В последних главах рассказывается о двух великих битвах между Христом и Сатаной, о Страшном суде и об окончательной победе добра над силами зла «И увидел я отверстое небо, и вот конь белый, и сидящий на нем называется Верный и Истинный, Который праведно судит и воинствует… И воинства небесные следовали за Ним…

На одежде и на бедре Его написано имя: «Царь царей и Господь господствующих…»

И увидел я зверя и царей земных и воинства их, собранные, чтобы сразиться с Сидящим на коне и воинством Его. И схвачен был зверь и с ним лжепророк, производящий чудеса перед ним, которыми он обольстил принявших начертание зверя и поклоняющихся его изображению: оба живые брошены в озеро огненное, горящее серою, а прочие убиты мечом Сидящего на коне… И увидел я ангела, сходящего с неба, который имел ключ от бездны и большую цепь в руке своей. Он взял дракона, змия древнего, который есть дьявол и сатана, и сковал его на тысячу лет, и низверг его в бездну, и заключил его, и положил над ним печать, дабы не прельщал уже народы, доколе не кончится тысяча лет; после же сего ему должно быть освобожденным на малое время. И увидел я престолы и сидящих на них, которым дано было судить, и души обезглавленных за свидетельство Иисуса и за Слово Божие, которые не поклонились зверю, ни образу его, и не приняли начертание на чело свое и на руку свою. Они ожили и царствовали со Христом тысячу лет. Прочие же из умерших не ожили, доколе не кончится тысяча лет. Это — первое воскресение.

Блажен и свят имеющий участие в воскресении первом: над ним смерть вторая не имеет власти, но они будут священниками Бога и Христа и будут царствовать с ним тысячу лет. Когда же окончится тысяча лет, сатана будет освобожден из темницы своей и выйдет обольщать народы, находящиеся на четырех углах земли, Гога и Магога, и собирать их на брань; число их как песок морской. И вышли на широту земли, и окружили стан святых и город возлюбленных. И ниспал огонь с неба от Бога и пожрал их; а дьявол, прельщавший их, ввержен в озеро огненное и серное, где зверь и лжепророк, и будут мучиться день и ночь во веки веков. И увидел я великий белый престол и Сидящего на нем, от лица Которого бежало небо и земля, и не нашлось им места. И увидел я мертвых, малых и великих, стоящих перед Богом, и книги раскрыты были, и иная книга раскрыта, которая есть книга жизни; и судимы были мертвые по написанному в книгах, сообразно с делами своими. Тогда отдало море мертвых, бывших в нем, и смерть и ад отдали мертвых, которые были в них; и судим был каждый по делам своим. И смерть и ад повержены в озеро огненное. Это смерть вторая. И кто не был записан в книге жизни, тот был брошен в озеро огненное…»

Заканчивается Апокалипсис видением обновленной земли, освободившейся от всякого зла и греха: «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет. И я, Иоанн, увидел святой город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего. И услышал я громкий голос с неба, говорящий «Это, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их. И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло»…»

Последние годы своей жизни Иоанн провел в Эфесе, окруженный глубоким почитанием тамошних христиан. Несмотря на очень преклонные годы, он продолжал аскетические подвиги: питался лишь хлебом и водой, не стриг волос и одевался в простые полотняные одежды. Когда он совсем обессилил от старости и не имел сил проповедовать, ученики на руках приносили его в церковь. И там, встав перед народом, он произносил только одно наставление: «Дети! Любите друг друга!» Тем не менее каждый день в церковь стекалось множество народа, и все уходили глубоко потрясенные видом этого старца и силой его слов.

О кончине Иоанна сохранилась следующая легенда. Когда ему было уже более ста лет, он с семью учениками вышел из города и пришел в одно, заранее им избранное место. Здесь ученики по его указанию вырыли крестообразную могилу. Иоанн лег в нее и повелел засыпать себя землей. Ученики с плачем и слезами исполнили это повеление. Когда об этом стало известно в городе, некоторые христиане поспешили на место погребения апостола и разрыли его могилу. Однако никакого тела они там не обнаружили. Из чего многие заключили, что Иоанн не умер, а был живым взят на небо.

ИРАН

Заратуштра



Зороастризм — религиозное учение иранского пророка Заратуштры — возможно, самая древняя из мировых религий откровения. Возраст ее не поддается точному определению. В течение многих веков тексты Авесты — главной священной книги зороастрийцев — передавались в устной форме от одного поколения жрецов к другому. Записали их только в первые века нашей эры, в годы правления персидской династии Сасанидов, когда самый язык Авесты уже давно был мертвым. Так что зороастризм был уже очень стар, когда первые упоминания о нем попали в исторические источники. Многие детали этого вероучения нам теперь не ясны. К тому же дошедшие до нас тексты представляют из себя лишь малую часть древней Авесты. Согласно персидскому преданию, изначально она заключала в себе 21 книгу, но большая часть их погибла после разгрома в IV в. до Р.Х. Александром Македонским древней Персидской державы Ахеменидов (имеется в виду не гибель манускриптов, которых в то время, согласно традиции, было всего два, а смерть большого количества жрецов, хранивших тексты в своей памяти). Та Авеста, которой пользуются теперь парсы (так называют в Индии современных зороастрийцев), содержит в себе всего пять книг: 1) «Вендидад» — собрание ритуальных предписаний и древних мифов; 2) «Ясна» — собрание гимнов (это наиболее древняя часть Авесты; в состав ее входят «Гаты» — семнадцать гимнов, приписываемых самому Заратуштре); 3) «Висперед» — сборник изречений и молитв; 4) «Яшты» — сборник более поздних мифов и предписаний; 5) «Бундехиш» — книга, написанная в эпоху Сасанидов и содержащая в себе изложение позднего зороастризма.

Анализируя Авесту и другие сочинения доисламского Ирана, большинство современных исследователей приходят к мысли, что Заратуштра был не столько создателем нового вероучения, носящего его имя, сколько реформатором исконной религии иранцев — маздеизма. Как и многие древние народы, иранцы поклонялись множеству богов. Добрыми богами считались ахуры, среди которых наиболее важными были бог неба Асман, бог земли Зам, бог солнца Хвар, бог луны Мах, два божества ветра — Вата и Вайд, а также Митра — божество договора, согласия и социальной организации (в дальнейшем он считался богом солнца и покровителем воинов). Верховным божеством был Ахурамазда (то есть Господь Премудрый). В представлении верующих Он не связывался ни с каким природным явлением, но являлся воплощением мудрости, которая должна управлять всеми действиями богов и людей. Главой мира зловредных дэвов, противников ахуров, считался Ангро-Майнью, не игравший, по-видимому, в маздеизме большого значения.

Таков был фон, на котором в Иране возникло мощное религиозное движение зороастризма, превратившее старые верования в новую религию спасения. Важнейшим источником, из которого мы черпаем сведения как о самой этой религии, так и о ее создателе, являются «Гаты». Это небольшие поэмы, написанные размером, встречающимся в Ведах, и предназначенные, как и индийские гимны, для исполнения при богослужении. По форме это вдохновенные обращения пророка к Богу. Они отличаются утонченностью намеков, богатством и сложностью стиля. Такая поэзия могла быть полностью понята только обученным человеком. Но хотя для современного читателя многое в «Гатах» остается загадочным, они изумляют глубиной и возвышенностью содержания и заставляют признать их памятником, достойным великой религии.

Их автор — пророк Заратуштра, сын Поурушаспы из рода Спитама, родился в мидийском городе Раги. Годы его жизни нельзя установить доподлинно, так как он действовал в то время, которое для его народа было доисторическим. Язык «Гат» чрезвычайно архаичен и близок к языку Ригведы, знаменитому памятнику ведического канона. Самые древние гимны Ригведы датируются примерно 1700 г. до Р.Х. На этом основании некоторые историки относят время жизни Заратуштры к XIV–XIII вв. до Р.Х., но скорее всего он жил гораздо позже — в VIII или даже VII в. до Р.Х.

Детали его биографии известны лишь в самых общих чертах. Сам Заратуштра называет себя в «Гатах» заотаром, то есть полностью правомочным священнослужителем. Он именует себя также мантраном — сочинителем мантр (мантры — вдохновенные экстатические изречения или заклинания). Известно, что обучение священству начиналось у арийцев рано, видимо, в возрасте около семи лет, и 172 было устным, потому что они не знали письма. Будущие священнослужители изучали в основном обряды и положения веры, а также овладевали искусством импровизации стихов для призывания богов и их восхваления Иранцы считали, что зрелость достигается в 15 лет, и, вероятно, в этом возрасте Заратуштра уже стал священнослужителем. Легенда говорит, что двадцати лет от роду он ушел из дома и поселился в уединении у реки Даитья (исследователи помещают эту область в современном Азербайджане). Там, погруженный в «безмолвную мысль», он искал ответа на жгучие вопросы жизни, искал высшую правду. Зловредные дэвы не раз пытались атаковать Заратуштру в его убежище, то соблазняя его, то угрожая смертью. Но пророк остался непоколебим. И усилия его не были тщетны — после десятилетних молитв, размышлений и вопрошаний Заратуштре открылась высшая истина.

Это великое событие упоминается в одной из «Гат» и кратко описывается в пехлевийском (то есть написанном на среднеперсидском языке в эпоху Сасанидов) сочинении «Задопрам». Там рассказывается, как однажды Заратуштра, участвуя в церемонии по случаю весеннего праздника, отправился на рассвете к реке за водой. Он вошел в реку и постарался взять воду из середины потока. Когда он возвращался на берег (в этот момент он пребывал в состоянии ритуальной чистоты), перед ним в свежем воздухе весеннего утра возникло видение. На берегу он узрел сияющее существо, открывшееся ему как Boxy Мана, то есть «Благой помысел». Оно привело Заратуштру к Ахурамазде и шести другим излучающим свет персонам, в присутствии которых пророк «не увидел собственной тени на земле из-за яркого свечения». От этих божеств Заратуштра и получил свое откровение, ставшее основой для проповедуемого им вероучения.

Как можно заключить из дальнейшего, главное отличие зороастризма от старой традиционной религии иранцев сводилось к двум моментам к особому возвеличиванию Ахурамазды за счет всех остальных богов и противопоставлению ему злобного Ангро-Майнью. Почитание Ахурамазды, как владыки аша (порядка, справедливости), соответствовало традиции, поскольку Ахурамазда с древности был у иранцев величайшим из трех ахур, хранителей аша. Однако Заратуштра пошел дальше и, порвав с принятыми верованиями, провозгласил Ахурамазду несотворенным Богом, существовавшим извечно, творцом всего благого (включая и всех других добрых благих божеств). Его проявлениями пророк объявил свет, правду, доброту, знание, святость и благодетельность Ахурамазда совершенно не затронут ничем злым в какой бы то ни было форме, следовательно, он абсолютно чист и справедлив. Областью Его обитания является надмирная светоносная сфера.

Источником же всего зла во вселенной Заратуштра объявил Ангро-Майнью (буквально «Злого Духа») — извечного противника Ахурамазды, который также изначален и полностью зловреден. Эти две основные противоположности бытия Заратуштра видел в их вечном столкновении. «Воистину, — говорит он, — есть два первичных духа, близнецы, славящиеся своей противоположностью. В мысли, в слове и в действии — они оба, добрый и злой. Когда эти два духа схватились впервые, то они создали бытие и небытие, и то, что ждет в конце концов тех, кто следует пути лжи, — это самое худшее, а тех, кто следует пути добра, ждет самое лучшее. И вот из этих двух духов один, следующий лжи, выбрал зло, а другой — Дух Святейший, облаченный в крепчайший камень (то есть небесную твердь) выбрал праведность, и пусть это знают все, кто будет постоянно ублаготворять Ахурамазду праведными делами».

Итак, царство Ахурамазды олицетворяет собой положительную сторону бытия, а царство Ангро-Майнью — отрицательную Ахурамазда пребывает в никем не созданной стихии света, Ангро-Майнью — в извечном мраке. В течение долгого времени эти области, разделенные великой пустотой, никак не соприкасались друг с другом. И только сотворение Вселенной привело их в столкновение и породило непрекращающуюся борьбу между ними. Поэтому в нашем мире добро и зло, свет и мрак оказались перемешаны. Сначала, говорит Заратуштра, Ахурамазда сотворил шесть высших божеств — тех самых «излучающих свет существ», которых он узрел в своем первом видении. Эти шесть Бессмертных Святых, воплощающих качества или атрибуты самого Ахурамазды, следующие

Boxy Мана («Благой помысел»),

Аша Вахишта («Лучшая праведность») — божество, олицетворяющее могучий закон истины аша,

Спэнта Армайти («Святое благочестие»), воплощающее посвящение тому, что хорошо и праведно,

Хшатра Вайръя («Желанная власть»), представляющее собой силу, которую каждый человек должен проявлять, стремясь к праведной жизни.

Заключительная пара это

Хаурватат («Целостность») и

Амертат («Бессмертие»).

Все вместе они были известны как Амеша Спента («Бессмертные Святые») и представляли из себя могущественных, смотрящих с высоты несравненно справедливых владык.

О тесном единстве Амеша Спента с Ахурамаздой говорят следующие слова из «Яшт». «Они — одной мысли, одного слова, одного действия. Они видят души друг друга, думая о благих мыслях, думая о благих словах, думая о благих делах. Они творцы, создатели и делатели, защитники и хранители творений Ахурамазды». Вместе с тем каждое из этих божеств находилось в тесной связи с каким-либо из явлений, так что это явление рассматривалось как олицетворение самого божества. Так Хшатра Вайрья считался владыкой небес из камня, которые защищают своим сводом землю.

Расположенная внизу земля принадлежала Спэнта Армайти Вода была творением Хаурватат, а растения относились к Амертат Boxy Мана считался покровителем кроткой милосердной коровы, которая для иранцев-кочевников была символом созидательного добра Огонь, который пронизывает все остальные творения и благодаря солнцу управляет сменой времен года, находился под покровительством.

Аша Вахишта, а человек, с его разумом и правом выбора, принадлежал Самому Ахурамазде. Верующий мог обращаться с молитвой к любому из семи божеств, но ему следовало призывать их всех, если он хотел стать совершенным человеком.

Эти шесть великих божеств, в свою очередь, как учил Заратуштра, вызвали к жизни род язатов (то есть «достойных поклонения»), которые считались добрыми богами еще в древнеиранском пантеоне (их, согласно Плутарху, насчитывалось 24). Самым выдающимся из них был Митра (В «Гатах» Заратуштра взывает к некоторым из язатов, в частности, к Митре, Алам-Напату, Сраоше, Аши и Гэш-Урвани). Все они, по учению Заратуштры, были эманациями самого Ахурамазды и, будучи под его началом, стремились способствовать творению добра и уничтожению зла. Помощниками в этом служили благие духи — фраваши. Считалось, что всякая отдельная форма бытия имеет своего фраваши и деятельность их пронизывает всю Вселенную. Они являлись как бы преломлением лучей Света, центром и сосредоточием которых служил Ахурамазда.

Мир, в котором царит Ангро-Майнью во всем диаметрально противоположен миру Ахурамазды. Так, сам Ангро-Майнью есть источник зла и тьмы, подобно тому как Ахурамазда есть источник добра и света. Он равен этому последнему в своем могуществе и безраздельно царит и владычествует над своей областью жизни. Ангро-Майнью — это тьма, лживость, зло и неведение. Он также имеет свою свиту из шести могущественных божеств, каждый из которых прямо противоположен доброму духу из окружения Ахурамазды это Злой Разум, Болезнь, Разрушение, Смерть и т. п. Помимо них в его подчинении находятся злые боги — дэвы, а также бесчисленное множество низших злых духов. Все они — порождение Тьмы, того Мрака, источником и вместилищем которого служит Агро-Майнью. Целью дэвов является добиться господства над нашим миром. Их путь к этой победе состоит отчасти в его опустошении, отчасти в соблазне и подчинении себе последователей Ахурамазды. Вселенная наполнена дэвами и злыми духами, которые во всех углах пытаются вести свою игру, так что ни один дом, ни один человек не застрахованы от их тлетворного воздействия. Чтобы защититься от зла, человек должен совершать ежедневные очищения и жертвы, применять молитвы и заклинания.

Война между Ахурамаздой и Ангро-Майнью вспыхнула в момент миротворчества. Амеша Спента создали мир в семь приемов. Сначала они сотворили небеса из камня — твердые, как огромная круглая скорлупа. В нижнюю часть этой скорлупы они поместили воду. Затем они создали землю, покоящуюся на воде, словно большое плоское блюдо. В центре земли они поставили три одушевленных творения в виде одного растения, одного животного (единотворного быка) и одного человека.

Наконец они разожгли огонь, как видимый, так и невидимый, в качестве жизненной силы наполняющий одушевленные творения. Солнце — это часть огня. Все это вместе составило акт творения, называемый на пехлеви Бундахишн («Сотворение основы»).

Он происходил как бы в два этапа. Сначала Ахурамазда создал все свободным от телесной оболочки, то есть, в духовном, нематериальном виде. Затем Он и Его помощники придали всему материальный вид. Материальное бытие было лучше, чем предшествующее нематериальное, потому что совершенные творения Ахурамазды получили в нем благо в форме чего-то цельного и ощутимого.

Но в тот миг, когда творение стало материальным, оно оказалось уязвимым для сил зла, и на него сразу же набросился Ангро-Майнью. Согласно мифу, он яростно ворвался в мир через нижнюю сферу каменного неба. Он вынырнул из воды, сделав большую часть ее соленой, ринулся к земле, и там, куда он проник, образовались пустыни. Он иссушил растение, убил единотворного быка и первого человека.

Наконец он напал на седьмое творение — на огонь и испортил его дымом. В ответ Амеша Спента объединились. Амертат взяло растение и истолкло его, а прах рассыпало по миру с тучами и дождем, чтобы вырастить повсюду больше растений.

Точно так же семя быка и человека породило еще больше скота и людей. Так вред Ангро-Майнью обратился на пользу миру. Однако зло проникло в него, и мир перестал быть совершенным Злой Дух не только причинил ему материальный ущерб, но и вызывал все нравственные пороки и духовное зло, от которых страдают люди и боги.

Нападение Ангро-Майнью ознаменовало начало новой космической эры — Гумезишн («Смешение»), на протяжении которой этот мир представляет смесь добра и зла, а человек подвергается постоянной опасности быть совращенным с пути добродетели.

Для того чтобы противостоять нападкам дэвов и других приспешников зла, он должен почитать Ахурамазду с шестью Амеша Спента и настолько полно принять их всем своим сердцем, чтобы в нем не осталось больше места для пороков и слабостей. По откровению, полученному Заратуштрой, человечество имеет с благими божествами общее предназначение — постепенно победить зло и восстановить мир в его первоначальном, совершенном виде.

Замечательный миг, когда это свершится, будет означать начало третьей эпохи — Визаришн («Разделение»). Тогда добро будет снова отделено от зла, и зло подвергнется изгнанию из нашего мира.

