Контролер испустил вздох, больше похожий на стон.
3.
Джоан Эбботт стояла в темноте и смотрела в окно. Подъехала машина, остановилась в свете фонаря. За ней другая. Из первой машины вышли трое, из второй двое. Джоан пересчитала их. Дважды. Она уже выпила и не хотела ошибиться.
Они посмотрели наверх и она инстинктивно подалась назад. Потом сообразила, что снизу её не видно.
Через несколько секунд все растворились в тени. Без сомнения, для того, чтобы продолжать наблюдение, как и предупреждал её Ричард.
Она увидела в темноте огонёк спички: кто-то зажёг сигарету. Это напомнило ей, что неплохо было бы покурить и самой. Она отошла от окна и закурила; рука немного дрожала. Но настроение оставалось приподнятым. Теперь она была при деле. В первый раз Ричард дал ей прикоснуться к чему-то, имеющему отношение к его работе. Может, это значит, что… Мысль оборвалась, но сердце трепыхнулось, как до того рука.
Нужно было принять ещё стаканчик, чтобы успокоиться. Она включила настольную лампу, плеснула виски из почти пустой бутыли, разбавила содовой и выпила. Стало лучше. Намного лучше. Она налила ещё, добавив чуть больше содовой. Она не станет приканчивать его одним глотком, а растянет подольше. Насладится. Как полагается настоящей, чёрт побери, леди.
С Ричардом получилось странно. Она считала, что он мёртв. Так полагал и Департамент. Даже Фрэнк Смит думал так. Что придавало всему этому некоторую оффициальность. А потом, прошлой ночью вот в такие же сумерки он звонит и говорит: «Привет, это Ричард».
Голос с того света. Она стала заикаться, как последняя дура.
Может ли она помочь ему? Он только что высадился в Англии, но не хочет, чтоб кто-нибудь узнал об этом.
Даже Фрэнк Смит и Департамент?
Особенно Фрэнк Смит и Департамент.
Это казалось загадочным, но она уже давно научилась не задавать вопросов. Конечно, она знала, что он – агент (всё, что полагается знать жёнам: политика Департамента). Она даже знала, что он едет в Африку – он сам сказал ей, когда просил присмотреть за некоторыми своими вещами.
Что-то там пошло не так. Пару месяцев спустя она прочитала в газетах, что его арестовали за шпионаж в одной из этих новообразованных туземных республик с непроизносимым туземным названием.
Разумеется, в газетах не говорилось о Ричарде Эбботте – какое-то другое имя. Но там была фотография, а на ней – Ричард, собственной персоной.
А дальше – длинная речь туземного Президента, полковника Мумбо-Юмбо, или что-то в этом духе. Что Господь, в неизъяснимой благодати своей, послал ему видение, требуя изгнать из страны всех обладателей британских паспортов, поскольку они покушались на него и, вообще, являются в глазах Божьих олицетворением мирового зла.
А она переживала за Ричарда, заточённого в дикой стране, где целые племена вырезают по капризу осененного благодатью полковника. Потом зашёл Фрэнк Смит и рассказал, что правительство ведёт закулисные переговоры об освобождении Ричарда. Но что-то опять пошло не так, она ждала месяц за месяцем, а от Ричарда ничего не было. А когда она наконец позвонила Фрэнку Смиту, он сказал, что Господь снова являлся полковнику и наказывал не выпускать шпионов и прочих государственных преступников.
Тогда она сдалась. Погасла последняя надежда, что, несмотря на развод, Ричард однажды вернётся к ней.
А несколько недель назад к ней заглянул Фрэнк Смит и сообщил, что Ричард сбежал из тюрьмы, убил охранника и исчез в джунглях.
Значит, он может вернуться? Фрэнк Смит покачал головой и нервно стряхнул пепел на ковёр.
Если полиция полковника не достанет его, то это уж точно сделают джунгли. У него просто нет шансов.
– Нет шансов, нет шансов…– медленно повторила Джоан (к тому времени она успела уже немного выпить).
