученный автограф Джесси Оуэнса. Однако мир не знал, что роспись, перешедшая от Оуэнса к Коэн, являлась на самом деле своего рода эстафетной палочкой, переданной «Величайшим атлетом мира» молодой голландской девушке.

По прошествии двенадцати лет и одной войны олимпийский огонь зажегся вновь. Фанни теперь было тридцать, замужняя женщина, мать двоих детей. Поэтому она считалась слишком старой для того, чтобы соревноваться с девицами, по молодости лет еще не имеющими права голоса. Однако Фанни Бланкерс-Коэн сумела на Лондонских Олимпийских играх 1948 года расправиться со всякими сомнениями.

Выросшая в Голландии, Фанни Коэн считалась легкоатлетическим вундеркиндом и преуспевала почти во всех видах соревнований, известных человечеству вообще и женскому спорту в частности. Посчитав, что в Голландии и без того хватает выдающихся пловцов, она обратилась к легкой атлетике. Хотя впоследствии она утверждала, что в детстве «никогда не ходила, а только бегала», Фанни не получила систематического спортивного воспитания. А потом, в 1935-м, тренер по легкой атлетике Йан Бланкерс – неслучайным образом впоследствии ставший ее мужем, увидел, как она бежит и побеждает в своем первом крупном забеге на 800 метров. Понимая, что, невзирая на победу девушки на средней дистанции, она является прирожденным спринтером, он занялся ее тренировками, которые позволили ей пройти отбор на Олимпийские игры 1936 года.

Фанни Коэн покинула Игры 1936 года с намерением стать олимпийской чемпионкой. За два года она стала лучшей бегуньей Голландии и в 1938-м победила на всех проводившихся в стране соревнованиях по спринту. К 1948 году ей принадлежали четыре мировых рекорда и сорок титулов чемпионки страны. Хотя она лелеяла мечты о золотой медали, большинство спортивных обозревателей полагало, что шансов у нее на это мало.

Дело в том, что в 1928 году Международный Олимпийский комитет включил женские виды в программу Олимпийских игр. Однако, очевидно, в связи с острой недостаточностью арифметических знаний, они ограничили женщин тремя личными видами. В 1948-м их число было увеличено до девяти. Так случилось, что, владея мировыми рекордами в прыжках в высоту и длину, Фанни Бланкерс-Коэн решила принять участие в беге на 100 и 200 метров, а также на 80 метров с барьерами и в составе голландской команды в эстафете на 4x100 метров – итого в четырех из девяти женских видах.

Фанни начала с бега на 100 метров, показав рекордное время в первом круге соревнований, а потом, в финале, выйдя на раскисшую дорожку, победила, оторвавшись от преследовательниц на три ярда. Следующим был бег на 80 метров с барьерами. Здесь Фанни пришлось потрудиться, ей противостояли фаворитка – Морин Гарднер из Великобритании и моросящий дождь. Засидевшись на старте, она буквально поплыла по дорожке и догнала Гарднер на пятом барьере, однако задела его и буквально повалилась на финишную линию.

Разрыв между конкурентками был невелик, и пока участницы и зрители стоя дожидались решения судей, оркестр начал играть «Боже, храни короля». Однако это не был знак победы Гарднер, просто на стадионе появилось королевское семейство. Наконец по истечении как будто бы вечности на табло зажглись результаты: победила Бланкерс-Коэн, Голландия, с олимпийским рекордом 11,2 секунды.

Третья возможность вкусить запах роз победы представилась ей на дистанции 200 метров. Заняв место на старте, она выиграла квалификационный забег с олимпийским рекордом, пробежав дистанцию за 24,3 секунды. На следующий день на раскисшей от дождя дорожке она победила в финальном забеге с еще не виданным преимуществом в семь ярдов.

Теперь женщина, получившая прозвище «Удивительная Мамаша», оказалась в самом центре событий, став первой троекратной чемпионкой в олимпийской истории. Однако самый великий момент был еще впереди – ее этап в эстафете 4x100 метров. Голландская команда не числилась среди фаворитов, и когда эстафетная палочка оказалась в руках Фанни, ее команда находилась на четвертом месте, в общей группе. Однако дюжиной шагов она ликвидировала разрыв, устремляясь за лидером, австралийкой Джойс Кинг. Потом Фанни обошла бегуний из Великобритании и Канады, и теперь оставался один только вопрос: хватит ли ей времени и расстояния, чтобы обойти и лидера? Она сумела это сделать и выиграла свое четвертое золото.

На этом повесть о Фанни Бланкерс-Коэн могла бы и завершиться, однако в 1952 году в Хельсинки она вновь пустилась в погоню за олимпийской золотой медалью. Однако комбинация заражения крови, расстройства желудка и нарыва на ноге заставила ее отказаться от участия в трех видах, и Фанни приняла участие только в беге на 80 метров с барьерами, но споткнулась уже на втором и была вынуждена проводить соперниц взглядом.

Однако на Олимпийских играх 1948 года Фанни Бланкерс-Коэн доказала, что пламя ее непобедимого духа нельзя погасить, и горевший в ее душе огонь подарил ей четыре золотые олимпийские медали в легкой атлетике.

БИКИЛА


(1932—1973)


Некоторых людей судьба коварным образом наделяет славой, а потом берет за шкирку и вышвыривает за борт. К такой породе людей принадлежал и Абебе Бикила. Ирония судьбы здесь заключается в том, что Бикила всего лишь повторил трагическую судьбу Фидиппида, которому принадлежит, так сказать, право «творческой собственности» на марафонский бег.

Повесть о Бикиле и Марафоне началась в 490 году до н э. Согласно древним повествователям, по правде говоря, умевшим приврать, первый марафонский бег состоялся после битвы при Марафоне.

Отбив нападение персидских войск царя Дария и проводив взглядом удаляющиеся паруса кораблей врага, афинский полководец Мильтиад испугался, что персы могут направить свой путь к Афинам, а жители города, не зная о понесенном захватчиками поражении, могут открыть перед ними ворота. Чтобы избежать этого, Мильтиад отправил в Афины гонца Фидиппида, самого быстрого бегуна среди своих воинов, который только что сбегал с новостями в Спарту и обратно. С известием о победе афинян гонец отправился в город с равнины Марафона, ему предстояло совершить путешествие примерно в двадцать пять миль. Прибежав в город, измученный Фидиппид выкрикнул: «Радуйтесь, мы победили!», пошатнулся и пал бездыханным.

Отсюда, мой дорогой читатель, мы перенесемся в 1896 год, дате возобновления Олимпийских игр после пятисотлетнего перерыва. Человек, которому мы обязаны восстановлением этой древней традиции, французский барон Пьер де Кубертен, решил, что на первых играх, которые должны были состояться в Афинах, следует провести забег от Марафонского моста до восстановленного Панафинейского стадиона в Афинах – в честь трагического вестника Фидиппида. И случилось так, что марафонский бег, в котором вполне уместным образом победил греческий пастух по имени Спиридон Луис, сделался одним из самых популярных соревнований в программе Олимпийских игр.

На первых трех Олимпийских играх спортсмены бежали дистанцию длиной двадцать шесть миль. Потом, в 1908 году, на Олимпийских играх в Лондоне маршрут, проложенный от Виндзорского замка до стадиона в Шефердс-Буш, был продлен на 385 ярдов, на круг по дорожке стадиона, так, чтобы финишная линия располагалась как раз перед королевской ложей. И эта случайно выбранная дистанция сделалась с той поры стандартной для марафонских забегов.

Последующие пятьдесят два года, т е. во время девяти Олимпийских игр, марафонский бег за малым числом исключений представлял собой больший интерес, чем его участники, среди которых попадались и титулованные спортсмены, но чаще всего были мало известными широкой публике. Марафонский бег сделался видом, завершающим легкоатлетическую программу, одним из наиболее ожидаемых событий Игр. И не более того.

Однако подобное положение дел прекратилось в Риме, на Олимпийских играх 1960 года, усилиями вежливого и изящного, худощавого дворцового охранника эфиопской армии, бегавшего босиком и носившего имя Абебе Бикила, ничуть не смущавшегося тем, что в олимпийской программе он был записан наоборот – Бикила Абебе.