Великая, основополагающая идея учения Заратуштры состоит в том, что Ахурамазда может восторжествовать над Ангро-Майнью лишь при помощи чистых, светлых сил и благодаря участию людей, уверовавших в Него. Человек создан быть союзником Бога и трудиться вместе с Ним для достижения победы над злом. Поэтому его внутренняя жизнь не представлена только сама себе — человек идет одним путем с божеством, его справедливость действует на нас и направляет к своим целям Заратуштра предлагал своему народу сделать сознательный выбор, принять участие в небесной войне и отречься от верности тем силам, которые не служат добру. Поступая таким образом, каждый человек не только оказывает посильную помощь Ахурамазде, но и предопределяет свою будущую судьбу. Ибо физическая смерть в этом мире не ставит точку человеческому существованию Заратуштра считал, что каждая душа, расстающаяся с телом, будет судима за то, что совершила в течение жизни. Этот суд возглавляет Митра, по обеим сторонам которого с весами правосудия восседают Сраоша и Рашну. На этих весах взвешиваются мысли, слова и дела каждой души: добрые — на одной чаше весов, дурные — на другой. Если добрых дел и мыслей больше, то душа считается достойной рая, куда ее отводит прекрасная девушка — даэна. Если же весы склоняются в сторону зла, то отвратительная ведьма увлекает душу в ад — «Жилище Дурного помысла», где грешник переживает «долгий век страданий, мрака, дурной пищи и скорбных стонов».

В конце света и в начале эры «Разделения» произойдет всеобщее воскресение мертвых. Тогда праведники получат танипасен — «будущее тело», а земля отдаст кости всех умерших За всеобщим воскресением будет Последний Суд. Тут Аирйаман, божество дружбы и исцеления, вместе с богом огня Атар расплавит весь металл в горах, и он потечет на землю раскаленной рекой. Все воскресшие люди должны будут пройти сквозь эту реку, причем для праведных она покажется парным молоком, а нечестивым будет казаться, что «они во плоти идут через расплавленный металл».

Все грешники переживут вторую смерть и навсегда исчезнут с лица земли. Демоны- дэвы и силы Тьмы будут уничтожены в последнем великом сражении с божествами- язатами. Река расплавленного металла потечет вниз, в ад, и сожжет остатки зла в этом мире. Тогда Ахурамазда и шесть Амеша Спента торжественно совершат последнее духовное богослужение — ясна и принесут последнее жертвоприношение (после которого смерти вообще больше не будет). Они приготовят мистический напиток «белую хаому», дающий всем блаженным, кто вкусит его, бессмертие. Тогда люди станут такими же, как сами Бессмертные Святые — едиными в мыслях, словах и делах, не стареющими, не знающими болезней и тления, вечно радующимися в царстве Бога на земле. Потому что, согласно Заратуштре, именно здесь, в этом знакомом и любимом мире, восстановившем свое первоначальное совершенство, а не в отдаленном и иллюзорном раю, будет достигнуто вечное блаженство.

Такова в общих чертах суть религии Заратуштры, насколько ее можно реконструировать по сохранившимся свидетельствам. Известно, что она далеко не сразу была принята иранцами. Так, проповедь Заратуштры среди соплеменников в Pare практически не имела плодов — эти люди оказались не готовы к тому, чтобы уверовать в его благородное, требующее постоянного нравственного совершенствования учение. С большим трудом пророку удалось обратить в свою веру лишь своего двоюродного брата Маидиоиманха. Тогда Заратуштра покинул свой народ и отправился на восток в закаспийскую Бактрию, где смог добиться благосклонности царицы Хутаосы и ее мужа царя Виштаспы (большинство современных ученых считаем что он правил в Балхе, таким образом, Хорезм стал первым центром зороастризма).

Согласно преданию, Заратуштра по обращении Виштаспы прожил еще много лет, но о его жизни после этого решающего события известно мало. Погиб он, уже будучи глубоким стариком, насильственной смертью — его заколол кинжалом жрец-язычник.

Спустя много лет после смерти Заратуштры Бактрия вошла в состав Персидской державы. Тогда зороастризм стал постепенно распространяться среди населения Ирана. Однако во времена Ахеменидов он, по-видимому, еще не был государственной религией. Все цари этой династии исповедовали древний маздеизм. Государственной и подлинно народной религией иранцев зороастризм стал на рубеже нашей эры, уже в пору правления парфянской династии Аршакидов или даже позже — при иранской династии Сасанидов, утвердившейся на престоле в III в. Но этот поздний зороастризм, хотя и сохранил в полной мере свой этический потенциал, уже во многих чертах отличался от раннего, провозглашенного самим пророком. Всемудрый, но достаточно безликий Ахурамазда оказался в эту эпоху фактически оттесненным на второй план доблестным и благостным Митрой. Поэтому при Сасанидах зороастризм был прежде всего связан с почитанием огня, с культом света и солнечного сияния.

Храмы зороастрийцев были храмами огня, так что не случайно их стали именовать огнепоклонниками.

Мани



Считается, что основатель манихейства — вероучения, долгое время бывшего серьезным противником христианства — родился в 216 г. в Вавилонии, в местечке Мардину, близ Ктесифона. Подлинное его имя было Сураик, сын Фатака. Принятое же им позже священническое прозвание Мани значило «Дух» или «Ум». Пишут, что он был сыном вавилонянина и знатной женщины из парфянского рода Камсаракан. Его отец, первоначально правоверный зороастриец, переменил свою религию, пристав к секте крестильников (члены этой секты считали подлинным Христом Иоанна Крестителя, а Иисуса отвергали как обманщика). В их учении первоначально воспитывался и Мани, но еще в отрочестве оставил его, как он писал потом, по прямому указанию явившегося к нему ангела. С детства он живо интересовался религиозными вопросами и испытал влияние многих вероучений. Как видно из дальнейшего, он хорошо знал христианство, брахманизм, буддизм и учение гностиков. Однако основой его собственной религиозной системы оставался зороастризм (хотя и в значительной степени переработанный). Свою публичную деятельность Мани начал в очень молодые годы — в 238 г. при основателе Сасанидской державы шахиншахе Арташире I. Согласно преданию, он отправился сначала в Индию, где основал первые общины адептов своего учения. Затем он возвратился на родину и обратил в свою веру сасанидского принца Пероза — брата нового персидского царя Шапура I. В 241 г., в день коронации, он был благосклонно выслушан самим шахиншахом и получил разрешение проповедовать свою религию в Иране.

По учению Мани, изложенному, согласно традиции, им самим в семи сочинениях (написанных по-арамейски), искони существовала некая Высшая Истина. Однако в своей очевидности и насущности она являлась в мир лишь время от времени, когда приходили Посланники, открывающие ее людям. До Мани эта Истина передавалась в разных формах и всегда была лишь частичной и, следовательно, ущербной. Среди предшествующих ему Посланников Мани называл Адама, Еноха, Ноя, Авраама и некоторых других библейских пророков. В гораздо более полной форме она была преподана Заратуштрой, Буддой и Иисусом Христом. Но их роль проявлялась лишь на локально ограниченных пространствах: Будда проповедовал на Востоке, Заратуштра — в Иране, а Иисус Христос — на Западе. Их задачей было подготовить человечество к полному Откровению, которое как раз и должно открыться через высшее и главное звено в цепи Небесных Посланников — через Мани — апостола всего поколения современных людей, посланного проповедать Истину всей ойкумене. Свет Истины, несомый Мани, в отличие от той, что была сообщена его предшественниками, целостен, абсолютен, ничем не затемнен и потому совершенен. Сам Мани называл свое учение печатью (то есть завершением) всех откровений, а себя объявлял тем Утешителем, которого обещал прислать Христос согласно Евангелию от Иоанна.

В чем же заключалось открытая им Истина? В своем вероучении Мани исходил из того положения, что окружающий нас мир есть арена жестокой борьбы двух начал: добра и зла, или, что то же самое, света и тьмы. Мир света он связывал с духовным началом, а мир зла и тьмы — с материальным. Однако, писал он, природа света «проста и истина», следовательно, она не имеет никакого отношения к противоположному свойству зла или тьмы. Поскольку же зло несомненно существует, не вытекая из добра или света, значит, оно должно иметь собственное начало. Поэтому следует признать два безусловно самостоятельных первоначала, неизменных в своем существе и образующих два отдельных мира.

Область света или благого бытия имеет своим первоначалом Отца Света. Его среда есть «светлый эфир», а его царство есть рай, или «земля света». Этот Отец Света может проявляться в четырех формах: в форме Божества, в форме Света, в форме Силы и в форме Мудрости. Светлый эфир нематериален и является носителем пяти умственных свойств — спокойствия, знания, рассуждения, тайны и понимания. Земля света имеет пять способов бытия: воздух или благотворное веяние, ветер или прохлада, свет, вода и согревающий огонь. Созданием и носителем светлых и добрых сил является высшее деятельное существо — Христос, или Небесный Адам. Напротив, в царстве смерти, тьмы, зла и материи правит Царь Тьмы. Он связан с темной землей, которая также имеет пять способов бытия, противоположных земле света, яд или зараза, бурный вихрь, мрак, туман и пожирающее пламя. В услужении у Царя Тьмы находятся мириады демонов, причастных к хаосу, смешению, возмущению и вообще крайне агрессивных. В противовес Христу все элементы темного царства собрались воедино для создания Сатаны — своего рода Адама Тьмы.

Процесс миротворчества начался с того, что Сатана устремился за пределы своего царства в область света. Против него выступил Христос. Схватка между ними была драматичной и чрезвычайно ожесточенной. После долгой борьбы Христос оказался побежден темными силами и на какое-то время увлечен на самое дно ада. Светлым силам, впрочем, удалось в конце концов освободить его, но светлые элементы, составлявшие его вооружение и одежду, оказались смешанными при этом с элементами темной области и образовали вместе нечто вроде первобытного хаоса. Эти частицы света, взятые в рабство материей, образуют Страждущего Христа. А та часть света, которая была освобождена, образовала Бесстрастного Христа. Своей силой он обитает на Солнце, а своей мудростью — на Луне.

Отец Света поручил Своим ангелам отделить светлые элементы от тьмы. Но из-за противоборства Царя Тьмы сделать это сразу не удалось. В результате сложной борьбы с враждебными демонами возник окружающий нас мир. Творениями светлых сил в нем являются Солнце и Луна, которых стали высасывать из этого мира частицы небесного света и отсылать их в высший Райский мир. Сатана, заметив освобождение частиц света, решил собрать все имеющиеся в царстве тьмы частицы Страждущего Христа в одно место и заключить их в материю. Для этого он сотворил первого человека Адама. Частицы света были сосредоточенны в одном месте и составили его разумную душу. Чтобы последняя не узнала о своем духовном происхождении, Сатана запретил человеку вкушать от древа познания. Но Бесстрастный Христос, явившись на землю в образе змея, научил Адама вкусить от древа познания, и человек узнал таким образом о своем происхождении. Чтобы затмить это создание, Сатана задумал раздробить разумную душу. Из материи и оставшейся еще небольшой части света он сотворил жену Адама Еву, в которой, по незначительности света, имела перевес материя. Ева была создана для того, чтобы совратить Адама к чувственному наслаждению. Вопреки предупреждениям Христа, который заповедовал Адаму воздерживаться от желаний своей плоти, тот уступил обольщению Евы и пал. От брачного союза с нею родились дети, от последних народились новые поколения людей; при этом разумная душа, разделяясь по отдельным личностям, стала дробиться на все более мелкие частицы, которые Сатане удобно удерживать в материальных телах как в темницах.

На этом сложном мифологическом основании строилась этика манихейства. Мани учил, что человек есть арена борьбы темных и светлых сил. Целью его существования должно стать освобождение плененных плотью светлых элементов его души и воссоединение с Отцом Света. Эти элементы, однако, не могут быть просто «взяты» Отцом Света из этого мира, поскольку должны «искупить» свое падение. Искупление должно совершиться человечеством на пути нравственного совершенствования и постепенного преодоления в себе греха. Процесс этот долгий и трудный Оскверненная, грешная душа не может обрести освобождения после смерти и обречена на новые рождения в оковах плоти. Поэтому ей суждено вновь и вновь возрождаться в этом мире страдания и мук. И она будет пленницей этого мира до тех пор, пока ей не откроется Истина о самой себе. Для разъяснения этой Истины как раз и приходили все предшествующие Посланники, наиболее значительным из которых был Иисус.

Вообще, в религии Мани Иисус играл важную роль. Хотя основатель манихейства отвергал как ложную значительную часть евангелических рассказов, он однозначно признавал и высоко чтил их нравственное учение. Что касается взглядов Мани на природу Иисуса, то они были противоречивы. По одним манихейским сочинениям, небесный Бесстрастный Христос действовал через человека Иисуса, но без внутреннего соединения с Ним, и покинул Его при распятии. По другим — человека Иисуса вовсе не было, но был только Небесный Дух — Христос с призрачной видимостью человека. С точки зрения Мани в этом вопросе важно было устранить идею воплощения или действительного индивидуального сочетания божественной и человеческой природ в Иисусе. (Ведь дух и материя, по его учению, есть порождения разных, враждующих, миров). Но как бы то ни было явление Иисуса ознаменовало новую эпоху в человеческой истории. После этого «ветхий» человек пресуществился в «нового» — спасение приблизилось, но окончательно оно стало возможно лишь после совершенного откровения Истины в учении Мани. Тогда только человеку открылись все тайны бытия и он получил возможность исполнить предназначенную ему роль в мировой космической драме. Все его усилия отныне должны быть направлены на то, чтобы отделить в своей душе элементы света от элементов тьмы и помочь освобожденным «искупленным» элементам света соединиться с самим светом. Окончательно процесс освобождения духа от тела, света от тьмы произойдет в последние времена и завершится Страшным судом, после чего землю охватит мировой пожар, который будет продолжаться 1468 лет. Наконец, все элементы света вместе с освобожденными душами праведников уйдут на небо, а демоны с темными погибшими душами исчезнут в необъятной бездонной пропасти. Физические тела должны погибнуть в мировом пожаре, в котором уничтожится все материальное. Никакого воскресения мертвых, по учению Мани, не было и не могло быть. Наши сведения о второй половине жизни Мани отрывочны и неполны. Видимо, поначалу его проповедям никто не мешал. Однако по мере роста манихейской церкви усилились нападки на нее со стороны зороастрийского жречества. В конце царствования Шапура Мани должен был уехать из Ирана. (Существует предание о том, что в это время он путешествовал по Восточному Туркестану и даже побывал в Китае) При внуке Шапура, Варахране II, Мани вернулся на родину. Возможно, он надеялся на то, что отношение к его вероучению изменится. Однако Мани ошибся — новый шахиншах встретил его неприветливо и принудил вступить в открытый диспут с великим мобедом (главой зороастрийской церкви). Когда в конце этого спора Мани не согласился на требование своего противника решить дело судом Божьим — испытать истину посредством глотания расплавленного свинца, — и не показал никаких чудес в оправдание своей веры, Варахран произнес такой приговор: «Этот человек производит волнения, могущие привести царство к разрушению, а потому, прежде всего, необходимо, чтобы он сам был разрушен, дабы предупредить дальнейшие последствия». Мученическая смерть Мани последовала в 277 г. Согласно некоторым источникам, с него заживо была содрана кожа, которую набили соломой и повесили на царских воротах. Вскоре был распят на кресте и его преемник Сисинний.

Впрочем, история манихейства на этом не кончилась. Учение Мани оказалось очень жизнестойким и просуществовало еще около тысячи лет. Изгнанные из Ирана, манихеи рассеялись по всему миру от Европы до Китая. Известно, что в Римской империи это вероучение получило очень широкое распространение и на протяжении нескольких десятилетий оставалось опасным конкурентом христианства. На Востоке у него также было немало последователей (в VIII в. манихейство даже стало официальной религией Уйгурского каганата). Сторонники этой религии сумели создать достаточно сильную и разветвленную церковную организацию. Все верующие делились на три категории: «слушателей», «избранных» и «совершенных». (Последние соответствовали высшему церковному клиру.) Отдельными областями руководили епископы, а во главе церкви стоял патриарх, местом пребывания которого считался Новый Вавилон.

Все манихеи должны были следовать строгим нравственным предписаниям. Истинный праведник не мог лгать, нарушать клятвы, свидетельствовать за злонравного человека, возводить гонения на невинного, вызывать неприязнь к кому-либо или к чему-либо путем распространения разных басен, не мог заниматься колдовством и волхованием. Ему надлежало поститься определенное количество раз в году и периодически исповедоваться перед главами общин. Таковы были заповеди для мирян. «Избранные», то есть священники, кроме того, должны были воздерживаться от мясной пищи и хранить безбрачие. Им также вменялось в обязанность молиться за мирян («слушателей»). Подробности богослужения манихеев известны лишь в общих чертах. На молитвенных собраниях они исполняли особые гимны, сопровождая их музыкой и чтением книг Мани. Культ был очень простым. Не существовало ни жертвоприношений, ни изображений богов. Четыре раза в день верующие обращались с молитвой к солнцу и луне, которые не считались богами, но почитались как видимые проявления света. Из обрядов манихеи совершали крещение, причастие и особое таинство «утешения» перед смертью, включавшее отпущение грехов.

ИУДАИЗМ

Гиллель



Как уже говорилось выше, священный канон иудаистских книг стал оформляться в те годы, когда во главе иерусалимской храмовой общины стоял знаменитый книжник и законоучитель Ездра. При нем произошла канонизация текста главной священной книги иудеев — Торы (Закона), или Пятикнижия Моисеева. Она стала первым отделом Танаха — еврейской Библии. В III в. до Р.Х. — I в. по Р.Х. усилиями нескольких поколений книжников были отобраны и канонизированы сочинения, вошедшие в два других отдела Танаха: Невиим (Пророки) — 21 книга, и Кетувим (Писания) — 13 книг. Таким образом, общее число священных иудейских книг достигло 39 (если не считать некоторых текстологических отличий, они соответствуют каноническим книгам Ветхого Завета православной Библии). Книги Танаха стали как бы фундаментом, на котором было воздвигнуто здание иудаистской религии. Ее характерной особенностью является тщательнейшим образом разработанная ритуальная система, определяющая поведение правоверного иудея буквально во всех случаях жизни. Это объясняется тем, что с точки зрения иудаизма верующий доказывает свою верность Богу прежде всего скрупулезным соблюдением огромного количества мелочных, детально разработанных правил, обычаев и обрядов. Законоположения Торы могли служить для этого только отправной точкой, так как были слишком общи и неконкретны. Их развитием и разработкой занимались в последующие века многие иудейские книжники — знатоки Закона.

Составленный ими свод религиозно-этических, ритуальных и правовых положений был в конечном счете объединен в Талмуд, который стал второй по значению книгой иудаизма.