Она икнула и захихикала – от того же нервного напряжения, которое заставляло Фрэнка стряхивать пепел на пол.
В траурном молчании они опорожнили бокалы и всё так же молча прошли в спальню.
Проснувшись наутро, Джоан почувствовала себя шлюхой. Когда Фрэнк спросил, когда они могут встретиться в следующий раз, она отказала ему – ей казалось, что он спрашивает из вежливости.
А теперь она снова надирается, а Ричард уже в Англии. Она не должна больше пить. Ей понадобится трезвая голова. От этой мысли настроение упало. Ощущение одиночества «тех, кому за тридцать» коснулось её вроде ледяного ветра. Захотелось ещё рюмку. Как всегда, когда бывало плохо. Или – когда хорошо. Приходилось признаться себе, что последнее время она стала многовато пить.
Набирая номер, Фрэнк Смит сказал Фоли:
– Будем надеяться, что нализаться она ещё не успела.
– В таком-то часу? Спит, наверное.
– Ребята из спецотдела говорят, в квартире горел свет. Значит, не спит. А когда она не спит, то пьёт.
– Видел я её как-то, – сказал Фоли, – симпатичная.
– Симпатичная. Грустная только.
Он узнал её ещё до того, как она заговорила. У неё была привычка подняв трубку делать паузу. Как будто боялась плохих новостей, людей или просто всего, что может причинить боль.
– Алло.
– Джоан? Фрэнк Смит. Разбудил?
– Нет, не могла заснуть, так что встала и решила чего-нибудь выпить, – Она замялась, – я думала, это поможет уснуть.
Она придушенно икнула.
– Джоан, мы думаем, что Ричард в Англии.
– В Англии? – она надеялась, что удивление получилось достаточно правдоподобным.
– Он не связывался с тобой?
– Никто со мной не связывался. Никто. Никому больше не нужна.
Жалость к себе и упрёки были верным признаком, что она уже набралась. Тем не менее он почувствовал себя виноватым.
– Джоан, послушай, я хотел позвонить тебе, но… помнишь, в последний раз… Ну, ты сказала, чтоб я не…
– Я никого не обвиняю, – ответила она с достоинством, чуток подпорченным очередным «Ик!»
Он удалялся от цели разговора, но то же происходило и в любом разговоре с Джоан. Если у этих разговоров вообще была какая-то цель.
– Джоан, если Ричард появится, ты мне скажешь? Это очень важно.
– Ты же говорил, что он не вернётся. Что это невозможно.
– Я ошибался, – терпеливо объяснил Смит.
– Почему важно? Хочу сказать, почему вы его ищете?
– Ну… Я не могу говорить об этом, Джоан. Вопросы безопасности.
Он ждал, что она скажет что-нибудь, но трубка молчала.
– Джоан, ты там?
Опять молчание.
– Джоан? Джоан?
– Фрэнк, кто эти люди внизу? Они одеты, как полицейские.
Смит зажал микрофон рукой.
– Обдолбанная, – заметил она Фоли, – но не дура.
Потом – Джоан:
– А… Я как раз хотел объяснить. Это… э-э… из спецотдела.
– Вы разыскиваете его. Что он натворил?
– Ну… ничего. Это из-за того, что он может натворить.
– Может натворить? Хочешь сказать, что он псих, да?
– Нет, я не говорил, что он сумасшедший. Послушай, Джоан, я не могу объяснять, это… это секретная информация. Но если он свяжется с тобой, дай мне знать. Честно, Джоан, это для его же пользы.
Звучало не особенно убедительно, и он знал это. На том конце опять молчали.
– Ты веришь мне, нет? Джоан?
– Верю.
– Ещё кое-что. Парни из спецотдела… они захотят… ну, посмотреть квартиру. Если ты не против.
– А если против – это что-то значит?
– Это обычная процедура. Ты же знаешь, как это у полицейских.
– Нет, – сказала она, – не знаю.