Происходивший из крестьянской семьи, Бикила бегал с детства, отлавливая фазанов для семейного стола. Подобные дальние забеги на высокогорье развили легкие юноши и укрепили выносливость, что особенно важно в марафонских забегах. И теперь никто не обращал внимания на него, занимавшего место на старте забега, всего третьего марафонского забега в его жизни и первого за пределами родной Эфиопии. Но в отношении того, что случилось потом, лучше всего написано в сонете А. Линкольна на тему, как «одурачить всех людей» и т д.

Трасса забега, впервые проводившегося ночью, начиналась и кончалась возле олимпийского стадиона, она проходила от площади Кампидольо (спроектированной Микеланджело), огибала Колизей и Термы Каракаллы, шла по двухтысячелетней Аппиевой дороге и завершалась у Арки Константина. Кстати говоря, менее чем в миле от линии финиша стоял обелиск, за четверть века до Игр украденный в Аксуме итальянскими фашистами, вторгшимися в Эфиопию и захватившими с собой в Рим этот трофей.

Бикила, бегавший в те поры босиком, взялся за дело с восемнадцати километров, держась вровень с фаворитом, марокканцем Рхади бен Абдесселемом. Остальные участники забега тянулись за ними словно обитатели Гаммельна за крысоловом – ну, в данном случае двумя крысоловами. Милю за милей пробегали они рядом друг с другом, не обмениваясь ни взглядом, ни словом.

Потом, неподалеку от украденного обелиска, примерно в тысяче метров от финиша, Бикила ускорился на небольшом подъеме и вышел вперед, закончив на этом самом месте соревновательную стадию забега.

Рвавшийся к финишу Бикила увеличил отрыв почти до двух сотен ярдов возле Арки Константина и опередил олимпийский рекорд Эмиля Затопека, показав время – 2 часа 15 минут 16 секунд.

Четыре года спустя – через сорок дней после операции по поводу аппендицита – Бикила совершил подвиг, не удававшийся еще никому в истории Олимпийских игр: он победил в марафоне второй раз. На сей раз обутый Бикила защитил свой титул с рекордным временем 2 часа 12 минут и 11 секунд. Когда он приближался к финишной линии на Токийском олимпийском стадионе, болельщики, увидевшие легконогого эфиопа, взорвались восторженными воплями, подобными грохоту тысячи грузовиков по деревянному мосту. Разорвав финишную ленточку, Бикила выбежал на поле стадиона и проделал несколько гимнастических упражнений, которые успел закончить еще до того, как занявший второе место спортсмен пересек финишную линию. Пользуясь словами австралийского марафонца Рона Кларка, это было «величайшее представление всех времен в легкой атлетике».

Бикила попытался добиться третьего успеха в 1968 году, однако был вынужден сойти после семнадцати километров из-за трещины в ноге. Возвратившись домой, спортсмен продолжил службу в дворцовой охране, теперь уже в лейтенантском чине, пожалованном ему императором Хайле Селассие.

Однако на следующий год с ним случилась трагедия. Подаренный ему правительством после второй олимпийской победы «Фольксваген», за рулем которого находился спортсмен, перевернулся, и Бикила получил серьезные травмы. Перелом позвоночника приковал его к инвалидной коляске. Однако не имея более возможности пользоваться ногами, он сохранил свои руки, которые наделили его новой надеждой, поскольку он начал тренироваться в стрельбе из лука и преуспел в этом деле настолько, что принял участие в Олимпийских играх для инвалидов. Увы, самому выносливому бегуну в истории не хватило выносливости сносить тяжесть жизни парализованного человека, и Бикила скончался 25 октября 1973 года. Смерть его была столь же легкой, как некогда бег.

ПРИЛОЖЕНИЕ


(Д.К. Самин)


МИХАИЛ МОИСЕЕВИЧ БОТВИННИК


(1911—1995)


Михаил Моисеевич Ботвинник был чемпионом мира по шахматам с 1948 по 1963 год (с перерывами). Он стал основателем советской шахматной школы. Великий кудесник шахмат Михаил Таль сказал: «Мы все, нравится это кому-то или нет, вышли из Ботвинника».

Михаил Моисеевич Ботвинник родился 17 августа 1911 года в дачном поселке Репино под Ленинградом. С шахматами познакомился лишь в двенадцать лет, и такое «опоздание» часто потом давало о себе знать. В раннем детстве, например, быстро развивается комбинационное зрение. Если же упустить это благоприятное время, то никогда не удастся полностью избежать огорчительных случаев шахматной слепоты.

Первые свои шахматные уроки Ботвинник получил в клубе совторгслужащих, где занятия вел П. Романовский. Но в основном шахматную мудрость постигал сам. Так, кстати, продолжалось потом всю жизнь. Были у Ботвинника друзья, тренеры и секунданты, но он, используя их помощь, всегда оставлял за собой последнее слово.

Уже со второго выступления новичок стал занимать в турнирах первые места, каждый раз опережая противников более высокой квалификации. В четырнадцать лет, дебютируя в полуфинале первенства Ленинграда, он добился феноменального результата – 11,5 очка из 12! Полгода спустя – успешная проба сил за рубежом в матче с шахматистами Стокгольма.

Закончив небывало рано (за 2 месяца до шестнадцатилетия) среднюю школу, Ботвинник тут же, как бы на одном дыхании, вписывает в летопись чемпионатов страны до этого невиданный факт участия в них столь юного шахматиста. И не просто участия, а достижения отличного результата (9 побед при 4 поражениях и 7 ничьих). Тяжелый барьер поступления в политехнический институт он преодолевает год спустя, так как возраст не позволяет даже подать заявление.

Учась в институте, Михаил не имел каких-либо скидок на свою шахматную известность, а порой даже сталкивался с нарочито придирчивым отношением. Это продолжалось даже тогда, когда Ботвинник стал аспирантом. Его отлучку на матч с Флором профессор, руководивший аспирантами, прокомментировал так: «Все было благополучно, все аспиранты успешно выполнили свои планы, кроме двоих: один был болен, а другой отозван для… общественной забавы!»

Тем примечательнее спортивные успехи Ботвинника. После своей первой победы на чемпионате СССР в 1931 году, в четырех последующих средний показатель набранных им очков достиг почти 80 процентов. Три турнира Михаил провел без единого поражения.

На чемпионат СССР в 1933 году в Ленинград собрались все лучшие шахматные силы страны. Несмотря на неудачную игру на финише, Михаилу удалось добиться победы.

Теперь оставалось добиться международного признания. Ключевым стал матч 1933 года с чемпионом Чехословакии С. Флором, который в те годы был шахматной надеждой Запада. Итог соревнования – ничья.

В 1935 году в Москве состоялся международный турнир. Двенадцать туров Ботвинник провел очень сильно. Затем сказалась усталость, и его настиг Флор. Одна из партий Ботвинника с Чеховером произвела такое впечатление, что даже нашлись «специалисты», утверждавшие, что она была заранее составлена!

Народный комиссар тяжелой промышленности наградил Михаила легковой автомашиной. Ботвиннику было присвоено звание гроссмейстера СССР.

Еще одним знаменательным событием отмечена биография Михаила тех лет. Он соединил свою судьбу с Гаянэ Давидовной Анановой, артисткой балета Ленинградского театра оперы и балета им. Кирова, человеком редких душевных качеств. Во время московских турниров, и особенно за границей, ее дружеское участие, забота и внимание стали еще одним слагаемым успехов лидера советских шахматистов.

В 1936 году в Ноттингеме прошел очень сильный турнир. Чемпион мира Эйве, три экс-чемпиона – Ласкер, Капабланка, Алехин и, как потом выяснилось, будущий чемпион мира – Ботвинник. Предсказаний было много, но лишь одно оказалось верным. На А.Ф. Ильина-Женевского такое впечатление произвела борьба Ботвинника с Капабланкой на недавнем турнире в Москве, что он выразил уверенность в неизбежности дележа между ними двух первых призов в Ноттингеме. Так оно и случилось.