Формирование Талмуда было долгим и сложным. (Это и понятно, ведь ни одно из его положений не могло быть просто сформулировано — все они 182 должны были быть освещены авторитетом Торы и в конечном итоге выводиться из нее.) Первой исторической ступенью на этом пути стало появление большого числа толкований текстов Танаха — мидраши, которые составлялись учеными евреями в послевавилонскую эпоху. Несколько позже знатоки закона приступили к систематизации так называемой Устной Торы — законодательного материала, состоявшего из комментариев, суждений, толкований и разъяснений, сложившихся в среде иудейских книжников при изучении и рассмотрении Письменной Торы. В течение долгого времени этот материл бытовал в устной традиции и передавался от учителке ученику в специальных школах по изучению Закона. Для того чтобы сделать эти разрозненные положения доступными каждому еврею, необходимо было записать их, собрать воедино и систематизировать. Это была долгая и очень кропотливая работа, занявшая несколько столетий — со II в. до Р.Х. по VI в. (в истории иудаизма этот период получил название талмудического). А начал ее в I в. до Р.Х. знаменитый иерусалимский знаток Закона Гиллель, который считается одним из величайших учителей Израиля той эпохи.

Гиллель родился около 75 г. до Р.Х. в Вавилонии, в знатной семье, происходившей, по преданию, от царя Давида. Около 40 г. до Р.Х. он приехал в Иерусалим и поступил в школу известного законоучителя Шемайя, чтобы изучать письменные и устные законы иудаизма. Обладая независимым характером, Гиллель не пожелал прибегать к помощи богатой родни. Чтобы добыть деньги на учебу, он стал работать поденщиком и сторожем. Рассказывают, что однажды, в зимний вечер, Гиллель не был допущен на лекцию Шемайя, так как не имел денег, чтобы заплатить привратнику за вход в школу. Тогда он взобрался на стену школьного здания, приник к окну и в таком положении прослушал лекцию учителя. Углубившись в смысл читаемого, он не чувствовал холода и не замечал снега. Наконец Шемай заметил фигуру, заслонявшую свет в окне, велел пустить Гиллеля в дом и обогреть. Ему очень пришлось по душе такое рвение к учебе, и он сказал: «Ради этого человека стоило нарушить субботний покой».

Прошло немного времени, и Гиллель принял от старого рабби руководство школой. В то время руководителями синедриона были законоучителя из фамилии Бне-Батара, но они не долго занимали это почетное место, уступив их Гиллелю. Произошло это после одного достопамятного случая. В 30 г. до Р.Х. Пасха совпала с субботой, и между законоучителями возник спор: можно ли приготовлять праздничного агнца в этот день. Обратились к Гиллелю, и он рассудил так: поскольку жертвы, приносимые в храме, в субботу не отменяются, то тем более не следует отменять пасхальный обряд. Всех поразила простота аргумента, и Гиллель прослыл человеком, способным предлагать мудрые решения. Вскоре его выбрали главой академии и наси — председателем раввинского совета.

Величайшая заслуга Гиллеля в истории иудаизма состояла в том, что он первый постарался связать накопившиеся в устной традиции установления законоведов с писанными библейскими законами. Тем самым он обозначил путь, по которому пошли в дальнейшем составители Талмуда. Гиллель также устанавливал новые законы, выводя их из мыслей и выражений Танаха. Став главой академии, он занялся вопросами экзегезы и сформулировал основные миддот — правила для изъяснения Закона. Как, например, быть, если в Писании встречаются два противоположных утверждения? Эту сложную проблему Гиллель решил при помощи следующего силлогизма. Поскольку Тора содержит истину, а в то же время в ней попадаются два противоположных высказывания, значит, истинны они оба. Толкователь же должен в самом Писании отыскать текст, который снимает противоречие.

Говорили, что Гиллель был сведущ в самых разных отраслях знаний, что он «умел рассуждать о горах и долинах, о деревьях и травах, о диких и домашних животных», что ему были «одинаково доступны и светские и богословские науки». Однако главной наукой Гиллель считал умение жить по заповедям Торы. В памяти Израиля он остался человеком необычайного обаяния, благородства и кротости. Гиллель считал, что выдержка и доброта — главные достоинства служителя мудрости. «Люби мир и водворяй его повсюду, — говорил он, — люби созданных Богом людей и приближай их закон к Божию. Не суди ближнего, пока сам не побывал на его месте; там, где нет людей, — сам будь человеком». Основу благочестия Гиллель видел не в обрядах, а в нравственности. Одному иноверцу, который соглашался принять иудаизм, если рабби сможет изложить ему Закон в двух словах, он дал классический ответ: «Не делай ближнему того, что неприятно тебе — вот суть всей Торы, все же прочее лишь комментарий». Но он не был реформатором, пренебрегавшим традицией, и не имел намерения ломать обычаи, защищая авторитет предания. Когда один язычник, пожелавший принять иудаизм, усомнился в значении Устной Торы, Гиллель убедил его наглядным примером. Он начал учить новичка еврейскому языку, каждый день по-разному называя одни и те же буквы. «Как же я могу научиться?» — удивился тот. «А как же ты хочешь познать Писание без устной традиции?» — ответил Гиллель. Его терпение и выдержка были удивительными. Рассказывают, что один иудей побился об заклад, что сумеет вывести Гиллеля из себя — он явился к нему накануне праздника, вызвал из бани и завел пустячный разговор, ожидая, что учитель вспылит. Но сколько глупых вопросов ни задавал он Гиллелю, тот неизменно отвечал ему с терпением и благожелательностью, пока насмешник не понял, что проиграл пари.

Народ прозвал Гиллеля Закеном, то есть Старцем. Этот глава фарисеев никогда не кичился своими знаниями и почетным положением, он был внимателен к людям, прост в обращении и не чуждался безобидной шутки. Умер Гиллель ок. 10 г. в преклонном возрасте, окруженный любовью всего народа. Потомки его затем в течение многих поколений были иудейскими патриархами.

Йегуда ха-Наси



I и II вв. н. э. оказались очень трагическими для еврейского народа. В 66 г. в Иудее вспыхнуло стихийное восстание против власти римлян, завершившееся в 70 г. взятием Иерусалима, разрушением храма и массовым истреблением населения (тогда было убито, умерло от голода во время осады и было продано в рабство около миллиона евреев). Спустя несколько десятилетий иудеи вновь восстали и опять потерпели поражение. Вторая война закончилась в 133 г. полным разрушением Иерусалима. Эти события положили конец Иерусалимской храмовой общине, созданной Ездрой, и вместе с тем всему древнему иудаизму. Большая часть евреев покинула Палестину и постепенно расселилась по всему миру. В диаспоре возникла иная религиозная организация — синагогальная. Центром иудейских общин отныне стал не Иерусалимский храм, а местная синагога. А поскольку по иудейским законам жертвы Господу могут приноситься только в храме, синагоги были по преимуществу молитвенными домами.

Старый иудаизм, строившийся во многом на храмовом богослужении и жертвоприношениях, должен был уступить место новому, отличительной чертой которого было строгое следование множеству ритуальных предписаний, касавшихся всех сторон жизни правоверного иудея. Все эти предписания были собраны к V в. в священной книге иудаистов — Талмуде.

Как уже отмечалось, формирование его было длительным и сложным, ибо Талмуд, — основной памятник раввинской письменности, содержащий в себе, кроме религиозно- правовых норм еврейства, все созданное еврейскими учеными в области теософии, этики, поэзии, истории, естествознания, математики и медицины, — является подлинной энциклопедией еврейского мироощущения и мирообъяснения. Потребность в такой всеобъемлющей книге вытекала из самого духа иудейской религии. В своей окончательной редакции Талмуд распадается на несколько десятков больших и малых трактатов и представляет из себя очень объемное сочинение (полное печатное издание Талмуда в наши дни занимает обычно от 12 до 20 больших томов).

Хотя Талмуд не был творением одного автора, все же иудаистская традиция окружает имена некоторых из его создателей особым почтением. Имя Йегуды ха-Наси, о котором пойдет речь в этой главе, — одно из них. Именно благодаря ему идеи и наработки нескольких поколений законоведов получили завершающую каноническую форму. Известно, что письменное оформление талмудической традиции было начато еще иерусалимскими книжниками — последователями Ездры, а с конца I в. н. э., после разрушения Иерусалима, продолжено таннаями (законоучителями) и амораями (толкователями) в талмудических школах (так называемых йешивах) городов Явны, Ципоры и Тивердиады, бывших в то время центрами религиозно-общинного самоуправления евреев Римской империи. В результате их деятельности появилось несколько сборников (обычно их называли мишна — «заучиваемое», «повторяемое»), служивших своеобразными учебниками для школ Закона. Отличительная особенность этих сборников в том, что мишны включали в себя не только сами законы, древние и новые, но и их мотивировку — то есть обстановку, в которой они были сформулированы: описание многочисленных прений ученых и их характеристики, выдающиеся случаи применения законов и т. п. В конце II — начале III вв. весь этот разнородный материал был обработан и объединен Йегудой ха-Наси. Созданная им «Мишна» вскоре была признана канонической. Ее появление составило важный промежуточный этап в длительной истории формирования Талмуда.

Йегуда ха-Наси («наси» значит «князь», «начальник») — седьмой патриарх из рода Гиллеля — с 170 г. был главой синедриона и фактическим главой палестинских евреев (своей властью он назначал во все общины судей и учителей, от него зависел прием законоучителей в синедрион). Соединяя в себе качества хорошего правителя и ученого, он поддерживал хорошие отношения с римскими властями и успешно отстаивал перед ними интересы своего народа. Сохранилось предание о том, что Йегуда даже находился в дружеских отношениях с одним из римских императоров (вероятно, с императором-философом Марком Аврелием). Обладая значительными родовыми богатствами, он вел княжеский образ жизни, но при этом отличался добротою и щедростью. Значительную часть своих богатств Йегуда употребил на то, чтобы поддерживать несостоятельных учеников. Многие школы вообще содержались на его счет. В народе Йегуда пользовался любовью и уважением, и весть о его смерти в 210 г. повергла всех евреев в великое горе.

Однако самая важная историческая заслуга Йегуды ха-Наси состояла в том, что он, при помощи окружавших его ученых, собрал и окончательно привел в порядок устные законы, мнения и предания, выработанные в предшествующие века еврейскими вероучителями. Составленная им «Мишна» включает 63 трактата, объединенных в 6 тематических разделов: Зераим (Посевы) — аграрное законодательство в 11 трактатах; Моэд (Праздники) — праздничный ритуал в 12 трактатах; Нашим (Жены) — брачное законодательство в 7 трактатах; Незикин (Повреждения) — уголовные законы в 10 трактатах; Кодашим (Святыни) — порядок богослужения в 11 трактатах; Тегарот (Чистоты) — ритуальная чистота в 12 трактатах. В совокупности тексты этих разделов охватывают весь еврейский религиозный уклад, детально и тщательно регламентируют всю установочную информацию Танаха, доводя ее до уровня рекомендаций по конкретным ситуациям. Язык «Мишны» сжат до предела. Сравнивая его с языком дошедших до нас однородных сборников, можно видеть, с какой настойчивостью Йегуда ха-Наси исключал всякое лишнее слово и все разумеющееся само собой.

Поначалу «Мишна» была составлена только в качестве руководства для школ и законоведов, но с течением времени она сделалась священной книгой для народа, и на нее стали смотреть как на прямое продолжение Моисеевой Торы. Однако на этом кодификация устных законов не закончилась. В III–V вв. в палестинских и вавилонских йешивах был составлен третий слой комментариев и толкований, получивших название «Гемара» («Заключение»). В относительно упрощенном понимании «Гемара» — это комментарии к «Миш-не» (к каждой статье «Мишны» здесь присоединяются обширные рассуждения и прения). Вместе с «Мишной» «Гемара» палестинских школ составила Иерусалимский Талмуд (Талмуд Иерушалми), сформированный в IV в. Однако, эта редакция Талмуда не удовлетворила многих знатоков Закона. Ее переработка продолжалась и в последующие годы.

В это время в связи с быстрой христианизацией Палестины, которая сделалась «Святой Землей» христианства, палестинский очаг иудаизма постепенно утрачивал свое значение. Ведущую роль стала играть еврейская община в Месопотамии, существовавшая еще со времен «Вавилонского пленения» и получившая с III в. При Сасанидских правителях Ирана внутреннюю автономию. Местными законоведами был составлен Вавилонский Талмуд (Талмуд Бавли), включивший «Мишну» Йегуды ха-Наси и «Гемару» вавилонских йе-шив. Большая роль в этом деле приписывается главе сурской школы Аши (ум. в 427 г.), который 30 лет собирал и приводил в порядок огромный материал, накопленный его предшественниками. Затем работу продолжили его ученики Авине и Иосе. Завершение ее относится к 500–530 гг. Вавилонский Талмуд всегда пользовался у иудеев большим авторитетом, чем Иерусалимский, поскольку он почти в четыре раза объемнее, полнее по содержанию, вразумительнее по языку и тщательнее откомментирован.

Талмуд своеобразная книга. Каждая его глава состоит как бы из двух слитых частей — Галахи и Агады. Галаха включает в себя всю законодательную часть и рассуждения по церковному, гражданскому и уголовному праву. Здесь подробно обсуждаются и дополняются законоположения «Мишны» и указывается связь этих законов с Танахом.

В общем, содержание Галахи намечено уже в библейском законодательстве. Однако, Талмуд разработал его до мельчайших подробностей. (Так, например, выраженный в общих чертах библейский закон об оставлении для бедного «края поля» («… когда будете жать жатву на земле вашей, не дожинай до края поля твоего… оставь это бедному и пришельцу…»), вырастает в целый талмудический трактат, где подробно разбирается и размер «края», и место «края», и в каких случаях земледелец свободен от оставления «края», и как оставляют «край» два совладельца или арендатора, и когда бедные допускаются к принадлежащему им «краю», и кто именно считается «бедным» и т. п.).

В Агаде, прямо с Законом не связанной, главное место занимают нравственные поучения, беседы о различных явлениях жизни и исторические предания.

Впоследствии, когда Талмуд стал изучаться в школах и синагогах, всякий мог найти в нем богатейшую пищу для ума. В то время как ученый углублялся в остроумные рассуждения Галахи, средний человек с увлечением читал поучительные рассказы и мудрые изречения Агады. Галаха имеет значение исключительно для евреев и ревностно ими изучается. Агада представляет общий интерес, ибо многое из нее усвоено христианством и исламом, стало достоянием цивилизованного человечества.

Помимо учения о Боге, творении, откровении, возмездии в загробной жизни, Мессии, она содержит огромное количество любопытных афоризмов, пословиц, басен, рассказов, легенд, практических советов и замечаний по всем отраслям наук, а также мистические учения о злых и добрых духах, сведения по астрологии, магии, снотолкованию и т. п.

Моше бен Шем Тов де Леон



Имя испанского еврея Моше бен Шем Тов де Леона традиционно связывают с мистическим каббалистическим вероучением, хотя до сих пор неизвестно, был ли он только простым переписчиком, обнародовавшим древнее предание, до этого передававшееся изустно, или же его можно считать гениальным редактором, который свел воедино обрывки неясных теорий и придал им поразительную стройность. Но, как бы то ни было, европейский мир ознакомился с каббалой прежде всего благодаря его трудам, и потому Моше по праву занимает место в ряду великих вероучителей человечества.

Обычно под каббалой (это слово переводят как «предание») понимают тайное теософское учение с элементами мистики и магии, возникшее в иудаизме в I-Ш вв. в еврейских общинах Палестины и Вавилонии, но окончательно оформившееся в XIII–XIV вв. в арабской Испании (в то время Пиренейский полуостров был одним из центров еврейской диаспоры). В том, что потребность в таком учении должна была возникнуть у евреев еще в древности, сомневаться не приходится. Как известно, в Библии почти ничего не говорится о сущности Божества, о жизни ангелов и духов, о загробном существовании людей и о многом другом, что несомненно волнует верующих. Где же им следовало искать разъяснений? Каббала удовлетворила потребность иудеев в мистическом учении. Давая ответ на поставленный выше вопрос, каббалисты говорили, что символическое описание Бога и Божественных процессов находится не где-нибудь, а в самой Торе, но оно остается неизвестным большинству, потому что скрыто от непосвященных. Все дело в том, что иудейское вероучение тройственно. Первый его смысл — буквальный или исторический раскрыт в Священном Писании. Это художественное повествование состоит из различных рассказов о жизни древних патриархов, царей, пророков и т. п. и составляет самый верхний слой Танаха, понятный даже не очень образованному человеку. Второй смысл — морально-практический. Он рассматривается в различных толкованиях и комментариях к библейским текстам, прежде всего в Талмуде. Для постижения этой премудрости требуется долгое обучение у знатоков Закона, однако ею не исчерпывается вся информация, сообщаемая Торой. Есть еще и третий смысл — мистический, тайный, который и раскрывается каббалой. Но тайное учение требует необыкновенной набожности и потому дается лишь избранным. Только посвященный за обычным, буквальным смыслом Торы способен увидеть сокровенное учение о сущности Бога, о происхождении и строении Вселенной и о составе человеческого существа.

Основу каббалы составляют два сочинения: «Сефер Иецира» (относится к VI–VII вв.) и «Зогар» («Сияние»). Причем последнее почитается каббалистами наравне с Торой и Талмудом. Предание повествует о чудесном происхождении этой книги: Древняя рукопись ее принадлежала якобы одному из законоучителей, 188 известному по «Мишне», — Симону бен Иохаи, который жил во II в. Позже рукопись «Зогара» была спрятана в одной из пещер возле Мерона, где пролежала почти тысячу лет. Ее случайно обнаружил какой-то араб и продал бродячим торговцам. Те были люди невежественные и понятия не имели о цене этой книги. Но случайно несколько листов «Зогара» попали в руки какого-то мудреца, который, увлеченный ее содержанием, кинулся разыскивать тех торговцев и приобрел у них всю рукопись.

При этом часть листов он нашел уже в мусоре, так как торговцы заворачивали в нее продаваемую снедь. Потом рукопись «Зогара» была будто бы переправлена в Щропу, где с нее начали делать списки. Первым изготовителем этих списков как раз и был испанский мистик Моше бен Шем Тов де Леон (ум. в 1305 г.), о жизни которого нам фактически ничего неизвестно. Впрочем, внимательное изучение «Зогара» показало, что сочинение это (по крайней мере, в своем теперешнем виде) никак не может быть отнесено к древним временам и является творением средневекового автора, хотя само предание, на которое оно опирается, несомненно очень давнее. Поэтому бытует мнение, что именно Моше бен Шем Тов де Леон и был истинным автором «Зогара». По своей форме этот труд, написанный на старом арамейском языке, близком к талмудическому, представляет ряд изречений Симона бен Иохаи и других древних законоучителей, комментирующих Тору. Он очень объемный — печатное издание книги содержит более двух тысяч страниц убористого текста. Симон бен Иохаи предстает на страницах «Зогара» в сверхъестественном образе святого мужа, получающего откровения от ангелов и вещающего в кругу избранных о величайших тайнах — мироздания и человеческой души.