– Ну…
– Они думают, что Ричард прячется у меня. Так?
– Это просто возможность, которую они хотят исключить.
– И что тогда? Я, как это называется, «выйду из круга подозреваемых»?
– Я могу сказать им, что всё о\'кэй?
– Можешь говорить им, чтобы поднимались. Я хочу обратно в постель.
Отбой.
– Начала совершенно окосевшей, – сообщил Смит, – но протрезвела на ходу.
– Думаете, она знает что-то про Эбботта?
– Не знаю. Ничего с ней не разберёшь. Неврастеничка.
Двое из спецотдела обыскали квартиру быстро и профессионально. Они были вежливы и, уходя, извинились за вторжение. У обоих были одинаково блеклое выражение лиц и огромные ступни. Последнее почему-то особенно удивило её.
Она вернулась в гостиную и наполовину задёрнула шторы. Это был сигнал для Ричарда, что квартиру обыскали и ушли. Потом Джоан налила себе ещё рюмку.
Она знала, что заслужила её.
Они спрятались на обочине дороги, чтобы пропустить пьяных солдат. Тогда-то всё и случилось. Дорога вела в деревню, которую рота только что прочёсывала в поисках двух беглых зэков. Жители молчали – да им и нечего было рассказывать. Но солдат это взбесило. Они закололи старосту штыками, изнасиловали двух женщин, не успевших спрятаться, и прикончили весь запас маисового пива.
Теперь, распевая песни, они маршировали по дороге. Сержант, шедший впереди, заметил в придорожных кустах серого попугая и выпустил по нему очередь. Под аккомпанемент беспорядочной стрельбы попугай испустил прощальный вопль и исчез в кустах – целый и невредимый. Солдаты загоготали, расстреляли по кустам всю обойму, после чего нестройной толпой двинулись дальше, напоминая стадо пьяных клоунов.
Одна из шальных пуль угодила Кироте в живот. Вот так. Они не попали в попугая. Они бы не попали и в лошадь на привязи. Да вообще ни во что бы не попали, как долго бы не целились. А вот Кироте убили. Наповал.
– Не надо было нам прятаться, – пробормотал Эбботт, – Надо было танцевать на виду и изображать живую мишень. Тогда бы точно завалили только попугая.
Он дотащил Кироте до реки, промыл рану и осмотрел её.
– Тебе нужна помощь, – сказал он, – Я схожу в деревню.
– Нет, – Кироте ответил на ломанном английском, которому научил его Эбботт, – Они испугались. Позовут солдат. Двое погибнут. Так – один.
– Ты не умрёшь, – сказал Ричард, пытаясь быть убедительным.
Кироте покачал головой.
– Умирать до восхода солнца, – бесстрастно сообщил он.
Так и вышло. Эбботт держал его за руку всю ночь, стараясь согреть его. Он также пытался не заснуть, но под утро-таки задремал. Разбудил его холод мёртвого тела.
4.
Как и многих других этой ночью, Элис Кэмпбелл разбудил звонок Фрэнка Смита. Он коротко обрисовал ситуацию и спросил, сможет ли она через час быть в офисе Контролера.
Она ответила утверительно, как он и ожидал. Собственно поэтому он и звонил именно ей. Его собственная секретарша была дочкой адмирала, в настоящее время отдыхала где-то с очередным любовником и выразилась бы не хуже портового грузчика, вздумай он позвонить в этом часу. Остальные секретарши были либо замужем, либо не в городе. Так что Элис оказывалась естественным выбором. Он знал, что она одна. Как всегда.
Она была простой, спокойной девушкой, чуть косящей на один глаз. Из-за этого ходила она, всегда опустив голову и избегая смотреть людям в лицо. Это придавало ей застенчивый, чуть кокетливый вид. У неё была неплохая фигура, и Смита, бывало тянуло на неё когда, они встречались в коридоре или в буфете.
Ей было под тридцать, но Смит привык относиться к ней, как к девчонке. Было в ней что-то неисправимо девчоночье.