Здесь, в Англии, Ботвинник окончательно завоевал международное признание. После турнира Алехин заявил: «Я лично считаю, что он имеет все шансы стать чемпионом мира в ближайшие годы. Помимо огромного таланта он обладает всеми спортивными качествами, которые имеют решающее значение для успеха, – бесстрашием, выдержкой, точным чутьем для оценки положения и, наконец, молодостью».

В 1938 году Ботвинник участвовал в Амстердаме в «АВРО»-турнире – одном из наиболее выдающихся соревнований в истории шахмат. Восемь в ту пору несомненно сильнейших шахматистов мира встретились в двухкруговом турнире.

Ботвинник одержал очень важную победу над Алехиным. «Если бы не эта партия, – признался позднее Михаил Моисеевич, – я бы не осмелился после турнира начать с чемпионом мира переговоры о матче». Дело в том, что, сыграв уже с предыдущими чемпионами тринадцать партий, он выиграл лишь одну – у Ласкера. Теперь же благодаря победам в микроматчах над Алехиным и Капабланкой появилась уверенность в своих силах, которой прежде так недоставало.

Здесь же Ботвинник сыграл партию с Капабланкой, которую Алехин назвал красивейшей в турнире. О ней творческий противник нашего шахматиста Г. Левенфиш высказался следующим образом: «Особенно следует остановиться на партии Ботвинник – Капабланка, которой был бы обеспечен первый приз за красоту в любом международном турнире. Это художественное произведение высшего ранга, которое войдет на десятки лет в шахматные учебники. Эта партия замечательна особенно тем, что Капабланка превосходно защищался, и Ботвиннику на протяжении многих ходов приходилось находить единственные ходы. Малейшая неточность могла привести к поражению. Глубокий стратегический план был увенчан далеко рассчитанными задачными комбинациями. Такая партия, на мой взгляд, стоит двух первых призов…»

Можно сказать, что после «АВРО»-турнира Ботвинник де-факто стал чемпионом мира. Ведь за последующие тринадцать лет в его послужном списке появилась лишь одно неудачное выступление на чемпионате СССР 1940 года.

В 1941—1948 годах Ботвинник завоевал восемь первых мест подряд в турнирах высочайшего ранга. Всего 11 поражений в 137 партиях, 76 процентов набранных очков, отрывы от вторых призеров на 2,5 и даже 3 очка. Такое исключительное превосходство было продемонстрировано не только на XIV первенстве страны 1945 года, но и в кульминационном соревновании всей его жизни – в матч-турнире 1948 года, где победа и звание чемпиона мира были завоеваны за 3 тура до финиша!

Однако судьба распорядилась так, что, полностью готовый к штурму шахматного Олимпа уже в 1938 году, Ботвинник вынужден был ожидать осуществления своих надежд долгих десять лет. Алехин дал принципиальное согласие играть в Москве. В январе 1939 года советское правительство разрешило организацию и финансирование матча на первенство мира. Но все планы разрушила Вторая мировая война.

Матч Алехин – Ботвинник должен был состояться в августе 1946 года в Ноттингеме, но 24 марта 1946 года великий русский шахматист ушел из жизни. Звание чемпиона мира определялось в матч-турнире, и здесь преимущество Ботвинника не вызывало ни у кого сомнений. Он намного превзошел всех сильнейших современных гроссмейстеров. Достаточно сказать, что выиграл обе партии у самого опасного соперника – бывшего уже чемпионом мира – Эйве.

Завоевав звание сильнейшего шахматиста планеты, Ботвинник на три года переключился на электротехнику и в 1951 году защитил докторскую диссертацию. Неудивительно, что защита шахматного престола от притязаний Давида Бронштейна оказалась сопряженной со значительными трудностями, и ничейный исход матча точно отразил сложившееся в тот момент соотношение сил.

Несмотря на наступление на его позиции целого ряда талантливейших шахматистов – Е. Геллера, Т. Петросяна, М. Таля, Б. Спасского, долгие пятнадцать лет, лишь с двумя небольшими перерывами, Михаил Моисеевич оставался чемпионом мира. Изредка хромала спортивная форма – то ли из-за скомканной подготовки к выступлению, то ли под влиянием каких-то внешних факторов, значение которых с возрастом становится все более ощутимым (шум, жара, духота, плохое освещение, теснота). Возможно, порой решающую роль играла и другая причина, о которой Ботвинник упоминает в статье, посвященной итогам матча 1963 года с Петросяном: «Да, с шахматным мастером так иногда случается. Казалось бы, он много трудится для победы, но сам не знает заранее, очень и по-настоящему ли он ее хочет».

Когда такое случалось, Ботвинник проигрывал матчи на первенство мира или опускался в турнирных таблицах на третью, четвертую или даже пятую строчку. Но гораздо чаще его настроение бывало боевым. Поэтому Ботвинник завоевывал звания сильнейшего на планете и третий, четвертый и пятый раз, не говоря уже о бесчисленных победах на других, самых престижных соревнованиях.

Согласно методологии Ботвинника, мощь шахматиста следует определять по четырем признакам: наличие шахматного таланта, спортивного характера (за доской, во время соревнования и вообще в жизни), здоровья (выносливости) и специальной подготовки.

За талант у Ботвинника – пятерка. Простейшее доказательство – двухлетний путь от новичка до одного из сильнейших первокатегорников Ленинграда.

За характер Ботвиннику можно смело дать абсолютно высший балл. Перед ним даже никогда не стояло проблемы: «раз хочешь – надо». Его жизненный принцип можно по аналогии сформулировать так: «Раз надо – значит, хочешь».

Что касается здоровья. В детстве Ботвинник в общем-то был довольно слабым мальчиком, но на протяжении всего своего спортивного пути здоровье его серьезно не подводило. Это, конечно, результат постоянной и сознательной дружбы с физической культурой, соблюдения режима.

И, наконец, также бесспорно ведущее место принадлежит Ботвиннику в области специальной подготовки. Вообще аналитический ум чемпиона позволил ему почти в начале пути определить слагаемые успеха и разработать для себя методику подготовки к соревнованиям. И он не делал из этого никакого секрета. Уже в книге 1934 года «Матч Флор – Ботвинник» автор рассказал о том, как и над чем он работал перед соревнованием, а затем в сборнике 1939 года «Одиннадцатое всесоюзное первенство» появилась статья «О моих методах подготовки к состязаниям».

После матча с Петросяном в 1963 году Ботвинник прекратил участвовать в официальных соревнованиях на первенство мира, но за ближайшие семь лет (1963—1970 годы) он сыграл еще более двухсот партий, завоевав четыре первых приза и немало других высоких отличий. Как всегда, с поразительной энергией и настойчивостью боролся в командных соревнованиях. Так, например, за скупыми строчками участия в первенствах страны скрыты победы над Кересом, Штейном, Петросяном, Смысловым и Спасским. После партии с последним в «коллекции» Ботвинника оказались выигрыши у всех (кроме Стейница) чемпионов мира. У этой «сборной команды» он выиграл «матч» со счетом 104:100!

В 1970 году после «матча века», в котором Ботвинник принес команде СССР столь необходимое очко, он объявил, что последний раз примет участие в лейденском матч-турнире.

На турнире Ботвинник разделил лишь третье-четвертое место с Б. Ларсеном. Однако победитель турнира Спасский воскликнул: «Совсем я не представляю, как мог бы я лет в пятьдесят играть с такой энергией и силой, с какой играет Ботвинник в свои пятьдесят девять».

Остается предоставить слово Ботвиннику, чтобы узнать причины его прощания с выступлениями в соревнованиях. «Во-первых, – сказал он, – я отдал шахматам, по-моему, все, что было возможно. Сейчас есть много молодых талантов со свежими идеями. Во-вторых, у меня просто нет времени готовиться к крупным турнирам. Когда я был занят одной электротехникой, работу удавалось сочетать с шахматами. Но… уже несколько лет я работаю еще и над проблемой игры в шахматы на вычислительной машине и так погрузился в эту проблему, что сочетать все три занятия стало невозможно».