Теоретическая часть каббалы делится на две части. Первая — есть как бы наука священного тайного письма, основанного на еврейском языке. Это — ключ, владея которым посвященный способен извлечь из текста Торы тайное, скрытое от других знание. Вторая часть излагает собственно философскую систему каббалы, то есть является выводом из первой части (ведь никакие философские построения, даже очень остроумные, не имели в глазах правоверного иудея никакой цены, если не освящались авторитетом Торы). В основе каббалистического подхода к Торе лежит представление о том, что буквы древнееврейского алфавита, кроме своего утилитарного назначения — служить символами письма — имеют и другое, в высшей степени мистическое значение и в точности соответствуют божественным законам, управляющими миром. Другими словами, всякая буква связана более или менее прямо с созидающими силами Вселенной. Письмена, согласно каббалистам, есть видимое выражение божественных сил, в лице которых небо открывается земле. Каждая буква по своему положению соответствует какому-то числу, по форме — иероглифу со скрытым смыслом, а по соотношениям с другими буквами мистическому символу. (Например, буква «алеф» (числовое значение — 1) обозначала мир божественный, буква «мем» (числовое значение- 40) — мир духовный, а буква «шин» (числовое значение — 300) — мир физический.) Отсюда вытекает возможность, комбинируя буквы и составляя из них слова, влиять на мир духов и, с другой стороны, оперируя буквами, благодаря присущим им числовым значениям, открывать законы развития, производить вычисления грядущих событий и делать другие изыскания в том же роде.

О самом методе каббалы, с помощью которого посвященные проникали в потусторонние, запредельные тайны бытия, позже писали так: «Каббала — это математика человеческой мысли. Это алгебра веры; она решает задачи души, как уравнение, определяя неизвестное. Она дает идеям отчетливость и точность чисел». Достигалось это путем сложных и даже изощренных комбинаций с буквами, в результате чего первоначально взятое слово могло совершенно изменить свое значение. Например, каждая буква слова могла быть развита в целое слово, начинающееся этой буквой. Далее, каждая буква в еврейском языке имеет свое название, и каждая буква этого названия могла быть, в свою очередь, развита в целое слово. Из начальных, средних и конечных букв одного или нескольких слов можно было образовывать новые слова и предложения. Или каждое слово могло быть разделено на несколько частей, из которых каждая имела самостоятельное значение.

Все эти способы получили название Нотакирикон. Другую возможность давала перестановка букв слова, посредством которой можно было получить одно или несколько новых слов, заключающих в себе скрытый смысл основного слова.

Например, из слово «берешит» («в начале»), которым начинается первая Книга Бытия, каббалисты путем перестановки получали фразу: «как начало (из ничего) ты создал чистую и ясную сущность, из которой все создано». Существовали целые таблицы таких перестановок. Можно было также вместо одной буквы алфавита подставлять другую, например, вместо первой последнюю и т. д. Существовали таблицы и для такой замены. (Эти приемы относились к другому отделу каббалы — Темуре.) Но самым трудным и сложным (хотя и плодотворным) приемом для развития скрытого смысла слова была Гематрия. Так как каждой из 22 букв еврейского алфавита соответствовало определенное число, то любое слово также соответствовало определенному числу, получающемуся от сложения чисел всех букв этого слова. Точно так же к одному числу можно было приводить целые стихи из священных текстов. Общее мистическое правило этой цифровой каббалы заключалось в том, что слова, выраженные одним и тем же числом, имеют внутреннее сродство между собою. Поэтому, получив из слова число, можно было его разложить на новые слова, соблюдая вышеозначенное правило.

Путем всех этих комбинаций, перестановок и замещений каббалисты извлекали из текста Торы скрытые от других истины, на основании которых и выстраивали свою теософию. Прежде всего, в ней рассматривался вопрос о природе Божества и возникновении мира. Что касается первого, то учение каббалы исходило из идеи сокровенного неизреченного Божества, Которое, будучи выше всякого определения как ограничения, может быть названо только Энсоф — Бесконечное. И это является Его единственным умопостигаемым свойством. Никакими другими категориями нашего мира (такими как время, пространство, движение и т. п.) Божественное не может быть определено, ибо пребывает вне их и помимо их. Однако сам процесс сотворения Вселенной каббалисты представляли себе достаточно ясно. Для того чтобы дать в Себе место конечному существованию, Энсоф должен был прежде всего Сам Себя ограничить. Ведь только в результате Самоограничения и Самоопределения Абсолютного, в Нем могло явиться место для миров. Это Самоограничение, впрочем, не изменяет Неизреченного в Нем Самом, но дает Ему возможность проявляться для другого. Первоначальное основание или условие явления этого «другого» есть то пустое место, которое образуется внутри Абсолютного как следствие Его Самоограничения. Вначале возникает как бы точка, которая затем превращается в «нечто», на что эманирует Божественная сущность (эманация (буквально «лучеиспускание») — каббалистический термин, определяющий акт истечения Божественной творческой энергии). Бесконечное, 190 1 прежде наполнявшее собой все, сжимается в результате в известном центре, сосредоточивается в нем, а в образовавшейся вследствие этого пустоте начинается процесс миротворчества.

Он проявляется в том, что вокруг Божественной сущности концентрическими сферами распространяются четыре мира, так что каждый последующий включает в себя предыдущий. (Здесь следует оговориться, что употребляемые нами слова «ближний», «дальний», «внутри» или вне» не относятся к категории пространства. Как будет видно из дальнейшего изложения, все духовные, нематериальные миры существуют вне пространства и вне времени Поэтому нельзя, к примеру, сказать, что, двигаясь в каком-то направлении, мы приближаемся или удаляемся от Божества или что материальный мир, как бы заключающий Божество, и другие духовные миры внутри себя, «больше их по размерам» Речь идет только о мистической «близости» или «отдаленности» каждого мира от Божественной сущности).

Первый мир находится в непосредственной близости к Божеству — это Ацилут («Мир сияний») Здесь царит полная неподвижность, поэтому этот мир никогда не изменяется и всегда равен самому себе Божество эманирует Себя в Адилут в виде 10 лучей, или сефиротов Определение сефиротов очень многогранно. Прежде всего они — атрибуты Бога (то есть как бы проекция Божества на более низкий, творимый мир) и несут в себе Его творческую и деятельную энергию. С другой стороны, сефироты являются как бы «зародышем» Вселенной, ее прообразом. Наконец, они есть орудия, посредством которых Бог творит мир, и каналами, через которые. Его деяния и Его воля передаются в следующие миры. Каждая из сефир наделена специфическими качествами, а все вместе они находятся в постоянном динамическом взаимодействии и управляют более дальними мирами. Имена сефир следующие Верховное Могущество (или Высший Венец), Мудрость, Разум, Милость (Доброта), Правосудие (Справедливость), Красота, Победа, Вечность (Спокойствие), Производительность и Действительность (Царство). В своем воздействии они не равнозначны. Главное значение сефиротов представлено первой сефирой — Верховным Могуществом (Венцом) — проявленной Божьей волей. Это нечто вроде Демиурга. Троица (Верховное Могущество — Мудрость — Разум), во главе которой стоит первая сефира, есть план Вселенной.

Следующие семь сефиротов стоят ниже первых, они есть только сефироты исполнения или строения. Соединение всех десяти сефиротов составляет форму совершенного существа Адама высшего, Адама вечного (или пред-Адама), который есть макрокосм, прообраз материального мира.

Ацилут окружен вторым миром — Бриа («Миром творений»). Это мир творческих идей и идеальных форм. В отличие от Ацилута, где нет ни субъективности, ни индивидуальности и поэтому нет никаких духов, в мире Бриа уже существует субъективность (хотя еще нет индивидуальности), и здесь обитают вечно живущие чистейшие духи — хайот. Подобно Ацилуту, порождающему Бриа, последний порождает третий мир — Иецира. Этот мир по своей природе также является чисто духовным, но духовная субстанция, которая изливается в него из Бриатического мира, уже получает свою индивидуальность. Вследствие чего он населен разнообразными духами, которые управляют стихиями и небесными телами, существующими в материальном мире. Иецира — это мир ангелов, разумных, но не материальных существ Они выступают как посредники между людьми и Божественной сущностью. В их мире строгая иерархия. Особое значение здесь имеет Метатрон — солнечный ангел высшего разряда, посредник между Божественной сущностью и Вселенной.

Ему подчиняются все добрые ангелы. И, наконец, четвертый мир, порожденный Иецира, называется Асиа («Мир деланий») — это мир материальных предметов и явлений, мир, в котором живут люди. В противоположность первым трем мирам, субстанция Асиати-ческого мира по преимуществу состоит из материи, которая ограничена пространством и временем.

Материя находится в постоянном движении и изменении. Однако, и в Асиа, наряду с людьми и животными, существуют некие, особого рода духи, являющиеся по своей природе чем-то средним между материей и чистым духом. Все миры не существуют обособленно друг от друга, а находятся в сложном взаимодействии. Нижние миры реализуют в себе то, что более идеально в высших. Существа и предметы высших миров, воспринимая импульсы непосредственно от Божественной сущности, передают их низшим, служа как бы каналами благодати, так что деятельные силы Божества, постепенно ослабляясь, проникают во все планы создания. Все эти четыре мира представляют из себя Вселенную в ее совокупности.

Однако этим космогония каббалы не исчерпывается. За Асиатическим миром находится еще один, крайний мир, полный мрака, в котором теряются «лучеиспускания» Божества. Он именуется в «Зогаре» Клипот (что значит «шелуха», «скорлупа» бытия).

Это тоже духовный мир, но как бы со знаком «минус», где обитают демоны. Об их происхождении говорится неясно. По наиболее распространенной версии, они возникли в последние мгновения последнего дня творения и потому не совершенны. Во главе сил зла стоит Самаэль (Сатана), в подчинении у которого много других духов, в большинстве своем носящих женские имена (это Лилит, Наама, Игерет, Махлата и др.). Зло, представляющее из себя изнанку, или как бы внешнюю оболочку добра, не настолько могущественно, чтобы исказить Божественный замысел, но оно вносит в сотворенный Божеством мир свое отрицательное влияние. Так, Самаэль ввел в соблазн человека, из-за чего тот занимает в мироздании не то место, которое было ему предназначено.

Изначально первочеловек Адам (Адам Кадмон) был создан в виде чистого духа, по образу Божьему, и был гермафродитом (соединял в себе оба пола). Под влиянием грехопадения произошло разделение единого существа на два — Адама и Еву, которые материализовались в мужчину и женщину. Но духовная сущность человека от этого не пропала, а только оказалась заключена в смертную, материальную оболочку. По учению каббалы, мир человека — микрокосм — совершенно аналогичен по своему строению макрокосму. В сердцевине находится бессмертная божественная субстанция, которая окружена внешними оболочками. Их три нешама (дух), руах (душа) и нефеш (тело). В свою очередь, каждая из этих частей также троична (Так, к примеру, нефеш это не только и даже не столько физическое тело — помимо телесной оболочки и бессмертной части (собственно нефеша) он включает в себя то, что мы, выражаясь современным языком, назвали бы эфирным двойником, а «Зогар» называет «духом костей», это своего рода нетленный образ материального тела, сохраняющий его форму для последующего воскресения). Каждая часть человеческого существа живет своей особой жизнью в соответствующей ей мировой сфере, с которой она сносится посредством чувств и специальных внутренних органов Нефеш связан с миром Асиа, питается его энергией и вносит в него свои создания Руах (это собственно личность человека и местопребывание его воли) связан с духовным миром Иецира, а нешама — с миром Бриа. Все части человека, таким образом, беспрерывно обмениваются с частями Вселенной, которые им соответствуют, а равно и с другими частями самого человека.

Когда человек умирает, части, входящие в состав его существа, разделяются и каждая возвращается в свойственную ей сферу. Более сложную судьбу имеет нефеш, каждая часть которого имеет отдельное предназначение. Тело, как форма внешняя, самая материальная, оказывается в низшей сфере мира Асия — в могиле. Дух костей остается погребенным в ней же в состоянии некоего летаргического сна, который может продолжаться тысячелетия. Но если покой могилы будет нарушен, он может проснуться. Этот дух может быть также вызван путем заклинаний. Собственно нефеш отходит в высшие сферы Асии — в особую область Ган-Эден — райский сад наслаждений, или в Нахар Ди-Нур — огненный поток для очищения души, или в Геенну — место пыток для наказаний. Однако пребывание в аду не является вечным и продолжается до тех пор, пока не будут искуплены грехи прожитой жизни. Каббала исходила из оптимистического положения, что предназначение человека состоит в том, чтобы содействовать творчеству Бога и совершенствоваться благодаря данной ему свободе воли. Поэтому все души должны в конечном итоге воссоединиться с Божеством. Но для того, чтобы возвратиться обратно в их прежнее небесное отечество, откуда они были исторгнуты в результате грехопадения, души должны очиститься от греха и развить все совершенства, неразрушимые зародыши которых носят в себе. Для этого каждая душа будет перевоплощаться столько раз, сколько необходимо для того, чтобы искупить свое падение любовью. Согласно каббале, переселение душ возможно двумя способами: либо путем иббур («прививка»), когда душа входит в тело уже живущего человека (в одном теле может быть две или даже три души), либо путем гильгуль («круговорот»), когда она входит в тело при его рождении.

Израиль Бешт



На протяжении всего Средневековья еврейские диаспоры процветали во многих странах Западной Европы. Но в XIII–XIV вв. иудеи стали подвергаться здесь систематическим преследованиям. В 1492 г. последовало их изгнание из Испании. В этих условиях в XIV–XV вв. началась массовая миграция еврейского населения в Южную и Восточную Европу — прежде всего на территорию Польши, Литвы, Белоруссии и Украины. И именно там в первой половине XVIII в. возникло одно из крупнейших течений современного иудаизма — хасидизм. Его творцом был человек, вышедший из рядов темного подольского еврейства, странствующий баалшем (знахарь-чудодей) Израиль по прозвищу Бешт. Впоследствии о его жизни были сложены многочисленные поэтические легенды, из которых можно извлечь теперь лишь скудный биографический материал.

Израиль родился в 1700 г. в местечке Окуп на границе Подолии и Валахии в бедной семье. Рано осиротев, он воспитывался на счет общественной благотворительности, а образование получил в начальной религиозной школе — хедере. Впрочем, еврейская школьная наука, состоявшая преимущественно в изучении Талмуда, не привлекала мальчика, отличавшегося мечтательностью; он часто убегал из школы, и его находили в ближайшем лесу, где он в уединении предавался своим думам. По окончании школы Израиль некоторое время работал хедерным надзирателем (в его обязанности входило водить малышей в хедер и обратно, сопровождать их в синагогу, приучать к молитвам и т. п.) и синагогальным служителем. Состоя в последней должности, он днем по большей части спал, а ночью горячо молился и читал книги по каббале. Сначала он увлекся практической каббалой, изучая ее таинства по распространившимся тогда рукописям палестинского каббалиста Исаака Лурии, а потом взялся штудировать ее философскую часть.

Влияние этого вероучения позже постоянно ощущалось в его собственной религиозной системе.

В 18 лет Израиль женился, но его жена умерла вскоре после свадьбы. Тогда он оставил родное селение и долгое время скитался по Галиции, добывая пропитание случайными заработками. Наконец он осел в местечке близ Брод и стал там учителем в хедере. Когда ему было около 20 лет, случай свел Израиля с богатым и образованным евреем из Брод по имени Эфраим Кутовер. Последний тоже увлекался мистикой. Глубокие познания Израиля в этом предмете произвели на Кутовера положительное впечатление, и он решил выдать за него свою дочь, — написал о своем решении молодому человеку и вскоре после этого умер. Тем не менее воля его была исполнена в точности: Израиль приехал в Броды, предъявил письмо семье Кутовера и женился на его дочери, которая до этого его не знала. Молодые поселились в одной из деревень, расположенной среди галицийских Карпат, между Кутовом и Косовом, где Израиль вел жизнь благочестивого отшельника, предаваясь религиозному созерцанию. На жизнь он зарабатывал тем, что копал в горах глину, которую его жена продавала гончарам на базаре в ближайшем городе.

В течение долгого времени проживая в деревнях и лесу, Израиль изучил свойства различных трав и приобрел практические познания в области народной медицины. Это позволило ему освоить ремесло странствующего баалшема (знахаря-чудодея) — он стал ходить по городам и деревням, предлагая вылечивать различные болезни при помощи трав, амулетов, каббалистических заклинаний и нашептываний. Лечение его часто бывало успешным, и вскоре он прослыл в народе чудотворцем. Тогда его и стали называть Баал Шем Тов, что означает «Добрый чудотворец, знающий имя Бога». (Отсюда пошло его прозвище Бешт, представляющее собой аббревиатуру из трех этих слов.) В своей личной жизни Бешт имел много общего с еврейским простолюдином.

Пишут, что он часто расхаживал по Улицам и базарам с длинным чубуком во рту, останавливался и разговаривал с самыми неприметными людьми, даже простыми бабами. Не прочь он был по временам и выпить. Простонародье его очень любило. Отличаясь искренностью и простодушием, Бешт умел сближаться с массой и угадывать ее душевные потребности.

Вскоре от лечения телесных недугов он перешел к лечению душ — стал не только врачевать, но и проповедовать. В 1740 г. он поселился в Меджибоже, который с этого времени стал центром нового вероучения.

Это вероучение покоилось на двух началах, вездесущности Божьей и тесной связи между Богом и человеком. Бешт учил, что мир во всем своем разнообразии создан как бы из Самого Бога и вместе с тем не отделим от Него, подобно тому как складка на платье в нем и остается. Вся видимая материя — только одно из проявлений Бога. Это Его одежда, через которую мы Его постигаем, но которая на самом деле не существует. Там, где мы видим бесчисленные проявления реальности — людей, природу, строения и т. п., на самом деле нет ничего, кроме Бога. «Человек, — говорил Бешт, — должен постоянно думать о том, что Бог везде и всегда с ним, что Он есть как бы тончайшая материя, разлитая повсюду… Пусть человек знает, что, когда он смотрит в материальные вещи, он, в сущности, всматривается в лик Божества, в вещах присутствующего Имея это в мыслях, человек постоянно, даже в мелочах, будет служить Богу». Бог присутствует даже в самом незначительном предмете, даже в мимолетных человеческих помыслах, и Его вмешательство в человеческие дела — непрерывно. В этом смысле Бешт толковал и известные стихи из книги пророка Исайи о том, что «вся земля исполнена славы Божией» и что «нет места свободного от присутствия Божия». Даже зло существует в Боге, ибо, по мнению Бешта, самостоятельного, абсолютного зла в действительности нет, так как зло есть лишь фундамент добра и, таким образом, само становится добром. Он говорил: «Нет безусловного зла, ибо зло есть также добро, только оно — низкая степень добра. Добро или зло не в Боге, а в человеческих поступках».

Замечательным выводом из этого учения было оптимистическое отношение к жизни и людям. Ведь если Бог присутствует во всем, во всех вещах и живых существах, значит, никто и ничто не может быть абсолютно дурным. Поэтому Бешт учил, что к каждому человеку должно относиться как к праведнику. Одно из его любимых изречений гласило, что никто не падает так низко, чтобы не быть в состоянии подняться до Бога.