Она регулярно влюблялась в мужчин, с которыми работала, причём они обычно и не догадывались об этом. Оказывала им мелкие услуги, была внимательна и заботлива, а иногда дарила баночку-другую домашнего варенья. Внимание и заботу принимали как должное, варенье кому-нибудь отдавали, а на неё по-прежнему не обращали внимания.
Эбботт был исключением. Эбботт её заметил. Элис прикомандировали к нему (Департамент, как всякая полувоенная организация любил военную терминологию) когда, накануне отъезда в Африку, он занимался офисной работой. Его брак распался, он был свободен и иногда приглашал её (и не только) поужинать с ним. Безо всякого намерения переспать. Их отношения были приятными и лёгкими, и он стремился сохранить их такими. В Департаменте иногда спали с секретаршами – своими или чужими. Эбботт – никогда. Не столько из принципа, сколько от нехватки времени. Как и всякий действующий агент, он в основном находился за границей.
В свою очередь, Элис влюбилась в него, как и в каждого очередного босса, разве что у прошлых её влюблённостей не бывало сексуального оттенка. На сей раз всё было по-другому, может быть оттого, что Эбботт относился к ней как к женщине, а не к детали офисного интерьера. Не то чтобы его поведение переходило границы приличий, как их понимала, например, её мать. Но вот её чувства становились все более бурными. Она разглядывала его руки и жаждала, чтобы они прикоснулись к ней. Были они тёплыми, сухими, с длинными нервными пальцами. Мысль об их прикосновении возбуждала – иногда в совершенно неподходящие моменты. Элис пыталась подавлять эти мысли, но они возвращались: в офисе, в буфете, на лестницах, иногда – когда ей полагалось внимательно слушать.
Потом Ричард исчез на неделю. Ей он сказал, что едет на конференцию. Она ещё обратила внимание, что не видно ни Фрэнка Смита, ни Контролера – скорее всего они были на той же конференции. Вернувшись, он стал замкнут и беспокоен и, похоже, потерял всякий интерес к ней.
Элис была в тихом отчаянии. В кои-то веки человек обратил на неё внимание – а теперь всё идёт не так. Или не идёт, а просто он устал от неё. Только в двух её романах дело доходило до постели. И в обоих случаях, переспав, мужчины бросали её – достигнув, по-видимому своей цели.
Если спишь с мужчинами, то в конце концов надоедаешь им, – говаривала мать. А если не спишь, то надоедаешь уже в начале, – хотелось ответить ей, но она помалкивала. Мать, вдова из Бэккенхэма, была бы в шоке. Она и так не одобряла её решения жить одной в Ноттинг-хилл – месте, немногим лучшем, чем Сохо-Квадратная-Миля-Разврата, – как называлa его любимая газетка матери.
Казалось, всё идёт по наезженому сценарию и Ричард Эбботт должен неизбежно потерять интерес к ней. Как все.
Потом, когда она совсем отчаялась, он как-то остановился на середине очередной кодированной депеши и пригласил её на ужин. И продолжил диктовать только получив согласие.
Они, как обычно, пошли в итальянский ресторан на Кенсингтон Чарч Стрит, как обычно, поздоровались с Витторио и, как обычно, заняли место за своим столиком. Больше ничего обычного этим вечером не происходило. За ужином Эбботт больше помалкивал и налегал на вино. Когда они опорожнили бутылку Кьянти, он заказал следующую.
После ужина он предложил выпить кофе у него дома.
Элис никогда не пила у него. Она даже никогда не бывала у него дома. Они всегда сидели у неё, такая вот традиция. С одной стороны её одолевали тяжёлые предчувствия, с другой – любопытство.
По дороге, в такси, Ричард крепко сжимал её ладонь. Никогда раньше он не делал этого, и по телу её пробежали мурашки.