Ботвинник скромно не упомянул, что еще ведет занятия в шахматной школе. Среди воспитанников профсоюзной детско-юношеской школы Ботвинника: Ю. Балашов, Ю. Разуваев, Н. Рашковский, С. Долматов, А. Юсупов, Л. Псахис, А. Харитонов, Я. Эльвест, А. Соколов, А. Ахшарумова, Е. Ахмыловская, Л. Зайцева, Н. Иоселиани. Но главная гордость Ботвинника – два ученика – два чемпиона мира – Анатолий Карпов и Гарри Каспаров.

До самой смерти в 1995 году Михаил Моисеевич не расставался с шахматами.

ВЛАДИМИР ПЕТРОВИЧ КУЦ


(1927—1975)


Куц был символом неустрашимости и дерзания. Именем нашего бегуна даже назвали Олимпиаду 1956 года, там он победил на обеих стайерских дистанциях. Такой очевидной и громкой славы не было, вероятно, ни у одного спортсмена.

Владимир Петрович Куц родился 7 февраля 1927 года в селе Алексино в рабочей семье. Уже в те годы Володя отличался упорным характером, за что ребятишки нередко обзывали его упрямым ослом. Он поставил перед собой задачу – научиться ходить на лыжах. И добился своего. На лыжах ему было сподручнее добираться до школы в селе Белка, находившемся в пяти километрах от Алексино.

Когда началась война, Владимир должен был перейти в восьмой класс. Но стало не до учебы – уже в октябре в село вошли немцы. В 1943 году Алексино освободили. За следующие два года Куц успел повоевать на фронте связным в штабе, поработать грузчиком в Обояни и трактористом в родном селе, окончить курсы снайперов.

Весной 1945 года выпускники школы снайперов получили направления во фронтовые части. Но воевать им уже не пришлось. А осенью того же победного года Владимира отправили на Балтийский флот.

Казалось, какая уж тут легкая атлетика – ведь служба Владимира проходила преимущественно в частях береговой обороны, расположенных на островах и побережье Финского залива. Но судьбу его решил случай. В мае 1948 года старшина второй статьи Куц победил в гарнизонных соревнованиях по кроссу. Затем он выиграл гарнизонные соревнования по легкой атлетике, показав лучший результат на дистанции 5000 метров.

Эта победа позволила Куцу поехать в Таллин на первенство флота. Здесь он занял третье место. Успех очевидный, но ведь ему уже двадцать два года. Возраст, когда многие спортсмены устанавливают рекорды. К тому же у Владимира не было настоящего тренера.

Однако весной 1951 года произошло еще одно событие, сыгравшее важную роль в судьбе Куца. Его заметил один из лучших тренеров страны – Леонид Сергеевич Хоменков. Именно он помог Куцу войти в большой спорт, хотя и тренировал его совсем недолго.

«Помню, меня поразила его любознательность. Расспрашивал он буквально обо всем: и сколько раз в неделю нужно тренироваться, и в каком темпе бегать, и какие упражнения выполнять на разминке. Я посоветовал ему присмотреться к занятиям и технике бега ведущих стайеров страны. Здесь на сборе были такие известные бегуны, как Владимир Казанцев, Иван Пожидаев, Феодосий Ванин, Никифор Попов, Иван Семенов.

В течение двух недель Куц тренировался, выполняя мои задания. Провели мы в конце сбора и прикидку. Уже тогда я понял, что Владимир наделен незаурядными способностями и при разумно поставленной тренировке может показать выдающиеся результаты в беге».

Первые значительные успехи Куца в стайерском беге нужно отнести к 1952 году, когда его тренировкой начал руководить Александр Чикин. Весной еще второразрядник, осенью он стал мастером спорта.

Зимой 1952/53 года Куца перевели в Ленинград. Здесь в манеже состоялось знакомство Владимира с человеком, ставшим его наставником и другом на долгие годы, – одним из тренеров сборной страны Григорием Исаевичем Никифоровым.

В июле 1953 года Куц участвовал в первых международных соревнованиях. На фестивале молодежи и студентов в Бухаресте он сразился с известными зарубежными бегунами: венгром Йожефом Ковачем, австралийцем Дейвом Стивенсом, героем XV Олимпийских игр в Хельсинки, чехом Эмилем Затопеком. Лишь на финише Затопек вырвался вперед, сумев опередить в забеге на 5000 метров советского бегуна-дебютанта.

В 1954 году Куц попал на чемпионат Европы. Немногие из присутствовавших на стадионе в Берне верили в то, что советский бегун может стать чемпионом Европы.

С самого начала Куц ведет бег. Пожалуй, критическим оказался третий километр. Здесь особенно трудно было поддерживать высокий темп бега, заставить себя бежать широким и вместе с тем легким шагом. За километр до финиша Затопек отстает на 70–80 метров. И как ни старался олимпийский чемпион, он не смог помешать впечатляющей победе Куца с новым мировым рекордом – 13:56,6!

К тому времени Куц перебрался в Москву, где у него появился и собственный дом – квартира на Щербаковской улице. С некоторых пор, возвращаясь из поездок по стране или из-за рубежа, Володя ожидал встречи не только с братом Николаем, но и со своей новой знакомой – Раей. Окончив факультет журналистики МГУ, Раиса Полякова стала литературным сотрудником газеты «Советский флот». Поручение редакции – взять интервью у морского офицера, чемпиона Европы по легкой атлетике Владимира Куца – растянулось на многие годы. Его результатом была новая молодая семья, книга – литературная запись воспоминаний Куца, многочисленные статьи в газетах и журналах. Одна из них, опубликованная во французском журнале, так и называлась – «Мой муж».

Этот брак принесет Куцу много радости, поможет приобщиться к литературе, искусству, расширит его кругозор, заставит по-иному взглянуть на окружающий мир. Правда, в конце концов, он принесет ему и много горя.

Приближалась Олимпиада в Австралии. После успеха на чемпионате Европы Куц потерпел несколько обидных поражений, когда соперники англичане Чатауэй и Пири опережали его на самом финише.

Куц учится варьировать скорость бега. И добивается в этом превосходных результатов, легко переходит от бега трусцой или равномерного бега в среднем темпе к длинным ускорениям, изматывающим противника рывкам. Незадолго до Олимпиады Владимир устанавливает мировой рекорд на 10 тысяч метров.

И вот Мельбурн. Центральным событием первого дня соревнований был бег на 10 тысяч метров. Предоставим слово тренеру Гавриилу Коробкову, который с трибуны внимательно следил за борьбой, развернувшейся на беговой дорожке:

«На седьмом круге Куц отходит вправо и бежит по второй дорожке, предлагая тем самым Пири выйти вперед и повести бег… К концу одиннадцатого круга Пири еще прочно удерживается за Куцем. Оба они далеко отрываются от остальных бегунов. Где-то сзади Петр Болотников и Иван Чернявский. Кажется, что роли в этой игре распределились. Пири – охотник, Куц – его жертва.

Владимир резко уходит вправо на третью дорожку, открывая дорогу Пири. Однако англичанин верен себе. Он ни за что не хочет идти вперед. Его задача – удержаться за Куцем до последних метров, а затем, используя свое превосходство в скорости, уйти от него…»

Но Куц готов к любому темпу, любым рывкам и не намерен вести Пири к финишу. Между тем многим зрителям кажется, что Пири уже победил. Еще несколько ускорений, и наконец Куц решает дать своему противнику последний бой. Девятнадцатый круг. Этот спектакль настолько необычен, что большинство зрителей привстают со своих мест.