Бешт говорил также, что между миром Божества и миром человеческим существует постоянное взаимодействие. Не только Божество влияет на человека, но и последний оказывает постоянное влияние на волю и настроение Божества. Каждое действие, каждое слово человека производит соответствующее колебание в высших мирах и приводит к изменению во всем строе Вселенной. Добродетельные поступки людей и деяния нравственные, богоугодные вызывают в Божестве прилив жизненных сил; поступки же дрянные, возмутительные, наоборот, производят отлив этих сил, нарушают гармонию и как бы портят мировой механизм. И не только поступки — на Божественном мире отражаются слова и даже мысли людей. Силою слова человек может произвести целые перевороты в небесных сферах. И с другой стороны, посредством постоянного мысленного общения с Богом можно достигнуть ясновидения, пророчества и чудодейства. (На этом положении было основано учение Бешта о цадиках, имевшем потом такое важное значение для его последователей. Цадик, или праведник — это такой человек, который в наивысшей мере осуществляет идеал «общения», а потому является у Бога как бы «своим человеком» Роль цадика — посредничество между Богом и обыкновенными людьми. Через цадика достигается спасение души и испрашиваются земные блага).

На этих двух общих началах строилась религиозная практика общины Бешта Он учил, что постоянно общение человека с Богом достигается сосредоточением на Нем всех мыслей и сведением к Нему всех жизненных явлений. Человек должен прилепиться к Богу всей душой и чувствовать себя всегда в Его присутствии. Праведник общается с Богом постоянно, даже в своих житейских делах. Однако, наиболее трепетное и интимное общение с Богом происходит во время молитвы. Чтобы общение было полным, молитва должна быть не машинальным обрядом, а восторженным порывом к небу, полным слиянием человека с Богом Душа должна как бы отделиться от материальной оболочки. Погруженный в состояние экстаза, молящийся теряет над собой контроль, он делает резкие телодвижения, громко выкрикивает слова и даже начинает петь.

Так и должно быть, ибо сущность религии в чувстве, а не в уме. Талмудическая наука и талмудическое законоведение имеют второстепенное значение и тогда лишь полезны, когда возбуждают восторженное религиозное настроение. Истинная же религиозность заключается в сердечной привязанности к Богу, в горячей вере и молитве. Простолюдин, проникнутый искренней верой в Бога и умеющий усердно молиться, угоднее Господу, чем раввин-законник, всю жизнь проведший в изучении Талмуда и исполнении мелочных обрядов. К аскетизму Бешт также относился отрицательно, хотя и не отвергал его явно, но считал, что служение Богу должно быть радостным, а посты «вызывают печаль» Он учил, что к Богу должно относиться не как к суровому господину, а как к доброму Отцу, Утешителю всех угнетенных и страждущих. Ведь Бог не только судья, но и союзник человека в пределах всего сущего. Между ними ничем не заменимые узы — любовь (Однако, добавлял он, любовь к Богу не может быть оторвана от земной жизни и должна осуществляется через любовь к человеку Кто любит только Бога, исключая при этом человека, низводит свою любовь и своего Бога до простой абстракции).

Проповеди Бешта нашли горячий отклик в сердцах украинских евреев, и число его последователей стало быстро расти Постепенно вокруг него образовалась многочисленная группа учеников (сам Бешт назвал их хасидами — «благочестивцами»), которых он посвящал в тайны своего учения. Делал он это не путем систематического изложения каких-то доктрин, а в форме изречений и притчей. В дальнейшем эти изречения были записаны и положили начало литературе хасидизма (сам Бешт ничего не написал). Умер Бешт в 1760 г. в Меджибоже. Его официальным преемником стал любимый ученик Бер Межирецкий, при котором хасидизм окончательно оформился в самостоятельное религиозное течение Особую роль в нем стали играть духовные наставники — цадики. Первым цадиком считался сам Бешт, после которого эта роль закрепилась за династиями его потомков и потомков его ближайших учеников. К концу XVIII века хасидизм с неимоверной быстротой распространился среди еврейского населения Польши и России. И вплоть до сегодняшнего дня хасиды успешно сосуществуют с ортодоксальными течениями иудаизма.

ХРИСТИАНСКИЕ БОГОСЛОВЫ: ОТЦЫ ЦЕРКВИ И ЕРЕСИАРХИ

Симон Маг и Валентин



Вся история становления христианского богословия проходила в напряженной борьбе с ересями, которые стали возникать сразу же после Вознесения Иисуса (о первых еретиках речь идет уже в посланиях апостолов). Так, на ранних этапах своей истории христианство имело серьезного противника в лице гностицизма — богатейшего и замечательно оригинального явления религиозной мысли. (Название вероучения производилось от греческого гносис — знание, так как его последователи выдавали себя за носителей тайного знания о происхождении и цели мира, а также о способе спасения). Хотя личность Христа играла в гностических построениях важную роль, гностицизм, строго говоря, нельзя считать настоящим христианством. Скорее, это было язычество, рядившееся в христианские одежды.

Родиной гностицизма считается Сирия, а первым гностиком называют Симона Мага — легендарного противника и антипода апостола Петра, краткое сообщение о котором содержится в «Деяниях Апостолов». Вероучение Симона известно нам только в общих чертах. Он говорил, что существует некое Первоначало — Отец всего: и духовного, и душевного, и материального. От Него произошли зоны («вечно сущие»): Ум-Дух, Глас-Имя и Разум-Мысль. Едва возникнув, Мысль познала творческий замысел Отца, но, непокорная, не захотела следовать ему, а решила творить сама — своими силами создать мир. Она отпала от Отца и произвела ангелов, которые должны были стать ее помощниками в миротворчестве. Однако те, унаследовав от нее, своей матери, ее непокорство, восстали против нее, полонили и, вселив в материю, принудили к бесконечному ряду перевоплощений — заставили переселяться из одной женщины в другую. Так Мысль воплощалась во множестве женщин, в том числе в Елене Троянской, супруге Менелая, и, наконец, сделалась проституткой в Тире.

О себе Симон говорил, что он есть сразу «Отец», «Сын» и «Святой Дух» — три явления единого сверхнебесного Бога, пришедший в мир, чтобы избавить людей от власти отпавших ангелов. Как Отец он явился в Самарии в собственном лице; как Сын — в Иудее, в лице Иисуса, которого оставил перед Распятием; как Святой Дух он будет просвещать язычников во всей Вселенной. И только те, кто примет его учение, спасутся во время Страшного суда. Христианские апологеты сообщают, что после своей неудачной попытки подкупить Петра (этот эпизод как раз описан в «Деяниях Апостолов») Симон приехал в Тир, где на деньги, отвергнутые апостолом, выкупил из блудилища пребывавшую там десять лет женщину Елену и объявил ее воплощением творческой Мысли Верховного Божества. Проповедь его имела успех.

Святой Иустин передает, что в его время почти все самаряне почитали Симона за бога, господствующего над всеми силами. Одновременно поклонялись и его спутнице Елене. А Ириней сообщает, что Симону и Елене члены секты преклонялись как божествам, что им воздвигались статуи, изображавшие их в виде Юпитера и Минервы. Живший в IV в. Евсе-вий Кессарийский говорит о современных ему симонянах, что они «кланяются книгам и изображениям самого Симона и его спутницы Елены… и справляют им службу с фимиамом, жертвами и возлияниями…». О значительном влиянии этой еретической секты можно судить по преданиям христиан, в которых Симон предстает в виде всесильного мага и владыки демонов. Как уже говорилось выше, даже мученическая смерть апостола Петра в Риме была увязана с его кознями.

Основные идеи позднейшего гностицизма видны уже в учении Симона. Вслед за ним гностики учили об Истинном Боге, Первопричине всего, Который находится на недосягаемой высоте, а также об зоне, подверженном нечестию и отпавшем от Отца.

С этой божественной катастрофой они связывали происхождение Демиурга — творца нашего материального мира и законодателя Ветхого Завета, который находится в полном неведении относительно Истинного Бога, однако считает себя Господом и любит говорить об этом в Библии, написанной по его вдохновению. Точно так же к Симону восходит общая для всех гностиков идея о том, что Христос был послан в мир для освобождения человека от тирании Демиурга. Этот Христос, по их учению, не был ни Богом, ни человеком — Его духовная природа, будучи истечением от Верховного Бога, была по необходимости ниже своего первоисточника, но, с другой стороны, не была и материальной. Чудо вочеловечивания Бога гностики не признавали.





* * *





Из Сирии гностицизм проник в Египет, где нашел для своего развития очень благоприятные условия. Тут, в ученой среде египтян, иудеев и греков, он окончательно оформился. Из Египта происходил и Валентин — один из наиболее выдающихся представителей гностического вероучения эпохи его расцвета. Он родился, как можно предположить, в Нижнем Египте в начале II в и имел иудейское происхождение. Образование он получил в Александрии и там же начал преподавать.

Около 140 г. Валентин переехал в Рим, где приобрел большое влияние на тамошних христиан. По преданию, после смерти римского епископа Гигина он претендовал на его место, однако ему был предпочтен Пий. Новый епископ, когда стала очевидна еретичность взглядов Валентина, отлучил его от церкви, поначалу временно, а потом — навсегда. Разочаровавшись в христианстве, Валентин около 157 г. удалился на остров Кипр, где произошел его окончательный разрыв с церковью. Умер он на Кипре около 161 г. Других сведений о его жизни нет. Хотя никаких сочинений Валентина до нашего времени не дошло, известно, что он много писал и имел многочисленных последователей. Даже враги признавали в нем гений, обширные познания и редкое красноречие. Подробное изложение системы Валентина мы находим у современных ему христианских писателей. Один из них — св. Ипполит — сообщает, что вся теогония и космогония Валентина была сформулирована им после некоего видения и воспринималась его последователями валентинианами как божественное откровение.

Валентин учил, что во главе невидимого и неизреченного мира, на неведомых и непознаваемы высотах, предвечно существует совершенный зон — Вифос. (Имя это очень многозначно, его переводят как Первоначало, Первоотец, Глубина Нерожденная, Бездна). В союзе с ним находится женский зон Энния (Мысль, Благодать или Молчание), являющаяся его полной противоположностью во всем. Тесно соединяясь с ней, Вифос пребывает в состоянии глубочайшего самоуглубления и самоблаженства, но имеет в Себе как Свою мысль и радость абсолютную возможность или мощь всякого определенного бытия. Миротворчество начинается с того, что Вифос и Энния порождают вторую пару эонов: Нус (Ум) и Алифию (Истину). Те, в свою очередь, производят третью пару: Логос (Слово) и Зою (Жизнь), которые создают Антропоса (Человека) и Екклесию (Церковь). Затем Логос и Зоя производят еще пять, а Антропос и Екклесия — шесть новых пар низших эонов, так что общее их число оказывается в совокупности равным 30. (Среди них такие зоны, как Смешение, Единение, Вера, Надежда, Любовь и т. д.) Последним, тридцатым, эоном является София (Мудрость). Все вместе они образуют Плерому — абсолютную полноту бытия или совершенное царство неизреченных духов, существующее вне времени и вне пространства. В философском смысле Плерому надо понимать как внешнее выражение внутренней жизни Вифоса. Порожденные Им и Эннией зоны есть как бы разделенные понятия Вифоса о Самом Себе (или, как писал ученик Валентина Марк, — отдельные буквы в имени Вифоса). В каждом зоне содержится как бы часть беспредельного Вифоса, которую Он развивает в каком-то ограниченном направлении. Вполне Вифос осознается во всех зонах, в их совокупности. Поэтому зоны стоят как бы на пути от беспредельного к конечному. Но в то же время каждый зон — это самостоятельное существо со своим самоосознанием и своей волей. В своем бытии Плерома не заполняет собой все. То, что остается вне ее, Валентин называл Кеномой — Пустотой, или абсолютным небытием. Тесно замкнутый круг Плеромы охраняется безбрачным 31-м эоном — Оросом. (Его имя переводят как Предел, Очиститель, Воздержатель или Крест.) Это порождение Вифоса и Эннии, посредствуя между бытием и небытием, стоит на страже как предел, разъединяющий все разнородное.

Переходом от этого отвлеченного мира в чувственный послужило нарушение гармонии, беспорядок, что-то вроде первородного греха. Дело в том, что в Плероме непосредственное знание Первоначала было дано лишь Его прямому произведению — Нусу; прочие зоны участвовали в абсолютном видении Вифоса лишь опосредовано, через своих производителей. Между тем в последнем женском зоне Плеромы — в Софии, в которой оказались наиболее умалены бытие и ведение, не удовлетворяемое стремление низших эонов к постижению и понятию Первоотца-Вифоса достигло предельной силы и обратилось в темную жгучую страсть — недолжную и грешную, ибо никто не должен дерзать на постижение Непостижимого. По существующему порядку вещей Софии был предназначен брак с 29-м эоном Вожделенным. Однако, расторгнув этот союз и тем отвергнув единственно возможный для нее путь Боговедения, София необузданно устремилась непосредственно к Первоотцу, в бездну непознанной сущности.

Этот поступок едва не привел к гибели всего творения Вифоса. Но Плерома была спасена присущим ей началом устойчивости. На пути Софии восстал Орос Не допустив ее в бездну самосущего, он спас как ее саму, так и всю взволнованную ее полетом Плерому. Остановленная им, София пришла в себя и возвратилась к первоначальному состоянию, хотя прежним назвать его уже нельзя.

Невозможность проникнуть в тайну бытия при страстном желании этого повергла Софию в состояние недоумения, печали, страха и изумления. Обуреваемая неудовлетворенной страстью, она зачала, а так как Вожделенный, супруг ее, был непричастен к этому зачатию, то оно оказалось неестественным. Отсюда и плодом от него было нечто несовершенное по существу. Это порождение Софии — Ахамот, похоть Премудрости, как чуждое Плероме, было низвергнуто из нее в небытие Кеномы.

Чтобы в среде Плеромы опять не возникло беспорядка, подобного тому, что был внесен туда Софией, Нус и Алифия родили шестнадцатую пару эонов — Христа и Святого Духа. Они были созданы специально для того, чтобы научить другие зоны уважать границы своей природы и не стремиться познать Непознаваемое. Христос открыл низшим зонам, что Вифос непостижим для них и что счастье бытия заключается не в дерзком попрании установленных законов, а в удовлетворении той мерою света, которая назначена для каждого. В то же время Святой Дух воздвиг между зонами блаженное равенство. Умиротворенная Христом Плерома пожелала преподнести дар Вифосу. С этой целью каждый зон произвел из себя то, что было в нем наилучшего. Результатом их совокупных усилий стал «совершеннейший плод», «совершеннейшая краса и звезда» — 34-й зон Иисус, который явился в сонме окружающих его ангелов. Он — полнота всяческого, высшее и самое лучшее из того, что было создано В Нем конкретно осуществился вечный идеал Плеромы, в ее восстановленной упорядоченной гармонии. Иисус имеет лишь один изъян — Он не может быть без Своего женского дополнения, а Его пара, предназначенная Ему от века невеста Ахамот, оказалась, как уже говорилось, за пределами Плеромы. Чтобы вернуть ее обратно, Иисус должен дать ей то совершенство, которое имеют другие зоны. Вследствие этого процесс творения, который должен был бы окончиться с появлением Иисуса, получает продолжение. Плерома, утвердившись сама в себе, должна теперь заполнить Ке-ному, чтобы сделать ее завершением себя.

Исторгнутое из Плеромы бесформенное детище Софии — Ахамот — томится в Кеноме, где она пребывает во тьме кромешной и небытии. Она безобразна и безвидна, она, по сути дела, не существует. Преобразование Ахамот начинается с того, что Христос вкладывает в нее в качестве бессознательной идеи некоторый внутренний образ Плеромы, чтобы изгнанница могла чувствовать скорбь разлуки, а вместе с тем имела бы и светлое предощущение вечной жизни. Вследствие этого Ахамот приходит в сознание своего собственного несовершенства и испытывает ряд страстей печаль, страх, отчаяние, неведение. Затем к ней является Иисус и отделяет от нее гнетущие ее страсти. Под влиянием этого второго воздействия рождаются неодушевленная (материальная) и одушевленная (психическая) субстанции. Первая образуется из страстей Ахамот, вторая — от ее обращения к более совершенному состоянию после удаления страстей. Из страхов Ахамот возникают демоны и их царь Космократ (Сатана) — носитель злого начала в мире. Одновременно из ее лучшей, одушевленной части (то есть той, которая устремлена к Плероме) является другое божество — Демиург. Бессознательно внушаемый и направляемый Ахамот, он облекает в форму душевное (психическое) и материальное бытие и таким образом создает видимый мир. Но это не все. Облагороженная Иисусом и освободившаяся от чувственности Ахамот становится способной к зачатию.

Один взгляд на ангелов, окружающих Спасителя, уже оплодотворяет ее, и она зачинает третью, высшую, субстанцию — духовную.

В результате всех этих актов творелия, по заполнении Кеномы, образуются три области Плерома, где пребывают зоны, Огдоада, где находится Ахамот, и Гебдомада — место материального и психического мира. Им соответствуют три державных начала Вифос, Ахамот и Демиург. Каждый последующий из этих мироустроителей значительно уступает в совершенстве предыдущему. О несовершенстве Ахамот и ее бесконечной удаленности от Вифоса уже говорилось выше. Демиург оказывается еще более отдаленным от Него, так как не имеет того знания о Плероме, которым хотя бы отчасти обладает Ахамот. Поэтому и мир, созданный им и лишенный этого знания, вечно стремится, сам не зная куда. Находясь в неведение относительно всего того, что выше него, Демиург считает себя единственным творцом и владыкой Вселенной.

Это он возвестил через пророков. «Я Бог, и нет другого бога, кроме Меня».

Венцом миротворения, по Валентину, становится создание человека, которого Демиург творит из душевной (психической) субстанции при незримом участии Ахамот по образу зона Антропоса. Это самое совершенное создание Демиурга, в известном смысле, даже превышающее его возможности, так как Ахамот без его ведома насаждает в человеке искру духовной природы. Валентин писал, что Демиург и его ангелы чрезвычайно изумились, заметив в своем произведении нечто высшее, чем они сами. Демиург вследствие этого стал завидовать человеку — подчинил его строгому и стеснительному запрету, а когда человек нарушил его, отведав от запретного плода, низверг из рая на землю и облек его душевное тело в «кожаную одежду», то есть плотскую темницу, подвергнув человека узам материи (так объяснял Валентин известный стих Библии. «И сделал Господь Бог Адаму и жене его одежды кожаные и одел их»). Все это, однако, случилось по помышлению Вифоса, по намерению которого духовный элемент, войдя в мир вещественный, должен был сделаться средством его разрушения.