Эбботт жил в особняке начала века на Бэйсуотэр-роуд. Большая, просторная квартира и полный беспорядок в ней: книги на полу и на столах, одежда – на спинках стульев, и ничего – на своём месте. Окна – высокие, под потолок – выходили с одной стороны на тихую улицу, с другой – на не менее тихую площадь. И улица, и площадь были засажены платанами.
Темнело. Они стояли у окна и смотрели на платаны. В оранжевом свете уличных фонарей они казались Элис старыми и печальными.
Она украдкой покосилась на Эбботта. Он смотрел вниз – неподвижно, даже вроде и не дыша. Было что-то хищное в этой его неподвижности, настолько, что Элис забеспокоилась.
– Так как насчёт кофе? – спросила она, и слова её отозвались эхом в полутёмной комнате.
Он повернулся и обнял её. От неожиданности она на секунду напряглась, потом расслабилась и прижалась к нему.
Потом он провёл её в спальню, выходившую на ту же площадь. Не включая света, они разделись. Элис не поднимала глаз – частью по привычке, частью – от стыдливости, но что он смотрит на неё, она знала и так. Ещё она знала, что у неё – хорошая фигура и с удовольствием краснела.
В постели она поразила его своей страстью и той женской чувственностью, что находится уже за гранью чувственности. Почему-то ему казалось, что она будет скованной и застенчивой.
А Элис была счастлива. От любви она улетела куда-то на небеса, а на небесах не бывает ничего неправильного.
– Разве это не замечательно? – сказала она, растворившись в сплетении тел.
Потом он встал и приготовил чёрный кофе с пенкой, и они пили его при свете ночника.
Потом она прижалась щекой к его груди, лежала и не думала ни о чём, наслаждаясь близостью и теплом его тела, а он молча смотрел в потолок.
Потом они опять занимались любовью, иногда улыбаясь друг другу. Время остановилось и они заснули, не разнимая объятий.
Элис проснулась к пяти утра, оделась в предутренних сумерках, не отрывая от глаз от Эбботта. Потом, не надевая туфель, прошлась на цыпочках по квартире, вбирая атмосферу и рассматривая. Ей хотелось лучше запомнить его, своего мужчину. В эти минуты Элис была счастлива, как никогда в жизни.
Она вернулась в спальню, прикоснулась губами к его лбу. Он пошевелился, промычал что-то неразборчивое и заснул дальше. Она улыбнулась, надела туфли и вышла на улицу, мокрую от утреннего дождя.
На Бэйсуотэр-роуд она села на такси. По дороге она намечала дела на сегодня: покормить канарейку, принять ванну, позавтракать, сделать стирку, сходить по магазинам. Ну и купить красивое платье, чтобы, когда он придёт в офис…
Он не пришёл. Не этим утром, ни следующим. Вначале Элис решила, что он опять на одной из этих таинственных конференций. Тем не менее, она чувствовала себя обманутой, почти преданной – он ведь ни слова не сказал об этом. Если честно, то он вообще мало говорил тем вечером.
Весь день она ждала его звонка – в офисе, потом безвылазно сидя дома, а когда телефон наконец зазвонил – подскочила, как ужаленная. Но это была мать, которой вздумалось поболтать о каких-то пустяках. Элис избавилась от неё под благовидным поводом, клятвенно пообещав перезвонить завтра. А потом села у телефона и стала ждать. И ждала. Он не позвонил.
Так прошло ещё два дня, потом она позвонила сама. У Эбботта не отвечали. К концу недели она сходила к нему и постучалась. Подождала. Постучалась громче. Тот же результат. Дом казался пустым и вымершим. Занавеси были плотно задёрнуты, как будто в доме кто-то умер.
«Умер, – подумала она, – маленькая, бедная я».
Позже она услышала (кажется, от Фрэнка Смита), что Эбботт в Западной Африке. Потом, через два или три месяца, сообщили, что он арестован по обвинению в шпионаже. Ей хотелось знать, чем он там занимался, но о таких вещах в Департаменте не спрашивают. Как бы то ни было, если запастись терпением, можно получить ответ на любые вопросы.