«На полной скорости я перехожу с первой дорожки на вторую, – вспоминал Куц. – Пири следует за мной. Со второй на третью, Пири следует за мной. С третьей на четвертую – Пири опять за мной. С четвертой назад на первую – Пири по-прежнему за мной. Он согласен на все, даже на зигзаги, только не на лидирование… И тогда я решаю остановиться. Не будет же и он прекращать бег… Я отхожу вправо, легонько переминаюсь с ноги на ногу, а затем почти совсем останавливаюсь и жестом предлагаю ему возглавить бег…

А на трибунах уже никто не сомневается, что спор между нами окончен, что я вот-вот сойду с дорожки… И наконец свершилось: Пири стал лидером. Мы бежим теперь рядом, и впервые за весь этот бег я вижу его поникшую фигуру… Я еще раз всматриваюсь в его лицо. Гордон Пири настолько измотан, настолько устал, что ему, видимо, уже ничто не страшно, даже поражение.

Пири лидировал всего метров сто. Я снова развил большую скорость и оторвался от англичанина. Бежал и не верил себе: тень Пири не тянулась за моей, не слышалось за спиной ни тяжелого отрывистого дыхания, ни ударов шипов. Мне казалось, что с меня свалились цепи. Я был свободен, свободен в выборе любого темпа бега, любой скорости. Чертовски хорошо быть свободным! Пири отставал все больше и больше. Один за другим его обходили Ковач, Кшишковяк, Лоуренс, Чернявский, Пауэр.

..И вот двадцать пятый, последний круг. Стадион бушует. Букеты цветов, шляпы, платки летят в воздух. Оглушительное \"Хурей! хурей!\" (\"ура! ура!\") едва выдерживают перепонки. Когда, по своей давней привычке, подняв правую руку, я разорвал финишную ленту, мне показалось, что само небо лишилось олимпийского спокойствия. Замедлив бег, я прошел еще один, двадцать шестой круг. Это был круг почета».

На этот раз Пири был честен и сказал журналистам: «Он убил меня своей быстротой и сменой темпа. Он слишком хорош для меня. Куц – безусловно величайший бегун, и я никогда не смог бы победить его. Мне не надо было бежать 10000 метров…»

Но сумеет ли Куц так же блестяще пробежать 5 тысяч метров? Казалось, что сделать это ему будет невероятно трудно Во-первых, англичане образовали «противокуцевскую коалицию», в которую вошли отдыхавшие в день бега на 10 тысяч метров Чатауэй, Ибботсон, а также и Пири. Была разработана специальная тактика, направленная против рваного бега русского. Готовилась к этому бегу и венгерская тройка: Ихарош, Сабо и Табори.

Бег Куца на пять тысяч метров показал, что его тактика разнообразна и нешаблонна. После поражения в первый день соревнований англичане готовились к тактике «рваного» бега, но Куц теперь бежал на отрыв в том предельном темпе, на который только был способен. Вспоминает один из участников забега английский стайер Дерек Ибботсон:

«Куц, как мы и ожидали, через полкруга был впереди. Пири следовал по пятам. Я был глубоко уверен в способностях Пири и решил держаться за ним. Так я и бежал третьим. Первые несколько кругов все бегуны держались вместе, но скоро яростный темп Куца стал выматывать преследователей, и к половине пути группа разорвалась на части. Пири был вторым, я – третьим, Чатауэй – четвертым. Примерно через 40 ярдов за нами венгр Табори вел другую группу.

Я сознавал, что дать Куцу оторваться – гибельно для нас, только это и вынуждало сохранять принятый им яростный темп. После двух миль Чатауэй вышел на второе место. Я не мог понять, почему он это сделал. После мы узнали, что он почувствовал боль в области желудка и двинулся вперед, надеясь сбить ее. Но после 20 ярдов бега Пири и я стали свидетелями страшного зрелища – удалявшегося Куца…

Чатауэй не смог удержаться за ним, а Пири в продолжение трех роковых секунд был в растерянности. Когда он решил следовать за русским, было уже слишком поздно. Куц оказался недосягаем. Я был очень расстроен, что не смог почувствовать опасности раньше и принять меры. Я слепо доверился Пири. Позже Пири упрекал Чатауэйя за потерю контакта, но я с этим не согласен…»

Да, Куц построил свой бег иначе, чем прежде. Англичане приготовились к рывкам, но их не будет. Применим равномерный бег в непосильном для противников темпе. Он был так высок, что два сильных стайера – югослав Мугоша и американец Делингер вообще сошли с дистанции. Новый олимпийский рекорд (13:39,6) на 27 секунд превысил рекорд Затопека!

Так Куц «завоевал» Австралию и стал подлинным героем Мельбурна. Ему было доверено нести знамя советской делегации на параде закрытия Олимпийских игр. Газеты не скупились на такие заголовки, как: «Триумф Владимира Куца!», «Русский моряк – кумир мельбурнцев!» Роджер Баннистер вынужден был изменить свое мнение и после Игр в статье «Куц – кошка, Пири – мышь» писал: «Но Куц не машина. Его ум такой же сильный, как и его тело, и он владеет тактическим искусством. Зрители из всех стран поднялись, чтобы приветствовать Куца при его приближении к финишу. Бегуны, как он, рождаются, а не готовятся по рецепту. Куц остается, как и был до Олимпийских игр, величайшим бегуном в мире…»

В 1957 году Куцу было присвоено звание лучшего спортсмена мира. Казалось, все складывалось удачно. Но вместо выступлений на соревнованиях Куц попал в санаторий. Беспокоил желудок, сильно болели ноги. Врачи предупредили: «Хотите жить – бросьте бег».

Но Владимир хотел, чтобы все рекорды на длинных дистанциях принадлежали ему. И, несмотря на болезнь, на международных соревнованиях в Риме 13 октября 1957 года на стадионе «Форо-Италико» на финише Куц остановил секундомеры судей на 13 минутах 35 секундах! Этот новый мировой рекорд продержится в таблице мировых рекордов восемь лет, а в таблице всесоюзных – десять!

Но в дальнейшем ему уже не могли помочь ни воля, ни основательная подготовка. Произошло то, о чем предупреждали врачи: ноги перестали слушаться и нестерпимо болели. Лечение в госпитале помогло ему весной 1959 года выиграть кросс Ленинградского военного округа. Но то было последнее выступление великого бегуна.

Оставив беговую дорожку, Куц становится тренером в ЦСКА. Ему удалось подготовить немало известных бегунов, побеждавших на всесоюзной и международной арене. К сожалению, семейная жизнь у него не заладилась, и в последние годы он жил один в однокомнатной квартире. А в 1973 году Куц попал в автомобильную катастрофу.

Травма оказалась серьезной. Врачи сомневались, выживет ли. Куц пролежал около месяца, потом его перевели в военный госпиталь имени Бурденко. Вышел с палочкой. Демобилизовался. Устроился на работу тренером в школу высшего спортивного мастерства, но не выдержал. Вернулся в родной ЦСКА, получив назначение на должность начальника детской спортивной школы.

А 16 августа 1975 года Владимира Петровича не стало.

ЛЕВ ИВАНОВИЧ ЯШИН


(1929—1990)


Выдающийся футболист бразилец Пеле как-то сказал: «Я глубоко ценю искусство этого великолепного мастера, которого считаю одним из лучших голкиперов нашего времени. Яшин вошел в историю мирового футбола не только как великолепный исполнитель, но и как неутомимый творец, как человек, создавший много нового в сложном вратарском искусстве».

Яшин был не просто великим вратарем. Сколько раз в зарубежных поездках можно было стать свидетелем стремления различных людей просто подойти, посмотреть на нашего вратаря. И глядя на то, как тянется к Льву Ивановичу худенькая ручонка маленького негритенка с листочком бумаги, обалдевшего от счастья и шепчущего: «Яхин, Яхин», «Ячин, Ячин», – нетрудно было понять, какую пользу для взаимопонимания народов всего мира приносят дружеские контакты и встречи советских футболистов во главе с Яшиным.

Лев Иванович Яшин родился 22 октября 1929 года в рабочей семье.

Как и многие мальчишки, Лева начал играть в футбол в раннем возрасте. В суровом военном 1943 году он поступил работать на один из подмосковных заводов в Тушино. Здесь Лева выучился, стал хорошим слесарем.

После смены с ватагой ребят Яшин спешил на стадион. Он хотел играть центральным нападающим, но первый его тренер – Н. Лариончиков был неумолим: «Будешь вратарем!» Но, в общем-то, тогда он особенного вратарского дарования не проявил.