Первый человек Адам имел тройственную природу: материальную, психическую и духовную. Но эти начала не реализуются в равной степени всеми его потомками. В одних реализуется по преимуществу только материальное начало — это люди плотские (гилики), всецело отдающиеся чувственности и роковым образом предопределенные ко злу и гибели. В других — среднее психическое начало — это люди душевные (психики), способные ко злу и к добру по собственному выбору (под ними Валентин прежде всего подразумевал любимцев Демиурга иудеев) В случае предпочтения психиками добра, они спасаются верой и делами, но никогда не смогут достичь высшего совершенства и блаженства, предназначенных для людей третьего разряда, по существу духовных (пневматиков). Пневматики, эти «чада премудрости», не нуждаются ни в вере (ибо обладают совершенным знанием), ни в делах, ибо они спасаются не своими действиями, а тем духовным семенем, которое вложено в них от природы. Их высших стремлений Демиург не может понять, однако относится к ним с уважением и часто избирает из их среды своих пророков. Весь мировой процесс, по Валентину, состоит в том, чтобы это малое духовное семя раскрылось, развилось и воспиталось через познание душевных и чувственных вещей. Целью пришествия на землю Спасителя было собрать всех имеющих в себе «семя жены» (то есть Ахамот) и из бессознательных пневматиков превратить их в сознательных гностиков, открыв им истину о Небесном Отце, о Плероме и об их собственном происхождении Он явился также и к «душевным людям», чтобы пробудить их к истинной вере и праведным делам.

О природе Иисуса Христа Валентин говорил, что в нем вовсе не было материального начала (ибо материя не воспринимает спасения), и тело Его было особенное, кажущееся, имевшее только видимость материи. Этот психический Мессия был созданием Демиурга, который предназначал его для просвещения иудеев и облек невещественным телом, способным совершать человеческие действия, но свободным от человеческих чувств. К этим элементам уже без ведома Демиурга была присоединена духовная душа из высшего мира. Евангельский Иисус Христос действительно был рожден от Девы Марии, но ничего не заимствовал от ее материального существа, а только прошел через нее «как вода через трубу». Во время его крещения на Спасителя сошел эон запредельного Иисуса с целью исполнить то возвышенное назначение, которого не понимал Демиург: открыть людям вечное ведение и проявить для них тайны Плеромы. Высшее происхождение Иисуса, по мнению Валентина, подтверждается явным противоречием между Ветхим и Новым Заветами. Ибо Иисус пришел не подтвердить, а во многом поправить те законы, которые были даны Демиургом. Так, например, Он совершенно отверг ветхозаветные заповеди возмездия и многие обрядовые заповеди, мелочного исполнения которых требовал Демиург, но которые не существенны для Первоотца-Вифоса Впрочем, далеко не все проповеди Иисуса вошли в канонические евангелия. Самую важную часть Откровения он проповедовал тайно и только избранным (пневматикам). По сообщению этой совершенной мудрости, миссия горнего Иисуса была выполнена, и Он вознесся обратно в Плерому, забрав с собой духовную составляющую Спасителя. Это случилось в тот момент, когда Тот предстал перед Пилатом. На кресте после этого оказалось только психическое, бесстрастное тело, сотворенное Демиургом. Никакого искупительного значения Его Распятие не имело.

Далее Валентин учил, что, когда все гностики познают себя и разовьют свое духовное семя, наступит конец мира Ахамот, преобразившись наконец в небесного зона, получит место в Плероме и сделается супругой Иисуса-Спасителя, вместе с ней войдут туда духи пневматиков (гностиков) — они сочетаются браком с ангелами и образуют сонм вокруг Спасителя, Демиург и душевные праведники (психики) утвердятся навеки в своем царстве Небытия, или в «среднем месте», а материальный мир, с плотскими людьми и с князем мира сего — Сатаной — сгорит и обратится в ничто Таким образом, Кенома, заполненная сначала несовершенно, а именно творениями Ахамот без знания о Плероме, в дальнейшем, просвещенная этим знанием от Иисуса, примкнет к самой Плероме и даже явится ее ликующим завершением Тут-то и осуществится заветное желание Первоотца-Вифоса быть познанным со стороны творимого им инобытия (то есть Кеномы, которая оказывается представлена в Плероме душами пневматиков).

Такова вкратце была религиозно-философская система Валентина. Глубокомысленная, блистающая поэтической фантазией, она нашла многих последователей и произвела большое впечатление на современников Известно, что секта валентиниан в течение многих лет оставалась самой влиятельной и распространенной из всех гностических сект. Она существовала вплоть до VI в., и имела в некоторых городах свои особенные храмы. Главными священными книгами валентиниан считались евангелия (в числе которых, кроме четырех канонических, почитались и некоторые другие — прежде всего «Евангелие Истины», написанное, видимо, самим Валентином). Деяния апостолов и Апокалипсис ими не рассматривались. Что касается книг Ветхого Завета, то к ним валентиниане (как и все гностики) относились очень критично и отвергали в них все то, что не находило подтверждение в Новом Завете.

Савелий Птолемаидский



В последние десятилетия II столетия получили распространение еретические учения, вызванные к жизни трудным богословским вопросом: как примирить недвусмысленные и неоднократные указания Ветхого Завета на то, что Бог един, со столь же недвусмысленными свидетельствами Нового Завета о Троице (то есть с учением о Боге Отце, Боге Сыне и Боге Духе Святом)? Сложность проблемы заключалась в том, что само Священное Писание не давало прямых ответов на этот вопрос. В апостольских писаниях Иисус Христос мыслился как вочеловечившийся Бог, но суть этого Боговоплощения подробно ими не разбиралась. Касаясь вопроса о Его домирном бытии (то есть, чем же был Сын до того, как вочеловечился в конкретную личность — Иисуса Христа), в апостольские времена говорили, что Он пребывал в Боге от вечности (изначально, всегда) и сошел от Бога для сотворения мира. Подробнее этот вопрос не разбирался. Оно и понятно: первые верующие были по большей части люди простые, без философского и богословского образования. Ранние опыты богословской науки у христиан могли появиться лишь тогда, когда в церковь вступили лица философски образованные.

Отправной точкой христианского богословия стало знаменитое начало Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово (Логос), и Слово (Логос) было у Бога, и Слово (Логос) было Бог. Оно было вначале у Бога. Все через Него начало быть, что начало быть». Первые христианские писатели, отталкиваясь от этих строк, стали развивать учение о Христе как о воплощенном Логосе. Этот греческий термин, вообще говоря, имеет более широкое содержание, чем русское «Слово», каким обычно переводится. «Логосу» в греческом языке соответствует также понятие «Разум».

Однако в богословие он пришел не из обиходного языка, а из древнегреческой философской лексики, причем философы также давали ему несколько значений. Для них Логосом прежде всего был идеальный божественный мир — совокупность идей (или первообразов), которые осуществляются в материальном мире. Вместе с тем Логос — это отражение Божественного в материальном. Говоря о Логосе, давали понять, что это Бог не Сам в Себе, а в действии, в осуществлении творения. Христиане, восприняв этот языческий по существу термин, отождествили с Логосом (Словом) второе лицо Троицы — Бога Сына. С одной стороны, это позволяло многим язычникам, глубоко впитавшим идеи греческой философии, уразуметь христианское учение. Когда Бога Сына называли Логосом, для них сразу становилось понятным, что Сын — это посредник между Абсолютным Богом (Богом Отцом), пребывающим в Себе, и материальным миром.

Но, с другой стороны, это порождало много новых трудноразрешимых вопросов.

Прежде всего, в такой интерпретации Бог Сын (или Слово-Логос) неизбежно воспринимался как божество низшее, сотворенное, подчиненное Богу Отцу, а во-вторых, возникали сомнения в его изначальности и со-вечности Отцу. Поскольку Логос есть как бы изреченное Слово, Которым Бог Отец творит мир, то его рождение следовало считать скорее предмирным, а не извечным. Те же, кто не поддавались этим сомнениям и считали Бога Сына по существу равным во всем Богу Отцу, неизбежно приходили к другой проблеме: выходило, что Бог не един, а изначально множественен, а это подрывало самые основы монотеизма, провозглашенного Ветхим Заветом и принятого Новым.

Одной из ранних попыток преодолеть все эти затруднения и примирить Троичность с Единством стало учение монархиан. Его основоположником считается некий Праксей, прибывший в Рим в 70-х гг. II в. О его собственном вероучении мы имеем лишь отрывочные сведения, причем исходящие от его противников. Пишут, что весь Ветхий Завет для Праксея сводился будто бы к единственной фразе: «Я Бог и нет другого, кроме Меня», а Новый Завет — к словам Иисуса, вроде: «Я во Отце и Отец во Мне» или «Я и Отец одно». Исходя из этого, Праксей считал, что «Сын» есть лишь название человеческой, небожественной стороны во Христе, а по сути Своей Христос есть Сам Отец, который из невидимого сделался видимым. То есть Сам Отец страдал на кресте и умер, но не по божеству, а по человечеству. Последователи Праксея — монархиане — рассуждали так: если Христос был Богом, надо, во избежании двоебожия, отождествить Его с Отцом — «Христос был Богом и пострадал за нас, Сам будучи Отцом. Иного говорить не можем».

Эти идеи были развиты в начале III в. в стройное вероучение Савелием Птолемаидским. Он происходил из Птолемаиды Ливийской и был пресвитером в Пентаполисе. В Риме Савелий появился около 200 г. Будучи очень ученым и известным человеком, он имел большое влияние на римского епископа Зеферина (занимал кафедру в 199–216 гг.) и его преемника Каллиста (был папой в 217–222 гг.). Последний, впрочем, должен был отлучить Савелия от церкви по требованию большого числа клириков. О дальнейшей судьбе ересиарха ничего не известно.

Как и для всех монархиан, для Савелия высшей идеей была идея единого Бога, которого он называл «Монадой», или «Сыно-Отцом». Эта Монада есть непостижимое, чуждое всякого различия единство; есть Бог в Самом Себе, находящийся вне всякого отношения к миру в состоянии совершенного покоя или молчания. Монаду можно представить как неуловимую, хотя и все заключающую в Себе, математическую точку.

Миротворение начинается с того, что в силу внутренней потребности саморазвития Монада расширяется, Молчащий Бог становится глаголющим; Сыно-отец открывается миру как Логос (Слово). Однако Логос еще не Сын и не Отец, а единая сущность, проявляющаяся в трех «наименованиях», «лицах» или «личинах»: в Отце, Сыне и Духе. Если в процессе творения мира все они выступают как Единое, то по отношению к человеку Отец, Сын и Дух уже не сливаются в одно. Отец, известный по Ветхому Завету, дал синайское законодательство. Это было первое откровение или слово Логоса. С Нового Завета начинается второй диалог: Логос принимает личину Сына; Его проповедь, Воплощение и Искупление были главными проявлениями второго откровения. После этого, с сошествия на апостолов Святого Духа, начинается третий диалог. Но Дух пребывает среди людей не вечно — Он тоже со временем возвратится в Логос, а Сам Логос возвратится в Монаду, сожмется в Нее как в точку, потонет в Ней или будет впитан Ею, как золото впитывает упавший на него солнечный луч. Мир кончится. Кончится и Богооткровение — Речь Бога снова станет Его Молчанием; и кто знает: раздастся ли еще голос Монады?

Ересь Савелия особенно широко распространилась в Ливии и имела такое большое влияние, что в середине III в. Сын Божий здесь вообще не проповедовался. Церковь была вынуждена бороться с савелианством всеми доступными ей средствами. В 261 г. это вероучение было осуждено как еретическое на Александрийском соборе, а в 262 г. — на Римском. Однако немногочисленная секта савелиан продолжала существовать вплоть до V в.

Ориген



Ориген — один из величайших богословов своего времени — большую часть жизни провел в Египте. Когда и как христианство проникло в эту страну, теперь неизвестно. В Новом Завете Египет ни разу не упоминается. Правда, историк IV в. — Евсевий Памфил, епископ кесарийский, сообщает, что в Египте проповедовал евангелист Марк, и именно он основал церковь в Александрии. Однако и у Евсевия нет никаких известий об истории этой церкви в следующие полтора века. Только в конце II в. Александрия постепенно обретает известность в империи как один из важных центров христианства. Это произошло главным образом благодаря существовавшему здесь знаменитому училищу для оглашенных. Когда оно возникло, мы не знаем. Первые наставники его также — неизвестны. Сначала училище было, по-видимому, обыкновенной школой при епископской кафедре и служило для первоначального наставления или оглашения в вере обращавшихся в христианство. Потом, при Клименте Александрийском, училище резко повысило свой статус и превратилось в своего рода христианскую академию.

Около 202 г. ее возглавил Ориген.

Как богослов, философ, проповедник и знаток Священного Писания Ориген имел огромное влияние на несколько поколений христианских мыслителей. Жизнь его, вся без остатка отданная служению Богу, была богата внешними и внутренними событиями. Не даром Евсевий Кесарийский говорит: «Многое пришлось бы рассказывать тому, кто взялся бы на досуге описать жизнь этого человека». Родился Ориген в 185 г. в семье александрийского христианина Леонида. Изучением Священного Писания он занимался с детства. Ежедневно, прежде чем мальчик брался за обычные школьные предметы, отец заставлял его что-нибудь заучивать и рассказывать из Ветхого или Нового Завета. «Мальчик занимался этим охотно, с большим усердием, — пишет Евсевий, — но ему мало было простого, легкого чтения; уже с того времени искал он большего и делал выводы более глубокие». Образование продолжалось в огласительном училище под руководством Климента. Там Ориген познакомился с Александром — будущим епископом иерусалимским.

Спокойное течение жизни Александрии было нарушено в 202 г. императором Септимием Севером, который подверг здесь христиан жестоким гонениям. «В разгоравшемся пожаре преследований, — пишет Евсевий, — на очень многих возложены были мученические венцы, и такая жажда мученичества охватила душу совсем юного Оригена, что он радостно спешил навстречу опасностям, с готовностью устремляясь на состязание. Он бывал уже на краю смерти, и только небесный Божий промысел, ради пользы многих, голосом матери укрощал его рвение. — Сначала она умоляла его пожалеть мать, так его любящую, но юноша, узнав, что отец его взят и сидит в тюрьме, всем существом своим тянулся к мученичеству. Видя это, она спрятала всю его одежду; пришлось сидеть дома. Ничего другого не оставалось делать — а при всей своей, не по возрасту, горячности он не мог сидеть спокойно». Эта мягко порицаемая Евсевием горячность выразилась в том, что Ориген отправил в темницу к отцу письмо, в котором горячо уговаривал его идти на мученичество. «Держись, — писал он, — и не передумай ради нас!» Леонид в самом деле проявил твердость, не отрекся от христианской веры и был обезглавлен гонителями в 202 или 203 г.

После мученической кончины отца Ориген на 17-м году жизни остался сиротой с матерью и шестью маленькими братьями. Отцовское имущество было отобрано в казну; ему и всей семье не на что было жить. Но вскоре он нашел приют у очень известной и очень богатой женщины. Она приняла его к себе как сына и всячески опекала.

Ориген целиком отдался изучению эллинских наук. В короткое время подготовив себя к обязанностям грамматика, он вскоре после смерти отца занялся преподаванием и щедро обеспечил себя всем необходимым. Из-за гонений в Александрии в это время не оказалось никого, кто мог бы выполнять обязанности огласителя (на плечи этого лица ложилась подготовка обращенных язычников к крещению). Несмотря на то что Оригену тогда было всего 18 лет, александрийский епископ Димитрий поставил его во главе училища для оглашаемых. Уже ближайшие события показали, что он не ошибся в своем выборе. Ориген с таким усердием исполнял свои обязанности, что вскоре прославился среди христиан своим участием ко всем мученикам. Евсевий пишет, что он не только бывал у них в тюрьме и расставался с ними до последнего приговора, но и сопровождал ведомых на смерть, с великой смелостью идя навстречу опасности.

Проводя весь день со своими учениками, он большую часть ночи посвящал изучению Священного Писания. Все, что питает юношеские страсти, он решительно удалял от себя — не знал никаких излишеств и удовольствий. Евсевий сообщает, что Ориген в повседневной жизни буквально следовал евангельским правилам о бедности. Так, у него был только один плащ, слишком тонкий, чтобы защищать от зимнего холода, ходил он босяком и довольствовался только той пищей, какая была безусловно необходима, всю жизнь воздерживаясь от мяса и вина, большую часть ночи проводил в ученых занятиях и спал только на голом полу.

Тех своих учеников, в которых Ориген замечал дарование, он учил не только богословию, но старался привить им любовь к философским дисциплинам преподавал им арифметику, геометрию, знакомил с философскими теориями. Слава его как учителя была очень велика. Привлеченные ею, огласительную школу посещали иудеи, язычники и гностики, многие из них под влиянием Оригена приняли евангельскую веру.

Тогда же он решился на неслыханный шаг, доставивший ему в дальнейшем много неприятностей. Евсевий пишет «Ориген, занятый делом оглашения в Александрии, совершил поступок, свидетельствующий о душе юной, незрелой и в то же время глубоко верующей и стремящейся к самообузданию. Поняв евангельские слова «Есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для Царствия Небесного» в их буквальном смысле, думая и выполнить спасительный совет, и прекратить грязную клевету язычников (ему, юноше, приходилось беседовать о вопросах божественных не только с мужчинами, но и с женщинами), он и поторопился на деле осуществить спасительные слова, полагая, что большинство его учеников ничего не узнает.

Скрыть, однако, такое дело оказалось невозможным Димитрий, предстоятель Александрийской церкви, изумился отваге Оригена, похвалил за усердие к вере и ее искренность, посоветовал не падать духом и отныне еще больше прилежать к делу оглашения». «Но вскоре, — продолжает Евсевий, — видя, что Ориген благоденствует, что он везде известен и всюду прославляем, он поддался человеческой слабости, постарался всем епископам описать его поступок как чистое безумство». Поводом для недовольства Димитрия послужило следующее событие. В 228 г по пути в Грецию Ориген остановился в Иудее у своих друзей — Феоктиста Кесарийского и Александра Иерусалимского. Те уговорили его принять священство и рукоположили в пресвитеры. Это стало причиной сильных пререканий. Димитрий Александрийский, оспаривая законность рукоположения, писал епископам всего христианского мира, что Ориген не может быть пресвитером из-за своего скопства. Когда Ориген вернулся в Александрию, на него началось подлинное гонение. По требованию Димитрия в 230 или 231 г состоялся специальный собор египетских епископов, который постановил, что Ориген должен быть извержен из пресвитерского сана и отлучен от церкви. По существовавшим тогда церковным правилам решения одной епархии обыкновенно принимались остальными без рассмотрения сущности дела. И, таким образом, приговор против Оригена был утвержден в Риме и других областях империи, хотя оставался без внимания в тех странах, которые особенно чувствовали на себе его личное влияние — в Палестине, Финикии, Аравии и Греции.

Оставив после тридцати лет преподавания Александрийское училище, Ориген был вынужден переселиться в Кесарию. Сюда же вскоре переехали многие его ученики.

Начался последний, самый знаменитый период жизни Оригена. Слава его в это время гремела по всему Востоку. К нему часто обращались за разъяснениями сложных богословских вопросов, для опровержения ересей и для вразумления епископов, уклонившихся от традиционного учения. Его знания, диалектика, красноречие были непоколебимы. Ко всему этому присоединялись его природное обаяние и авторитет выдающегося аскетизма. Слава Оригена стала всемирной, его творения были распространены по всему Востоку до самого Рима. Тем больше должны были злобствовать против него язычники. В 250 г, когда очередное гонение на христиан начал император Деций, Оригена заключили в тюрьму и подвергли жестоким истязаниям. По свидетельству Евсевия, он перенес тогда «оковы, телесные муки, истязание железом, тюремное подземелье, многодневное сидение с растянутыми до четвертой дыры ногами, угрозу сожжения.