Ей пришлось прождать два года. Два долгих года. Конечно, годы тоже попадаются разные, но эти два оказались особенно долгими. И очень одинокими. Вначале она думала о Ричарде постоянно, но проходило время, и он вспоминался не так часто, и, кажется, даже боль отпускала. Но всё равно – что-то продолжало тупо ныть в сердце. Потом прошло и это, оставив только пепел. И чувство привычного отупения. Не слишком неприятного.
А теперь, всего один звонок, и всё всколыхнулось и ожило. Душили злость и горечь.
«Ненавижу», – думала Элис, торопливо одеваясь в своей крохотной ванной.
Услышав, как подъехало её такси, она спустилась и вышла под холодный ночной дождь.
5.
С полчаса спустя все, кроме министра, собрались в офисе Контролера. Армстронг, постоянный заместитель министра иностранных дел. Блэйк – чуть женственный офицер связи из СИС. Старший суперинтендант Шеппард из спецотдела. Бригадир Бакли из «того, что называется MI5 «. И, разумеется, Элис, Фрэнк Смит и Контролер.
Элис уже приготовила кофе и теперь Контролер отхлёбывал его, плеснув туда дешёвого крепкого бренди. Бутылку ему подарили ещё на Рождество, и с тех пор он безуспешно пытался её добить. Он терпеть не мог выбрасывать что-либо. Фрэнк Смит разносил сахар.
Офис был просторным и удобным, но ещё не прогрелся как следует, так что и кофе и бренди пришлись очень кстати.
– Уже недель десять, как сбежал, – сказал Армстронг, – Чем он занимался всё это время?
– Выживал, полагаю, – ответил Блэйк.
Долбанное тупое остроумие, – подумал Армстронг, – причём типично в стиле СИС. Если бы Эбботт не выжил, он вряд ли занимался бы среди ночи рассылкой идиотских депеш.
Армстронг не доверял всем этим типам из разведки. Только и умеют, что разбазаривать деньги и создавать неприятности. Ничего, теперь неприятности возвращаются в свой родной дом. Он почти улыбнулся. Ему нравилось, когда кто-то оказывался, по его собственному выражению, «по уши в Нижнем Какаду».
– И не давал о себе знать до сих пор? – уточнил бригадир Бакли.
– Потому мы и считали его мёртвым, – ответил Контролер.
– Я немного знаком с теми местами, – сказал Блейк, – ему понадобилась бы минимум неделя, чтобы выбраться из джунглей. Или две, если учесть, что изрядную часть суток приходилось скрываться.
Бакли добавил:
– И вряд ли вам удастся сохранить хорошую форму, два года прокормив клопов в тюрьмах у Нджалы. Я слышал, они там с заключёнными не церемонятся.
Блейк кивнул:
– Не больше русских. Правда, не так изощрённо. Он сбежал в одиночку?
– По нашим данным, с ним был другой заключённый, чернокожий, – сообщил Контролер, – Но чернокожего убили. На тело наткнулись местные, неподалёку от деревни.
– А Эбботт?
Контролер только пожал плечами:
– Второй труп нашли в реке, в миле оттуда. Тело белого мужчины, наполовину объеденное крокодилами и совершенно неопознаваемое. Похоже, молодчики Нджалы нашли на трупе что-то, доказывающее, что это Эбботт.
– Похоже, Эбботт наткнулся на него первым, – прокомментировал Бакли.
– Шутник, – проворчал Блейк.
– Шутник, – неожиданно подтвердил Фрэнк Смит, – Сахару, мистер Блейк?
– Где, к чертям, этот министр? – вопросил Контролер.
– В страданиях. Прощается с тёплым лежбищем, – усмехнулся Армстронг. Понимающие улыбки. Сексуальные пристрастия министра давали обильную пищу для сплетен и анекдотов среди тех, кто относил себя к посвящённым.
– И кто у него последняя?