Однажды, уже после службы в армии, Яшина заприметил тренер Аркадий Иванович Чернышев, тогда тренировавший и хоккеистов, и футболистов «Динамо». Когда в марте 1950 года команда мастеров «Динамо» отправилась на учебно-тренировочный сбор в Гагру, в ее состав был включен в качестве третьего вратаря, дублера Алексея Хомича и Вальтера Саная, и Яшин.

Дебютировал Яшин своеобразно. В товарищеском матче динамовского дубля со сталинградским «Трактором» он пропустил гол от чужого вратаря, столкнувшись с одним из своих защитников.

Не был триумфальным и первый матч на первенство страны со «Спартаком». Заменив Хомича на последних минутах, Яшин пропустил несложный мяч. Его упрятали в дубль всерьез и надолго. Спасал Яшина хоккей. Вот что он говорил:

«По настоянию Аркадия Ивановича и с его помощью я играл в хоккей до 1953 года. Да и заметные достижения пришли здесь ко мне куда раньше, чем в футболе. Я и мастером спорта сначала стал в хоккее, и медали мои за призовые места в чемпионатах страны – серебряная и бронзовая – хоккейные, и первый раз в жизни Кубок СССР выиграл в составе хоккейной, а не футбольной команды.

В 1954 году нашим мастерам шайбы предстояло впервые выступать в чемпионате мира. Началась тщательная подготовка к этому событию. Всесоюзная федерация обнародовала список кандидатов в главную команду страны. В нем значилась и моя фамилия. Не знаю, как сложилась бы моя хоккейная судьба дальше, но весной в Гагре после серии контрольных матчей начальник и старший тренер футбольной команды Михаил Васильевич Семичастный сказал:

– Ну, Лева, ты мне теперь нравишься. Будешь выступать за основной.

Надо было делать решительный выбор. Раз и навсегда. Я выбрал футбол».

За шесть лет, с 1954 по 1959 год, столичное «Динамо» четырежды становилось первой командой страны. В пяти чемпионатах вратарь московского «Динамо» Яшин (иногда его замещал Владимир Беляев) пропустил наименьшее количество мячей.

Всего Лев Яшин сыграл за свою клубную команду 326 матчей в чемпионатах СССР. В его наградной коллекции пять золотых медалей чемпионата страны, столько же раз он становился серебряным призером, один раз – бронзовым. Трижды делал круг почета с Кубком Советского Союза. Тринадцать раз Федерация футбола страны включала Яшина в списки 33 лучших футболистов по итогам сезонов.

В том же году Яшин впервые сыграл в главной команде страны. На этот раз дебют удался на славу. 8 октября 1954 года в Москве на динамовском стадионе была разгромлена сборная Швеции – 7:0.

Так Яшин прочно занял пост номер один на долгие тринадцать лет.

На Олимпийских играх 1956 года советские футболисты провели несколько матчей. И каждый из них был не из легких. И везде хорошо играл наш вратарь. Но в финале с югославами Яшин превзошел себя.

Погода основательно постаралась, чтобы усложнить и без того сложное положение советского вратаря – скользкое поле и скользкий мяч никогда не были союзниками голкипера. Но Яшин сыграл безупречно. Он достал несколько «неберущихся» мячей, но самое большое разочарование соперникам принесли его спокойствие, четкие выходы на перехваты мяча по всей штрафной площадке, умение оказаться всегда в нужном месте. Нападающие и полузащитники сборной Югославии не один раз в отчаянии хватались за голову, когда на их пути в очередной раз оказывался наш чудо-вратарь.

После триумфа на Олимпийских играх в Мельбурне советскую сборную ждали отборочные игры чемпионата мира. Успешно пройдя их, наши спортсмены отправились на первый свой мировой чемпионат. И здесь Яшин вновь заявил о себе как о вратаре высочайшего международного класса. В который раз он словно гипнотизировал сильнейших английских нападающих, отразил пенальти, выполненный лидером атак австрийской сборной Хансом Буцеком, и даже в проигранном матче с командой Бразилии он заслужил лестную оценку Пеле:

«Нужно сказать, что защитники советской команды несколько растерялись, действуя против таких \"неуловимых\", как Гарринча, Диди, Загало. В линии обороны то там, то здесь появлялись бреши. Но их в буквальном смысле этого слова закрывал своим телом ваш вратарь. Он все время был в движении, выскакивая на перехваты идущих то слева, то справа, то поверху, то понизу мячей. Он взмывал за ними в небо и доставал своими длинными, цепкими руками. Он, случалось, нырял за ними в густой частокол ног. Иными словами, от угла к углу штрафной площадки, от ограничивающей ее линии до лицевой и обратно, действовал своеобразный \"чистильщик\", срывающий все наши попытки создать напряженность в зоне ворот…»

В составе главной команды страны Лев Яшин принимал участие в двух розыгрышах Кубка Европы, который позже был преобразован в чемпионат континента.

В июле 1960 года советская сборная сначала в Марселе со счетом 3:0 обыграла сильную чехословацкую команду, а затем в Париже в финальном поединке в дополнительное время буквально вырвала победу у сборной Югославии.

Лондонский журнал «Уоркер спорт» писал: «Победа русской команды, значительная сама по себе, во многом определена выдающимся искусством и железной стойкостью ее вратаря».

После первого турне нашей сборной по странам Южной Америки в конце 1961 года одна из аргентинских газет дала свою оценку мастерству наших футболистов «М. Месхи – пятьдесят миллионов песо. С. Метревели – пятьдесят миллионов песо. Л. Яшин – без цены».

Через год, после чемпионата мира в Чили, когда некомпетентными людьми Яшин был объявлен едва ли не единственным виновником поражения на чемпионате, вратарь, которому предстояло блистать еще девять лет, едва не простился с футболом.

Максималист по своей натуре, Яшин спустя год после инспирированного вотума недоверия вышел на газон лондонского стадиона «Уэмбли» в составе сборной мира, да не просто вышел, чтобы присутствовать среди звезд мирового футбола в очередном «банкетном» матче, а показал игру, покорившую публику и специалистов.

После этой встречи журналисты, прорвавшиеся в перерыве в раздевалку англичан, писали о том, как обычно сдержанный и самоуверенный центрфорвард Джимми Гривс сбросил с себя футбольные доспехи, плюнул и в сердцах сказал тренеру: «Это наваждение, это какой-то дьявол в воротах, ему невозможно забить мяч!»

Яшин проводит блестящий сезон в составе московского «Динамо» в 1963 году – в 27 играх он пропустил всего шесть мячей! В тот год его «Динамо» вновь стало чемпионом.

Завершил счастливый 1963 год «Золотой мяч», ежегодно вручаемый лучшему футболисту Европы французским журналом «Франс футбол». Его главный редактор М. Юрбини писал: «Много я перевидел вратарей на своем веку, и Свифта, и Рамальетса, и Земана, и Грошича, и Жильмара, и Коста Перейру, и даже нашего Бернара. Но Лев Яшин превзошел всех их и продолжает их превосходить. Из этого вовсе не следует, будто я сжигаю то, чему поклонялся, ибо Яшин – это одновременно и Шейригес (которым еще восхищался мой дедушка), и Комби (фаворит моего отца), и Заморра, Планичка, Хиден, Дарьи, Виньал и многие, многие другие. Яшин – сверхвратарь, появившийся на свет, чтобы сыграть в нем исключительную роль как страж ворот. Яшин – это легендарная фигура. Это волшебная рука, одетая в перчатку. Это четвертый защитник. Это стратег во всех измерениях. Яшин – это, наконец, человек, чье присутствие обескураживает врагов и вдохновляет друзей».