Все это Ориген мужественно пережил, не отрекся от христианства и получил свободу по приговору суда. Однако, оправиться от тяжелых мучений он уже не смог и скончался в 254 г, немного не дожив до семидесяти лет.

Таковы обстоятельства жизни Оригена. Его литературная деятельность была большей частью посвящена изучению Библии. Полный перечень его работ (вместе с письмами) включал шесть тысяч названий. Из огромного числа оригеновских богословских трактатов до наших дней дошли всего два (правда, самых известных) «О началах» (230) и «Против Цельса» (249). Им он обязан своей посмертной славой. Современники более отмечали Оригена как переводчика и комментатора Священного Писания. Похоже, что и сам он считал эту часть своего наследия самой важной. Евсевий пишет «Старательно исследовать Слово Божие было для Оригена столь важно, что он даже изучил еврейский язык, приобрел у евреев в собственность подлинники священных книг, написанные еврейским шрифтом, а затем постарался собрать и сличить между собой все имевшиеся тогда хождение переводы Писания на греческий». Ветхий Завет был известен христианам в основном по переводу 70-ти толковников, осуществленном во II в до Р.X. для Александрийской библиотеки. Согласно преданию, каждый из 70-ти переводчиков работал независимо от других, однако их переводы, по Божьему промыслу, почти буквально совпали друг с другом. Ориген присовокупил к переводу толковников несколько других редких переводов, которые ему удалось найти.

Результатом его многолетних изысканий стало первое в истории критическое издание текста Священного Писания, — так называемых Гекзапл. Они представляли из себя свитки, разделенные на шесть колонок в первой находился еврейский текст, написанный еврейским шрифтом, во второй — еврейский текст, написанный греческим шрифтом, в третьей — перевод 70 толковников, в четвертой — перевод грека Агилы, принявшего иудейство, в пятой — перевод самарянина Симмаха, принявшего христианство, в шестой — перевод Феодотиона. Работа над Гекзаплами заняла 28 лет и была закончена Оригеном незадолго до смерти. К сожалению, это уникальное издание оказалось утеряно уже в раннем средневековье, хотя и не пропало безвозвратно — в начале V в его широко использовал в своем переводе Священного Писания Блаженный Иероним. Точно так же не дошел до наших дней подробный многотомный комментарий, сделанный Оригеном ко всем книгам Библии.

Однако и в таком сильно урезанном виде наследие Оригена чрезвычайно интересно. Он был первым из христианских мыслителей, создавшим законченную теологическую систему. И до него несколько раз предпринимались попытки философским языком изъяснить отдельные положения христианского учения, но они носили лишь частный характер. Оригену впервые удалось осуществить полный синтез библейского предания с древнегреческой философией и тем положить прочную основу христианскому богословию. Описывая в кратких словах его теологическую систему (по его трактату «О началах»), надо отметить, что основой ее послужило Священное Писание. Ориген говорил, что христианская истина во всей ее полноте изложена именно там, но в элементарной форме. Между тем она имеет в себе и более глубокий, сокровенный смысл. Его он и постарался разъяснить. Прежде всего ему необходимо было дать определение Бога, Который, по его учению, прост, неизменен и благ. Он также бестелесен и представляет Собой неизменную, простую и умную природу, или Ум.

Однако Бог опоясывает, объемлет, содержит и пронизывает все созданное Им, находясь всегда и везде, не становясь при этом протяженным или делимым. Так как Бог превышает пространство и время, Ориген писал. «Для Него всегда «сегодня» ибо нет у Него «вчера»; я же думаю, что нет и «завтра»; но все сопряженное, так сказать, Его безначальной и вечной жизни время есть для Него сегодняшний день».

Но Бог не беспределен. Ориген говорит: «Надлежит думать, что Мощь Божия ограничена… Если бы Мощь Божия была беспредельною, она по необходимости не мыслила бы Себя Самое, ибо беспредельное по природе Своей необъятно».

Главное свойство Бога — благо, то есть Он есть сама Благость, а Благость не может быть скупой и праздной — не может находиться в Самой Себе и не источаться вовне. Поэтому, в силу Своей благости, Бог открывается и входит в общение с тем, что находится вне Его; в силу же Своей неизменности Он делает это вечно. Но так как немыслимо допустить непосредственные отношения Божественного бытия, простого по существу и неизменного, со случайным и множественным по своей сути миром, то Бог сначала должен Сам стать в такое положение, чтобы подобные отношения были возможны. Отсюда происхождение Логоса (Слова или Разума) — отдельного Лица Бога, Божества производного, которое находится между сотворенным и несотворенным и заключает, в Себе первообраз всего конечного и множественного.

Это был знаменательный момент в постижении природы Бога Отца и Бога Сына, единства и различия между Ними. Ориген высказал здесь очень важные соображения, ставшие потом краеугольным камнем всего христианского богословия. Он считал, что «мощь», присущая Богу Отцу, — есть как бы внутренняя, вовне не обнаруживаемая энергия. Бог Отец есть полнота всего, абсолютная, единая способность всяческого существования. Но для того, что бы эта способность стала творческой силой, от этой «мощи», от этой внутренней энергии должно проявляться вовне нечто иное. Это иное — Бог Сын, Который есть действительность или осуществленность скрытой «мощи» Бога Отца. Он иное, чем Отец, хотя и одно с Ним. Сын существует подобно тому, как свет от огня существует вне огня, будучи производным от источника и в то же время как нечто самостоятельное. Однако, называя Отца источником Сына, не следует понимать это так, что Он передал Сыну какую-то часть Своей сущности. Нет — сущность Отца неделима и неизменяема. Что касается природы Сына, то Он «сущностью превосходит все созданное» и не сотворен Отцом из несущего, то есть Его нельзя мыслить вне сущности Отца. Сын совечен Отцу, ибо Отец рождает Сына не во времени и не так, словно Сына когда-либо не было. Они неотделимы друг от друга и едины. В этом единстве как раз и заключается вся суть вечной Божественной жизни, в которой благой Бог Отец, имея и содержа в Себе начала всего, реализует Себя через рождение Сына (Логоса), творя одновременно и совечный Себе мир. Развиваемая Оригеном система вполне обходилась без третьего Лица Троицы — Св. Духа. Поэтому учение о Нем осталось в его богословии совершенно неразработанным.

Мир поначалу был чисто духовный, и все созданные Богом существа были духовные.

Но, обладая полной свободой воли, которую Бог, в силу Своей, благости, не мог не дать им, некоторые духи не замедлили злоупотребить ею — стали удаляться от Божественного огня (о том, что Бог есть огонь, говорится во многих местах Писания) и поэтому стали охладевать. Холод стал сжимать и уплотнять дух в душу; она же уплотнилась в тело. Так и возникли разные тела: душевные ангельские, человеческие, животные и бесовские. То есть материализация прежде духовного бытия есть его свободное самоизменение. И является она следствием отступления от блага, ведь отступать от блага — значит становиться причастным злу. Зло, по определению Оригена, — это лишенность блага. Оно не есть нечто самостоятельное, изначально возникшее (так как все созданное Богом, по определению, есть благо). Однако зло постепенно обретает некое объективное значение: растет и распространяется в мире как «неведение о Боге».

С самого начала Бог сотворил полное число духов. До конца света прибавления к нему уже не делается, но те же самые духи продолжают являться в бесконечном разнообразии форм. Все они сначала были совершенны и одарены свободой воли. Но потом, в силу своего удаления от Бога, пали в большей или меньшей степени, сделавшись ангелами, людьми, животными или демонами. Может возникнуть вопрос, как же тогда быть с известным библейским сюжетом об адамовом яблоке и изгнании из рая? Ориген считал его аллегорией. Он, впрочем, допускал, что Адам был первым из согрешивших духов, воплощенный в тело. Однако было множество других духов, которые вместе с ним (и независимо от него) по тем или иным причинам впали в грех и материализовались. Рождение в том или ином образе является возмездием или наградой за грехи и добродетельные поступки прошлых рождений. Творя в жизни зло, любое существо тем самым удаляется от Бога и в последующем рождении в буквальном смысле оказывается среди тех, кто сам, в своей гордости, отверг Бога. (Так, ангел может родиться человеком, а человек — животным или демоном.) Если же существо творит добро, то последующая цепь перерождений вновь приближает его к Богу. Все определяется только свободой воли. Ни один из духов не имеет роковой предназначенности ко злу или к добру. Поэтому любой ангел может стать за свои грехи человеком и демоном, а любой демон (и даже Сатана) — ангелом и духом. Бог в Своей благости не отвергает от Себя никого, но и не удерживает никого насильно. Ориген писал «Сами бесы и правители мрака… если захотят обратиться к лучшему, сделаются людьми и так возвратятся к древнему своему началу. Однако, так, что они через многие мучения и казни, каковые будут выносить много или мало времени, наученные в телах людских, снова придут к стезям ангельским. Из всех разумных тварей могут сделаться всякие, не единожды и внезапно, но часто; и мы ангелами будем, а, если будем поступать небрежнее, то и бесами».

Человек состоит из тела и души, которая, в свою очередь, делится на душу «низшую», или собственно душу, и душу «высшую», или дух. Душа размножается вместе с телом, не может существовать без него и находиться в крови, а дух дается человеку с небес при рождении. Дух бессмертен и по своему Богопричастию «некоторым образом родственен Богу». После смерти человека он либо уходит в райский ангельский мир, либо испытывает муки вместе с другими Демонами. Муки каждого существа справедливы, потому что искупают вину прежних рождений и потому что не налагаются извне. Сам грешник как бы «возжигает для себя пламя своего огня», а материей для него служат его грехи.

Какова же в системе Оригена роль воплощенного Логоса — роль Христа? Она очень важна. Дело в том, что Бог не остается безучастным зрителем извечного круговращения существ. Бог Сын не хочет и не может испивать вино небесной радости без нас, без всех, впавших из-за своих ошибок в грех. Его радость не полна, если есть еще грешники и страждущие, если мертвые еще не стали живыми. Поэтому Он никогда не оставляет попыток направить человечество к добру и постоянно посылает в помощь людям избранные души, которые облекаются плотью; это — пророки. Так как эти посредники оказываются недостаточными, Логос в конце концов приходит Сам — соединившись с телом, Он является людям в виде Христа. По словам Оригена, Логос, правитель и устроитель мира, «в последние времена, когда всему миру угрожала окончательная гибель, истощил Себя Самого и… соделался послушным до смерти».

Чудо Боговоплощения требует объяснений. Божественная природа, считал Ориген, не могла быть примешана к телу без посредника. Телесной могла стать лишь душа, способная воспринять Бога. Поэтому сотворивший все Логос избрал из всех душ одну, которая «от начала творения неотделимо и неотлучно приникала к Нему…» — душу Иисуса. Эта «весьма чистая и ясная» душа соединилась с Логосом. В ней и через нее «Божия Сила… погрузилась в человеческую природу, так что произошло единение двух природ, Божеской и человеческой». Таким образом, Бог Сын не только воплотился, но и вочеловечился, принял не только человеческое тело, но и разумную человеческую душу. Поскольку Христос пришел спасти человека вместе с его душой и волей, Он и должен был воспринять в единстве с Собой всю человеческую природу. Цель Воплощения была двоякой — во-первых, это было откровение Божества человечеству: Своими проповедями, Своим примером, самой силой Своей личности Христос указал заблудшему человечеству путь к спасению. Но вместе с тем Боговоплощение стало искуплением падшего человека. Поэтому оно и завершилось смертью на кресте. «Но кому же дал Христос в искупление Свою душу?» — спрашивает Ориген. И отвечает: «Конечно, не Богу, но только лукавому… Ведь он держал нас, пока не получил за нас плату — душу Иисуса. Но он ошибся в своих расчетах: и получив, не мог овладеть ею и удержать ее». И таким образом, дьявол, владевший всеми душами людей, лишился всего своего царства. Над людьми же после их грехопадения он царствовал по справедливости.

Из сказанного видно, что в чем-то воззрения Оригена были близки к позднейшим догматам ортодоксального христианства (в чем-то они даже послужили для них основой), но зато в другом Ориген достаточно далеко отходил от традиционного учения (что и послужило в VI в. причиной осуждения воззрений Оригена как еретических). Так, Ориген имел совершенно нехристианский взгляд на проблему конца света и доказывал, что в подлинном, абсолютном смысле конца света нет и не может быть. Он писал: «Говорить, будто природа Божия праздна и недвижна, вместе — и нечестиво, и нелепо, равно и думать, будто Благость когда-либо не благоденствует и Всемогущество не проявляет могущества». В этом случае Бог изменялся бы, переходя из одного состояния в другое. А Он неизменен, ибо бесконечен, един и прост. Значит, и созданная Богом Вселенная вечна. Ориген не отрицал, что существование каждого отдельного мира завершается частным судом, после которого мир сгорает в очистительном огне. Наш мир тоже когда-нибудь распадется и погибнет, и материя его обратиться в ничто, но составляющие его духовные существа бессмертны и свободны. А потому через некоторое время они вновь отпадут от Бога, тогда будут для них созданы новые тела; то есть возникнет новый мир. Так до возникновения нашего мира существовало бесчисленное количество миров, и после его уничтожения будут существовать другие миры. Они не вполне подобны друг другу, различны по достоинству и качеству. Только в конце времен, когда все духи добровольно подчинятся Богу, все материальное сделается излишним и возвратится в небытие. Тогда наступит великое мгновение — восстановление всего в единстве с Богом.

После смерти Оригена многие его взгляды подверглись критике и были осуждены. И тем не менее они имели огромное значение для развития христианского богословия.

Ориген положил начало самим его методам, впервые коснулся его основных проблем, во многом дал верные решения или — даже своими ошибками — наметил пути будущих решений.

Арий



Имя Ария открывает собой чреду великих христианских ересиархов IV–VIII вв. Он был одним их тех вечно проклинаемых врагов Вселенской церкви, которым она обязана многолетними расколами, нескончаемыми смутами и одновременно высочайшим взлетом богословской мысли — своей святоотеческой литературой; одним из тех побежденных, но не признавших своего поражения врагов православия, в борьбе с которыми только и могла сформироваться христианская догматика.

О жизни Ария (как и многих других еретиков) мы знаем сравнительно мало. Будучи по происхождению ливийцем, он учился в Антиохии, у главы тамошней богословской школы Лукиана Самосатского. Позже Арий перебрался в Александрию, где после 310 г. сделался пресвитером. Он считался человеком строгой жизни и аскетом, причем внешность его была под стать репутации — Арий был высок ростом, очень худ, имел изможденный вид и печальное выражение лица. (Однако, добавляют его враги, обладал голосом вкрадчивым и мягким.) Год рождения Ария не известен, но к тому моменту, когда о нем узнали за пределами Александрии, он был уже далеко не молод. В 312 г. он являлся одним из кандидатов в александрийские епископы, но был избран не он, а его будущий оппонент Александр. Впоследствии ни тот ни другой никогда не вспоминали о былом соперничестве, имевшем, по-видимому, место при выборах, но чувство взаимного нерасположения осталось в них навсегда, так что им нетрудно было при случае сделаться открытыми врагами.

Заблуждения Ария обнаружились около 317 г. совершенно случайно. Епископ Александр имел обыкновение собирать около себя александрийских пресвитеров для совета и иногда предлагал им для разъяснения догматические вопросы. На одном из таких собраний, когда шла речь о единстве Божественной Троицы, Александр употребил выражение: «Бог есть Троица в Единице и Единица в Троице». Неожиданно для всех Арий стал резко возражать епископу и обвинил его в савелианстве (то есть в том, что он исповедует учение Савелия Птолемаидского). Возник спор, который не привел к общему согласию. Для окончательного разъяснения дела был назначен публичный диспут. С этого диспута и ведет свое начало арианская ересь.

Разбирая учение Ария, следует прежде всего сказать, что оно не было чем-то новым или неожиданным. Многие из проповедуемых им идей высказывались раньше (к примеру, тем же Лукианом Самосатским, у которого Арий действительно многое заимствовал). Однако Арий отстаивал их с такой бескомпромиссной смелостью, с таким страстным (если не сказать фанатичным) упорством, что ересь эта по праву получила свое прозвание от его имени. По сути своей арианство надо понимать как антитезу вероучению Савелия Пто-лемаидского, поскольку православное изъяснение тайны Троицы Арий однозначно воспринимал как савелианство. В своем толковании этого фундаментального христианского догмата он так же, как Савелий, исходил из понятия о Боге как совершенном единстве, как о самозамкнутой Монаде. Но этой божественной Монадой был для него исключительно Бог Отец, Которого он объявлял единым, вечным и нерожденным. Все иное, что действительно существует, Арий называл чуждым Богу по сущности, имеющим иную, свою собственную, сущность. Ведь завершенность божественного бытия исключает всякую возможность того, чтобы Бог сообщал или уделял Свою сущность кому-либо другому. Отсюда следовал вывод, что Слово или Сын Божий, как ипостась, как действительно сущий, безусловно и всецело чужероден и неподобен Отцу. Сын-Слово был создан из ничего в качестве посредника в деле миротворчества. Поэтому Сын не совечен Отцу; между Отцом и Сыном имеет место некий временной «промежуток».

Иначе оказалось бы два «Безначальных», то есть «два начала», и истина единобожия была бы отвергнута.

Сыну в теологии Ария уделялась роль Демиурга, устроителя мира. Будучи творением Божиим, Сын Сам есть творец всех прочих существ, и Его творческое отношение к ним оправдывает наименование Бога. Бог усыновил Его, но из этого сыновства не вытекает никакого реального участия в Божестве, никакого истинного сходства с Ним. Отец творит при посредстве Сына-Слова, потому что Само Божество не может прийти в соприкосновение с конечным миром. Сын является в творении орудием Отца.

И хотя Слово было высочайшим из Его творений, Оно все же есть «тварь», то есть нечто происшедшее. Божественная слава сообщается Ему как-то извне. Что касается Духа Святого, то Он есть первое творение Сына и является еще менее богом, чем Он Сам. В этих положениях основное содержание учения Ария. Оно было в сущности отрицанием Троичности Божией, так как троичность для Ария являлась чем-то производным и происшедшим: Троица возникает, и моменты Ее становления разделены «временными промежутками», Ее ипостаси друг другу не подобны, чужды и несовечны. Это не единое Божество, а скорее крепкий союз или «общество» Трех неподобных существ. Фактически для Ария существовал только один Бог — Отец, а Сын и Дух были лишь высшими первородными «тварями», посредниками в миротворении.