– По информации моей агентуры, – тонко улыбнулся Армстронг, – длинноногая темнокожая красотка с ритмом швейцарских часов.
– И, – добавил Блейк, ненавидевший, когда его обходили в сплетне, – в совершенстве владеющая языком.
Одобрительный хохот показал, что последнее слово осталось за ним, отчего Блейк почувствовал себя глубоко счастливым.
Элис опустила голову и без особой надобности принялась точить карандаш.
Одним из тех, кто не смеялся, был старший суперинтендант Шеппард, флегматично стоявший у окна, погружённый в собственные мысли.
Шлюхи, думал он, просто аристократические шлюхи. Как болтливые кумушки – тратят время на хихикание и сплетни, а убийца разгуливает на свободе. Весь этот народ из разведки – слишком много получает, слишком много о себе воображает и слишком много трахается. Впрочем, то же самое он думал и о политиках всех уровней. По-настоящему Шеппард уважал только полицейских. Особенными способностями он не блистал нигде – кроме своей профессии, во многом заключавшейся в добывании информации у людей, не желающих с ней расставаться.
– Что вы думаете об Эбботте? – спросил у него Бакли.
– Думаю, что он рехнулся.
– Есть с чего, – снова вмешался Фрэнк Смит.
– Он вполне мог сойти с ума, после всего, что перенёс, – мягко заметил Контролер, делая при этом Смиту знак: «Остынь».
Смит терпеть не мог полицейских любых мастей.
В этот момент появился министр, в таком оффициальном костюме, будто его вызвали прямо из оперы. Как будто это могло ввести в заблуждение кого-то из присутствующих.
– Прошу прощения, – объявил он хорошо поставленным баритоном, – с трудом выбрался с ужина.
«…плавно переходящего в завтрак», – прошептал кто-то тем театральным шепотом, который слышат даже на галёрке.
Министр был коренастым мужчиной средних лет, с фигурой, не самой удачной для этого костюма. Впрочем, ничего более подходящего он с собой не прихватил. У него было лицо профессионального политика, всегда готовое доброжелательно улыбнуться, но не отражающее ни единой мысли. Он родился в семье шахтёра, и любил этим похвастаться, хотя сам спускался в забой всего раз, уже депутатом, в инспекционной поездке. Он много работал над собой и многого добился. Но при этом сумел не потерять и своего йоркширского акцента, это помогало общаться с людьми на равных. Мог он, если надо, прикинуться и этаким простоватым йоркширским мужичком.
Сейчас министр говорил очень гладко, без малейшего намёка на провинциальный акцент или манеры.
– Кофе и бренди министру, Элис, – сказал Контролер.
– Немного бренди, благодарю.
– Боюсь, это не очень удачная мысль. И у меня нет содовой.
– Не нужно содовой.
Министр глотнул бренди и отставил стакан.
– Откуда у вас это?
– Друзья.
– Друзья? – с сомнением переспросил министр, – думаю, под такое можно и кофе.
Когда Элис подала ему кофе, он слил в чашку всё, остававшееся в бутылке и в несколько глотков опорожнил.
– Нет, спасибо, – сказал он, заметив, что Элис собирается налить ещё.
– Мне это было необходимо, – с улыбкой пояснил он.
Элис с интересом смотрела на него. Он был из тех, кого её мать называла барами. Но «барин из рабочего класса» – определение противоречило само себе. Барин, как она себе его представляла, это что-то расслабленно-аристократичное. Грассирующее, лишённое подбородка и с мокрыми губами.
– Теперь, – сказал министр, – что это за история с покушением?
– Ну…– замялся Контролер.
– Скажу честно: всё это звучит дико и неправдоподобно. Не могу поверить, что правительство Великобритании серьёзно рассматривало бы покушение на убийство. Убийство! Да ещё чернокожего.
Похоже, в его глазах убийство было менее гнусным деянием, если бы жертвой оказался белый.
– Как говорится, убийство – не наш метод. Не так ли?