Когда Яшину перевели слова французского журналиста, он засмеялся и сказал с иронией: «Не пойму, почему у меня только одна \"волшебная рука\", а где же вторая?.. – и вдруг замолчал, а после некоторого раздумья заметил: – Какое уж тут волшебство! Я просто стремлюсь хорошо делать свое дело…»

В 1964 году советская сборная стала второй на Кубке Европы. Еще через два года Яшин блистал на чемпионате мира в Англии. В Сандерленде, Ливерпуле и Лондоне (на знаменитом «Уэмбли») Яшин пропустил пять мячей. И ни в одном из них не был виноват. На чемпионате в Англии не определяли лучшего вратаря. Но на турнире присутствовали представители следующего, мексиканского, первенства. Они-то и установили приз лучшему голкиперу. Награда по праву досталась нашему соотечественнику.

Всего Лев Иванович защищал ворота главной команды страны в играх против национальных сборных 75 раз.

Вратарские приемы Яшина изучают по сей день. Он был настоящим новатором. Вначале «вышел из ворот», потом «покинул» вратарскую площадку, затем тесной для него стала площадка штрафная. Он стал руководить линией обороны, словно «либеро» – задний центральный защитник. Пожалуй, одним из первых Яшин начал вводить мяч на поле рукой. Высокая надежность Яшина объясняется полным отсутствием характерной для вратарей рисовки, стремлением отбить мяч или же поймать его максимально простым способом.

27 мая 1972 года в Лужниках состоялся прощальный матч Яшина в составе московского «Динамо» против сборной мира. И даже в этот день, когда Льву Ивановичу могли простить любую ошибку, он остался Яшиным, не позволив себе послаблений. И как ни старался лучший бомбардир мексиканского чемпионата Г. Мюллер поразить ворота «Динамо», ничего у него не вышло. «Неужели Лев Яшин расстается с футболом? Нет, это невозможно, мне не верится, он просто великолепен!» – сказал после матча западногерманский форвард.

Яшин из футбола не ушел. Работал начальником родного «Динамо», в спорткомитете. 27 июля 1985 года президент Международного Олимпийского комитета Х.А. Самаранч вручил Льву Яшину награду МОК – серебряный знак Олимпийского ордена.

До последних дней Яшин стремился вести активный образ жизни. Как говорит его жена, он был обычным человеком, веселым и общительным, любил посидеть в мужской компании, восхищался красивыми женщинами, но всегда оставался верен семье.

Была у Льва Ивановича еще и другая страсть, кроме футбола, – рыбалка. В его комнате на стене висела целая коллекция снастей.

Однако после инсульта о рыбалке пришлось забыть, стало ухудшаться зрение, что мешало больше всего. Из-за начинавшегося склероза и развившейся гангрены Яшину осенью 1984 года ампутировали ногу. Но даже болезни не могли сломить его дух. Он хотел знать все, что происходит в жизни, особенно в спорте, и при любой возможности выступал перед зрителями. Умер Лев Иванович Яшин 20 марта 1990 года.

ЛАРИСА СЕМЕНОВНА ЛАТЫНИНА


(родилась в 1934 г.)


Латынина – самая титулованная спортсменка планеты! Она завоевала 18 олимпийских наград, из которых 9 золотых, 5 серебряных, 4 бронзовые. Она двукратная абсолютная чемпионка Олимпиады, мира, Европы и СССР.

Латынина признавалась, что не любит тренироваться. Говорила, что не любит всего того, что лишь предшествует гимнастике, но само по себе гимнастикой не является. Она любила выступать. Наверное, многие известные спортсмены думают так же. Но лишь Латынина признавалась в этом, говорила во всеуслышание. У нее такой трудный характер – думать и говорить, не кривя душой. И это в конце концов всегда помогало ей утвердиться в безошибочности выбора, творчески анализировать каждый свой шаг на пути к намеченной цели.

Лариса Семеновна Латынина родилась 27 декабря 1934 года. Она росла в послевоенном Херсоне без отца. В то время ее звали Лариса Дирий. В раннем детстве Лариса занималась в хореографическом кружке. В гимнастику пришла в пятом классе. Ее первым тренером стал Михаил Афанасьевич Сотниченко. В 1950 году Дирий стала перворазрядницей и в составе сборной команды школьников Украины отправилась на всесоюзное первенство в Казань. Однако в столице Татарии она выступила неудачно.

После той неудачи Лариса тренировалась по два раза в день. Осенью они с Сотниченко перешли к работе над программой для мастеров. Довольно скоро она стала первым мастером спорта в родном городе. Выступая уже по обновленной программе на взрослом первенстве республики в Харькове, Лариса заняла четвертое место. На все заманчивые предложения переехать в другой город Лариса отвечала отказом.

Школу она закончила с золотой медалью и в 1954 году поступила в Киевский политехнический институт. Однажды из-за поездки на соревнования сдала химию попозже. Пожилая преподавательница поинтересовалась: «Вы почему не явились на зачет вместе со всеми?» Услышав, что студентка выступала на гимнастическом турнире в Париже, возмутилась: «Девочка, это ордена Ленина политехнический институт! Здесь нужно денно и нощно учиться, а не кувыркаться по заграницам!»

В следующем году Лариса училась уже в Киевском инфизкульте. В июне того же года Дирий поехала в составе сборной СССР в Рим на очередной, тринадцатый чемпионат мира. Команда победила в трудной борьбе. Лариса не смогла ровно пройти все снаряды и осталась в многоборье далеко за чертой призеров. Другое дело вольные упражнения. Известный немецкий гимнаст Г. Дикхут писал: «То, что продемонстрировала нам юная Лариса Дирий, мы видим очень редко… Это была чистейшая акробатическая работа, в которой проявилась и отменная балетная школа, и чудесное музыкальное чутье, что обеспечивает гармонию в сложных упражнениях. Это образцовая демонстрация мастерства международного класса». Так она впервые стала чемпионкой мира.

В Киеве Лариса тренировалась у Мишакова. Семеныч учил своих подопечных думать, самостоятельно решать возникающие проблемы на каждой тренировке. Впрочем, импровизацию он признавал в очень узких границах. «Ты сначала выучи, повтори, а потом уже жди искры божьей», – говорил он. На похвалу Мишаков был очень скуп. Он вглядывался, щурился и редко улыбался. В марте 1956 года Лариса выиграла в Киеве крупные международные соревнования и у Тамары Маниной, и у Сони Муратовой, и у Гали Шамрай. Позади были и Ева Босакова, и Агнеш Келети. Кроме многоборья Лариса победила и на трех снарядах. Но Семеныч остался недоволен: надо было выиграть у Босаковой вольные упражнения!

И вот наступило 3 декабря 1956 года – открытие соревнований по гимнастике в олимпийском Мельбурне. Из команды пятьдесят четвертого года осталось трое: Муратова, Манина и Латынина.

Перед днем отдыха сборная СССР вышла на первое место и выигрывала больше балла. В многоборье на первом месте шла румынка Елена Леуштяну, на втором месте Соня Муратова, на третьем Лариса. Лидеров разделяли тысячные доли балла. Лариса, как ни странно, не волновалась. А почему? «Третье место – это очень хорошо для тебя, – сказал ей тонкий психолог Мишаков, – но надо еще удержаться». И она думала, как удержаться.

В своей книге «Равновесие» Латынина писала:

«\"Сделай все, как уже делала\", – повторяла я себе перед прыжком. Не знаю, был ли это высокий автоматизм навыка, как мне говорили потом, или что-то другое, но из всего прыжка я помнила только приземление в доскок. То, что оценка была самой высокой за весь день, я узнала позже. Так же позже, когда отпрыгали уже все участницы, стало ясно, что у меня золотая, а у Тамары – серебряная олимпийская медаль. В Мельбурне мы последний раз оспаривали медали за упражнения одновременно с борьбой за звание абсолютного чемпиона.

И надо сказать, что при этой системе я не очень-то полно ощутила первую победу. Но вот прошли вольные, и у Агнеш Келети, и у меня наибольшие и равные суммы. Этой победе я радовалась тогда еще безотчетно, а потом уже осознавала ее как личное достижение, как преимущество стиля.