Контролер промолчал, будучи не вполне уверенным, что вопрос не риторическиий, и что министр не собирается разразиться одной из своих коронных тирад.
– Не так? – повторил министр.
Контролер, вообще-то тоже умевший быть красноречивым, сказал:
– Конечно, нет, господин министр. Разумеется, нет. Как правило, нет, но… Элис, этого записывать не надо.
Элис отложила карандаш и блокнот.
– Но изредка, господин министр, очень редко, к счастью… в интересах высокой политики… международных отношений… и даже сохранения мира, бывает необходимым… ну… устранить противника.
– Но этот парень… Он же наш друг. Очень хороший друг.
– А, – протянул Контролер, – друг. Теперь друг. Но два года назад…
Он кивнул Армстронгу, тот пояснил:
– Ожидали войны. Что-то вроде Конго или Биафры – но намного хуже.
– В каком смысле?
– Мы рисковали всеми нашими вложениями там. Очень большие деньги.
– А-а, – министр кивнул. Что такое большие деньги он понимал очень хорошо.
– Кроме того, – продолжал Армстронг, – это открывало дорогу русским. Не говоря о многочисленных жертвах. В основном среди местных, разумеется.
– Да, утешили, – прокомментировал министр, ещё не утративший способности иронизировать, – А при чём тут Нджала?
– Он и угрожал начать всё это.
– Войну? На что он рассчитывал?
– На поддержку русских. А вслед за русскими вмешались бы американцы. И Бог знает, куда бы всё могло зайти.
– Ситуация начинала выходить из-под контроля, – добавил Контролер, – вот почему было решено предпринять такие… такие чрезвычайные меры.
– Решено – кем? – этот вопрос министр почти выплюнул.
– Вашим министерством, господин министр, – ответ был мягче бархата.
– Но я не был министром два года назад!
– А, – пожал плечами Контролер, – это значит ещё до последней перетасовки в кабинете, то есть…
– Ладно, оставьте, – отмахнулся министр, – в любом случае решение утвержалось кабинетом. И вы послали агента?…
– Ричарда Эбботта. Лучшего из наших людей.
– Который провалился.
– Которого провалили, – опять вмешался Смит.
– Кто?
– Предположительно, один из его местных контактов, – пояснил Контролер.
– Я в это не верю, – решительно сказал Смит.
Контролер сдержал раздражение:
– Это очевидное объяснение. Единственно возможное, к тому же.
– У вас есть другое объяснение? – министр обратился непосредственно к Смиту.
– Нет у меня объяснений, – покачал головой тот, – но что-то тут плохо пахнет.
Он замялся. Лицо Контролера было бесстрастным, как табло, но Смит знал, что он в бешенстве.
– Ну, продолжайте, – сказал министр.
– Единственные два контакта Эбботта – это люди, которых я завербовал сам, более десяти лет назад, когда работал там в британском консульстве. Примерно тогда же, когда мы дали им независимость.
– А где был тогда Нджала? – поинтересовался министр.
– В тюрьме, – сказал Смит, -Где ему и следовало оставаться. Как бы то ни было, мы решили, что стоит иметь там кого-нибудь… чтобы присматривать за ситуацией. И я завербовал несколько молодцов, которым не слишком нравился новый режим и которые были бы лояльны по отношению к нам.
– Возможно, в ком-то из них вы ошиблись? – предположил министр.
Смит пожал плечами.
– Они работали на нас десять лет.
– Они могли проговориться кому-то, кому доверяли, – сказал Контролер, – такое случается.
– С ними такого не случалось десять лет.
– У вас есть другое объяснение?
«О, да, разумеется, – подумал Смит, – но не в этой компании».
– Нет, министр, – сказал он вслух, – боюсь, другого объяснения у меня нет.
– Как бы то ни было, никто из местных не был в курсе задания Эбботта, так?
– Нет, – ответил Контролер, – но они знали, что Эбботт – британский агент. Этого достаточно.
– И что с ними стало? Нам известно?