Видимо, в эти часы я поверила в себя, после перерыва на брусьях выступала легко, спокойно и получила высшую за все дни в Мельбурне оценку у женщин – 9,6. Это же дало мне в сумме второе место за Келети и серебряную медаль. Теперь во второй половине дня мы поменялись местами: Агнеш кончила выступать, а я вела своеобразную гонку преследования. Впрочем, я должна совершенно откровенно сказать, что понятно мне это стало только перед последним снарядом. Мне достаточно было бы получить 9 баллов, и я становилась абсолютной чемпионкой Олимпийских игр. Соне для этого потребовалось бы 9,5, а Тамаре по мельбурнским меркам надо было получить совсем фантастическую оценку – 9,8. Итак, реальнее всего было решить задачу мне. Но… разве не считала такой же нереальной свою задачу в Риме Келети? Я знала, что сейчас за нами следят венгерские гимнастки так же, как мы когда-то следили за прыжками Агнеш. Ждали ли они случайностей? Возможно, если бы не было случайностей, неожиданностей, спорт не был бы спортом, гимнастика не была бы гимнастикой.

Итак, равновесие на бревне. Вот это был тот момент XVI Олимпийских игр, когда спокойствие покинуло меня. Сначала я чувствовала себя на бревне закрепощенным манекеном, а потом, когда движения все же обрели легкость, думала: не сорваться, не сорваться. Это очень плохой рефрен. Под него забываешь обо всем другом. Ну может ли актер… зажечь зрителя, если во время монолога он повторяет про себя: \"Не забыть, не забыть\". Он-то не забудет, но его быстро забудут. После Мельбурна мне удалось от такого рефрена избавиться. Казалось, не полторы минуты, а полтора часа прошло, пока я не соскочила с бревна. Вот и оценка. Я не успеваю еще воспринять ее, но понимаю, коль меня целуют и обнимают и Лина и Лида и бегут ко мне все девочки, – победа!»

После Олимпиады на правительственном приеме в Кремле в присутствии Хрущева и Ворошилова Лариса всех шокировала, произнеся от имени чемпионов тост: «Знаете, почему мы так сражались на олимпийских аренах? Боялись, если проиграем, Никита Сергеевич все стадионы засеет кукурузой».

Очередным свидетельством высочайшего уровня мастерства Латыниной явился первый чемпионат Европы, собравший фактически всех сильнейших гимнасток. Лариса лидировала с первого же упражнения и добилась убедительной победы в многоборье и в отдельных упражнениях.

В декабре 1957 года Латынина проиграла первенство СССР Муратовой. Но не это беспокоило Ларису. Она ждала ребенка. В июле 1958 года беременная Латынина как ни в чем не бывало выступила на первенстве мира, будучи на пятом месяце. Да как! Она не только первенствовала в многоборье, но и взяла «золото» в опорном прыжке и на брусьях. Девочка, которую назвали Татьяной, родилась в срок и здоровой. Спустя годы дочка, показывая медаль 1958 года, будет улыбаться: «Мы выиграли ее вместе с мамой».

После рождения ребенка многим казалось, что Лариса уже не сможет побеждать на гимнастической арене. А в новые лидеры советской гимнастики стали прочить Полину Астахову.

«Сейчас, когда я возвращаюсь к играм в Риме, я отчетливо понимаю, – вспоминала Латынина, – что рассказать о наших соревнованиях там и не рассказать о моем поединке с Линой просто невозможно…

Мы выступали вечером, и был еще целый день тревог. Команда сильнейшая, говорили про нас, что им беспокоиться. Действительно, у чешских гимнасток мы выигрывали больше четырех баллов.

И опять прыжки. На помост я выскочила мячиком. Думаете, разучилась соревноваться? Моя оценка 9,433, и я отыгрываю в одном виде у Лины почти все, что она накопила за первый день. Но следующий вид – брусья, где Полина была тогда, конечно, непревзойденной. Здесь она возвращает свою десятую. Затем бревно. Перед ним я вспоминала Рим, раскаленный шесть лет назад, и одно мгновение, что лишило Тамару Манину надежд на звание чемпионки мира, и ее недоуменное лицо. Да, все это было, было давно. А теперь – вперед. И, как всегда, не думать об оценке, не думать об опасности, не думать о соперницах. Думать о том, как лучше выступить, показав все, что ты умеешь, одухотворив умение чувством.

А вот после снаряда эмоции эмоциями, а борьба борьбой. Практический язык – 9,7. Я знала, что это высокая оценка. Соня получила вслед за мной 9,66. Если бы Полина получила оценку, равную моей, я не смогла бы догнать ее; если равную Сониной – перед последним видом она была бы впереди меня на одну десятую. Я верила, что смогу ее отыграть, – впереди вольные. Я говорю об этих двух оценках. Для большего нужно было идти на риск, как сделала утром Ева Босакова, получившая 9,766. Но Ева могла себе позволить риск; она не претендовала на абсолютное первенство, упражнения на бревне были единственным ее шансом на медаль. Лина же думала о другой медали, и, когда борьба обострилась, она, видимо, чуть дрогнула. Чуть-чуть. Это стоило ей многого. И у Полины не хватило равновесия. Она упала и выбыла с оценкой 8,733 из борьбы за первенство.

Полторы минуты музыки, так же как и девяносто секунд движений, наверное, мало для того, чтобы оставить очень глубокое впечатление. И все же, слитые вместе, они могут многое сказать. В эти мгновения все зависит от вас. Не думайте о том, как пройти диагональ и выйти в стойку, не тратьте последние минуты на то, чтобы повторить фляки. Думайте об одном – как лучше донести все, что вы хотите сказать своими движениями, чему служит каждое из них. Тогда, в Риме, я знала это. Мне очень хотелось, чтобы эти вольные стали событием не только для меня. Я начала и кончила их на одном дыхании. Пожалуй, впервые в жизни я придирчиво вслушивалась в шум аплодисментов. И еще до оценки судей – 9,9 – знала: я выполнила то, что задумала.

А вот и итоги абсолютного первенства: я – первая, Соня Муратова – вторая, Лина – третья, Рита Николаева – четвертая, Лида Иванова – седьмая. Нулевая оценка на бревне далеко отбросила Тамару Люхину, но и она получает золотую медаль за командную победу. Командой мы выиграли у чешских девушек почти девять баллов, и день финалов был нашим днем».

«Советские гимнастки, – писал Джанни Родари в «Паэзе сера», – дали по телевидению самое прекрасное представление об Олимпийских играх. Мы никогда не видели ничего прекраснее этого спектакля красоты, грации и гармонии…»

На Олимпиаду-64 сборная СССР поехала в сильно обновленном составе. Как считает Латынина, тренеры должны были сделать ставку на одну гимнастку: либо на нее, либо на Астахову. Тогда был реальный шанс завоевать медаль абсолютной чемпионки.

Еще в 1963 году Латыниной удалось выиграть у Чаславской предолимпийские состязания в рамках Открытого чемпионата Японии. Но… Лариса выступила ровно, почти так же, как в Риме: брусья – второе место, бревно – второе, прыжок – третье, вольные – первое. Успешно, ровно, но не хватило блеска, внешнего эффекта, того, чем всегда должен обладать настоящий чемпион.

Однако Латынина просто не имела права закончить олимпийский путь поражением. И как всегда блестяще она исполнила свои любимые вольные.

В Токио Латынина была последний раз капитаном советской гимнастической сборной – победительницы Олимпиады. Но она оставалась в команде еще несколько лет, выходила на помост рядом с новичками, проигрывала им, безропотно исполняя вторые роли в спектакле, где в течение стольких сезонов блистала солисткой, – учила девочек побеждать.

Закономерно, что Лариса Латынина стала старшим тренером женской сборной СССР, и была им в течение целых десяти лет. Под ее руководством наша команда трижды выигрывала в 1968, 1972, 1976 годах олимпийские медали золотой чеканки. Пять лет Латынина входила в Организационный комитет «Олимпиада-80», затем отвечала за развитие гимнастики в Спорткомитете Москвы.

Сегодня на своей даче – возле знаменитого памятника архитектуры XVIII века «Отрада» в Семеновском над рекой Лопасней – Лариса Семеновна развела целое фермерское хозяйство: кроликов, свиней, овечек…