На вопрос, почему же преимущество Боговоплощения в Христе выпало на долю Сына, а не какой-нибудь другой «твари», Арий отвечал, что это произошло по предвидению Отца, Который знал, как Его Сын будет прекрасен по воплощении, и потому еще при творении Его сообщил Ему свойства, необходимые при вочеловечивании. Само чудо Боговоплощения Арий понимал до известной степени механически и упрощенно, как соединение человека Иисуса с Сыном-Словом в единого Богочеловека Христа, причем Слово в этом соединении играло роль души. При таком подходе Христа нельзя было в подлинном смысле считать Сыном Божьим, и Арий утверждал, что Иисус — Сын Божий только по усыновлению. Он говорил: «Не потому избрал Его Бог, что у Него было нечто особенное и преимущественное перед прочими существами по природе и не в силу какого-нибудь особого отношения Его к Богу, но потому, что, несмотря на изменчивость Своей природы, Он через упражнение Себя в доброй деятельности не уклонился ко злу. Если бы равную силу явил Павел или Петр, их усыновление ничем бы не отличалось от Его усыновления».

Публичный диспут, как и следовало ожидать, не принес никакого результата. Обе стороны остались при своем мнении. После этого еще несколько раз сходились, спорили и расходились еще более убежденными противниками. Надо отдать должное Александру — он сделал все для того, чтобы разубедить Ария в собеседованиях александрийского клира, и прибег к карательным мерам только тогда, когда его самого стали обвинять в потворстве еретику. В 320 г. он созвал для обсуждения арианства собор египетских епископов. Епископы осудили Ария и отлучили его от церкви. Но тут обнаружилось, что последний имеет многочисленных сторонников. Собору пришлось лишить сана двух ставших на сторону Ария епископов, пять пресвитеров и шесть диаконов. Однако, мира церковный собор не восстановил. Арий покинул Александрию с высоко поднятой головой не как еретик, а как гонимый за веру праведник. За ним последовали в изгнание 700 девственниц, 12 диаконов и 6 пресвитеров (из 16 бывших в этом городе).

В соседних областях не все разделяли решение собора. Ариане, оставив Египет, нашли себе единомышленников и защитников среди епископов других церквей и в близких ко двору сферах. В Кесарии Палестинской их принял епископ Евсевий Памфил — один из самых ученых и известных богословов своего времени. Он, впрочем, не разделял крайних воззрений Ария и держал себя осторожно. Зато всецело были на стороне нового учения Феогнис Никейский и один из первостепенных епископов того времени Евсевий Никомедийский. Последний больше всего помог распространению арианства, направив многочисленные послания епископам Востока и Малой Азии.

Таким образом, местный спор превратился в общецерковный.

Арий тоже не долго хранил молчание. Поселившись в Никомедии, он изложил свое учение в «Фалин» — книге, состоявшей главным образом из стихов, предназначенных для простолюдинов. Богословские вопросы были изложены в ней настолько популярно, что стали достоянием уличных пересудов. Таким образом, в спор было вовлечено множество мирян. О том, как сторонники Ария проповедовали свои идеи, писал позже Афанасий Великий: «Доныне еще ариане не в малом числе ловят на торжищах отроков и задают им вопросы не из писаний Божественных, но как бы изливаясь от избытка сердца своего: «Несущего или сущего сотворил Сущий из сущего? Сущим или несущим сотворил Его?» И еще: «Одно ли нерожденное или два нерожденных?» Потом приходят они к женщинам и им также предлагают свои неприличные вопросы: «Был ли у тебя сын, пока ты его не родила? — Как не было у тебя сына, так не было и Божьего Сына, пока не рожден Он». Все полно людьми, рассуждающими о непостижимом, — улицы, рынки, перекрестки.

Спрашиваю, сколько оболов надо заплатить, — философствуют о рожденном и нерожденном. Хочешь узнать цену на хлеб, — отвечают: «Отец больше Сына».

Спрашиваешь, готова ли баня, — говорят: «Сын произошел из ничего». Из этих слов видно, как глубоко арианская ересь волновала тогдашнее общество. Это и понятно — весь народ чувствовал, что спор идет не об отвлеченном теоретическом вопросе, но о самом существе веры.

Церковный раскол не на шутку обеспокоил и светские власти. Император Константин I, после нескольких безуспешных попыток примирить враждующие партии, принял решение созвать для обсуждения троичного догмата Вселенский собор. В начале 325 г. он особым повелением пригласил имперских епископов в Никею. Все издержки на их путешествие и пребывание в Никее он принимал на себя. Всего собралось около 300 епископов, в основном из восточных провинций (от западных на соборе, кажется, присутствовало не более 5 представителей). Заседания происходили в одной из палат императорского дворца с 19 июня по 25 августа.

Догматический вопрос, который предстояло решить никейским отцам, состоял буквально в следующем: нужно ли признавать Сына Божьего Богом, равночестным с Богом Отцом, или следует считать Его лишь совершеннейшим из творений. Были также сторонники третьей точки зрения, которые признавали Сына Богом, но Богом не равного достоинства с Отцом. Партию ариан на соборе представлял Евсевий Никомедийский. Его поддерживали Митрофан Эфесский, Патрофил Скифопольский и некоторые другие восточные епископы. Все они признавали Сына Божьего «тварью».

Но таких крайних ариан было немного — всего около 17 человек. Значительно больше набралось так называемых полуариан. В догматическом отношении они держались древней теории субординации — хотя и почитали Сына Божьего Богом, но считали божество Его неравным божеству Отца, а соподчиненным. Эту партию возглавлял известный церковный историк Евсевий Кесарийский. Он сам и его последователи находились под сильным влиянием философии Оригена. Партию православных епископов возглавлял Александр, епископ александрийский. Она держалась догматического учения о том, что Сын Божий так же совершенен, как Отец.

Как формулировался символ веры строгих ариан, не известно, но несомненно, что он содержал в себе самую сущность арианской доктрины. Именно: «Сын Божий — произведение и тварь», «было время, когда Сына не было», «Сын изменяем по существу». Арий, присутствовавший на первых заседаниях собора, сам представлял этот символ, однако его объяснения не произвели на епископов впечатления. Это и понятно, ведь в Священном Писании не было ни одного из предложенных им выражений. Как только символ Ария был отвергнут, список его разорвали в клочья.

После осуждения чистых ариан на соборе разгорелись прения между православными и полуарианствующими епископами. Их глава Евсевий Кесарийский предложил символ веры в такой формулировке: «Веруем во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца решительно всего видимого и невидимого, и во единого Господа Иисуса Христа, Слово Божие, Бога от Бога, света от света, жизни от жизни, Сына единородного, чрез Коего все произошло, ради нашего спасения воплотившегося… Веруем и в единого Духа Святого». Это был компромиссный символ, который могли принять как ариане, так и православные. Однако при энергичной поддержке Константина православным удалось его коренным образом изменить.

Прежде всего в символ были внесены слова «рожденного из сущности Отца» и «единосущного». Как показали дальнейшие события, выражения эти оказались в подлинном смысле ключевыми, определившими весь последующий путь развития христианской догматики. В особенности это касается понятия «единосущный». Ариане горячо протестовали против него, указывая, что в Священном Писании оно нигде не встречается. Предлагали заменить слово «единосущный» не столь категоричными понятиями «подобосущный» или «равносущный». Но православные епископы не согласились на это, прекрасно понимая, что против такого определения бессильна любая диалектика ариан. Если другие выражения те могли перетолковать и повернуть в свою сторону, то против слова «единосущный» они были бессильны. Утверждая, что Сын «единосущен» Отцу, православные епископы подчеркивали единство ипостасей Троицы, не заслоняя при этом Их различности. В самом деле, «единосущие» обозначало, что Отец и Сын «вместе» или «сразу» являются одной и той же «сущностью», что Сын есть та же самая сущность, что и Отец, а не иная, созданная из ничего Отцом или рожденная из Отчей сущности. Вместе с тем «единосущный» не значит «во всем точно такой же» или «тождественный», что было бы уже уклонением в савелианство.

Другие изменения, внесенные в символ, были не такими радикальными. Так, вместо «Творца решительно всего» поставили «Творца всего». «Слово Божие» заменили на «Сына Божьего». Фраза о воплощении Сына была расширена словами «сошедшего и вочеловечившегося, страдавшего и воскресшего в третий день». Таким образом, исключалось понимание воплощения в смысле родовом, то есть в смысле воплощения во многих или даже во всех спасенных. Наконец, полнее была выражена Божественность Слова-Логоса. В результате символ веры, принятый I Вселенским собором, стал звучать так: «Веруем в единого Бога Отца, Вседержителя, Творца всего видимого и невидимого. И во единого Господа Иисусу Христа, Сына Божия, рожденного от Отца, единородного, то есть из сущности Отца, Бога от Бога, света от света, Бога истинного от Бога истинного, рожденного, не сотворенного, единосущного отцу, Которым все создано; ради нас, людей, и нашего ради спасения сошедшего, воплотившегося, вочеловечившегося, страдавшего, воскресшего в третий день, восшедшего на небеса и грядущего судить живых и мертвых. И в Духа Святого».

Решения собора означали полную победу православия над ересью, но победу скорее временную, чем окончательную. Провозглашенная здесь при неприкрытой поддержке императора истина была до конца ясна далеко не всем и превышала разумение многих членов собора. Что же можно было ожидать от тех, кто в нем не участвовал?

Большинство тогдашних богословов отнеслось к никейскому определению сдержано.

Оно в самом деле требовало разъяснений и толкований, а это было возможно только в составе целостной вероучительной системы, когда только и мог раскрыться его точный смысл. Слово «единосущный» казалось особенно подозрительным, так как слишком сильно утверждало единство Отца и Сына, при том что различия между этими ипостасями оказывались определены гораздо слабее. Многим приходила мысли о савелианстве, и потому даже православные епископы избегали пользоваться никейским символом. Понятие «ипостась», которым определялось отдельное лицо Троицы, в то время еще не приобрело своего окончательного значения. По сложившейся традиции, оно по смыслу было очень близким к слову «сущность» и часто отождествлялось с ним. Это затемняло значение никейского вероопределения и в дальнейшем послужило причиной многих смут.

Однако, все это было впереди. В 325 г. спор с арианами представлялся окончательно решенным, и решенным не в их пользу. Сам Арий наотрез отказался признать никейский символ. Его приговорили к низложению и заключению в Иллирию. Сочинения ересиарха было велено придать огню, а уличенным в их тайном хранении грозила смертная казнь. Евсевий Никомедийский и еще два епископа, не пожелавшие подписать осуждение Ария, были лишены кафедр и сосланы в Галлию. Торжество православия, впрочем, оказалось совсем недолгим. В декабре 326 г. скончался александрийский архиепископ Александр. Его преемником стал 28-летний Афанасий (прозванный в дальнейшем Афанасием Великим). Сразу после этого ариане стали наращивать свое влияние.

Их успеху способствовали могущественные покровители. Так, о возвращении Ария очень хлопотала сестра Константина Констанция. По ее ходатайству близкий доступ к императору получил один арианствующий пресвитер. При каждом удобном случае он говорил Константину о том, что Арий осужден несправедливо, что на самом деле мысли его нисколько не отличаются от определений собора и что, если бы ему позволили вернуться из ссылки и свободно их высказать, всем стало бы очевидно, что он во всем согласен с православием. Константин в конце концов уступил уговорам и согласился выслушать оправдания ересиарха. Явившись в 328 г. во дворец, Арий представил Константину свое исповедание веры, в котором хитро и уклончиво обошел постановление Никейского собора о единосущии Сына Божьего с Отцом. (В его исповедании на этот счет было сказано буквально следующее: «Веруем в Господа Иисуса Христа, Сына Божия, прежде всех веков от Бога Отца рожденного, Бога Слово, через Которого все сотворено на небесах и на земле, Который сошел и воплотился…» и т. д.)

Константин остался вполне удовлетворен вероисповеданием Ария и отправил его в Александрию, чтобы он примирился с архиепископом Афанасием и получил от него разрешение вернуться к церковному общению. Но искушенного в богословских спорах Афанасия обмануть было намного сложнее. Он не принял ересиарха и отвращался от Ария, как от скверны. Константин сильно досадовал за это на Афанасия и писал ему суровые послания. Воспользовавшись нерасположением императора, ариане удвоили свои усилия. Вскоре вернулся на свою кафедру Евсевий Никомедийский. Зато в 330 г был низложен православный архиепископ антиохийский Евстафий. Его кафедра перешла к арианам. В 335 г. ариане на Иерусалимском соборе одержали еще одну важную победу, добившись отлучения от церкви Афанасия Александрийского. Для того чтобы окончательно вернуть свое влияние, арианам не хватало теперь только снятия церковного отлучения со своего ересиарха. С этой целью с разных сторон обхаживали императора. Стареющий Константин в конце концов поддался внушениям.

Он вызвал в 336 г. Ария из Александрии в свою новую столицу Константинополь и прямо спросил его: признает ли он никейский символ. Арий отвечал, что признает.

Император велел ему поклясться, и ересиарх, не задумываясь, дал клятву.

Церковный историк Сократ объясняет эту уступчивость простой софистикой: Арий будто бы написал на бумаге свое исповедание и держал этот листок под мышкой.

Когда он говорил, что «истинно так мыслит, как написано», то имел в виду свое вероисповедание. Как бы то ни было, Константин поверил в обращение еретика и велел константинопольскому епископу Александру принять Ария в церковное общение.

Это известие привело ариан в великую радость, а православных, напротив, в смущение. Им оставалось надеяться единственно на заступничество Божие, и их молитвы в самом деле не остались без ответа. Выйдя из дворца, ересиарх шествовал посредине улицы как триумфатор, в сопровождении многочисленных сторонников. Но вблизи площади Константина он внезапно почувствовал расслабление желудка. Спросив, где здесь поблизости находится отхожее место, он немедленно поспешил туда и, по словам Сократа, «впал в такое изнеможение, что с извержениями тотчас отвалилась у него задняя часть тела, а затем излилось большое количество крови и вышли тонкие внутренности, с кровью же выпали селезенка и печень, и он тут же умер».

Внезапная и во многих отношениях символическая смерть ересиарха не помешала дальнейшему распространению его учения. Этому способствовало также то, что все наследовавшие Константину императоры, вплоть до Феодосия Великого, в той или иной степени поддерживали ариан. Их глава Евсевий Никомедийский стал в 338 г. епископом константинопольским, и с этого времени более чем на сорок лет все столичные церкви перешли в руки ариан. Для православных наступили трудные дни.

Дело их стало налаживаться только в 378 г., после смерти императора Валента.

С трудом побежденное на Востоке, арианство еще несколько веков удерживалось на Западе. Многие варвары, принявшие христианство во второй половине IV в., приняли и господствовавшее тогда арианское вероисповедание. Таким образом, арианство широко распространилось среди германцев и потом на некоторое время утвердилось в Западной Европе. Первыми его восприняли вестготы, под власть которых в 419 г. перешла Испания. Они исповедовали арианство сто пятьдесят лет и перешли в католичество только в конце VI в. Арианами были остготы, завоевавшие в 493 г. Италию. В 568 г. на смену им пришли лангобарды, также на протяжении всей своей истории бывшие арианами. Завоевавшие в 429 г. Африку вандалы были воинствующими арианами и жестоко преследовали православие. Франки, овладевшие Северной Галлией, также поначалу исповедовали арианство. Однако, в 496 г. король Хлодвиг принял крещение от реймского епископа Ремигия, после чего среди франков быстро утвердилось католичество. Когда в VII–VIII вв. франки распространили свою власть на Галлию, Италию и Германию, арианство повсюду уступило место католичеству.

Св. Григорий Богослов



Григорий Богослов — один из наиболее чтимых отцов церкви — происходил из малоазийского города Назианза, в римской провинции Южная Каппадокия. Родился он в 329 г. и воспитывался по христианским обычаям, так как родители его были христиане. С ранних лет он отличался рассудительностью, бодростью духа и усердием в учении. Детские игры, пустые забавы и всякого рода зрелища его не занимали. Он был пылок, впечатлителен, — и вместе с тем упорен и тверд в достижении поставленных целей.

По тогдашнему обычаю годы учения юноши из состоятельной семьи бывали годами странствия. Григорий не являлся исключением. По окончании назианзской школы, он отправился обучаться красноречию сначала в Кесарию Палестинскую, потом — в Александрию Египетскую и, наконец, в 351 г. в Афины. Об афинских годах Григорий всегда вспоминал с радостным волнением — здесь, по его собственным словам, он, «ища познание, приобрел счастье — это была дружба с его соотечественником, уроженцем Каппадокии, Василием (будущим Василием Великим, епископом Кесарийским), самая сладостная и самая жгучая из его жизненных привязанностей. Он писал позже: «Стали мы друг для друга всем, — и товарищами, и сотрапезниками, и родными — имели одну цель, любомудрие, и непрестанно возрастали в пламенной любви друг к друг. У нас все было общее, и одна душа в обоих связывала то, что разделяли тела». Это был союз доверенности и дружбы. Соблазны «душе-губных Афин» не смущали их, — они знали только два пути: в священные храмы к тамошним наставникам и к учителям наук внешних. «У обоих было одно упражнение — добродетель, и одно усилие — до отшествия отсюда жить для будущего стремясь к знаниям». В Афинах друзья изучали, прежде всего, древнюю литературу, ораторов и историков, основательно ознакомились с греческой философией. С этой поры у Григория навсегда осталась любовь к мудрости. «- Я первый из любителей мудрости, — говорил он о себе, — я никогда не предпочту этому занятию ничего другого».

Около 355 г. Василий уехал в Египет, а Григорий сам принял учительское звание.

Узнав, что его отец сделался в Назианзе епископом, он немедленно отправился на родину и вскоре после этого крестился (в те времена по примеру Иисуса обычно крестились в зрелом возрасте). Произошло это приблизительно в 359 г. Заветной мечтой Григория было тотчас отречься от мира и идти в пустыню, но отец удержал его от этого шага. Насильно рукоположив сына в пресвитеры, он потом хотел посвятить его в епископы, чтобы тот занял его место. «При этом принуждении, — рассказывает Григорий, — так сильно воскорбел я, что забыл все, — друзей, родителей, отечество, род. И как вол, уязвленный слепнем, ушел в Понт, надеясь там в божественном друге найти врачевание от горести». Василий, который в это время также был пресвитером, устроил друга в свой монастырь. Григорий с радостью вспоминал потом время, проведенное вместе с ним в Понте, — в келиях, в бдении, в псалмопении и в научном труде: друзья изучали там Священное Писание и творения Оригена. Счастье это длилось недолго. Узнав в 362 г. о смерти младшего брата, Григорий должен был вернуться в Назианз, чтобы помогать престарелым родителям.

От тихой жизни он был отвлечен гонениями на православие, которые начал новый император Валент, утвердившийся у власти в 364 г.

Как уже говорилось выше, никейский символ веры был принят на I Вселенском соборе фактически единодушно, но многие епископы сделали это лицемерно в страхе перед императором Константином. После его смерти арианские споры вспыхнули с новой силой, причем на Востоке империи — в Сирии, в Азии, Понте и Фракии — ариане составляли заметное большинство. Никейский символ здесь почти не применялся.

Ариане в особенности восставали против включенный в символ по требованию Константина слов о том, что Бог Сын «единосущен» Богу Отцу. Когда политическая обстановка изменилась в их пользу, они поспешили выбросить из символа понятие «единосущия». Поместные соборы 359 г. в Риминии и Селевкии вынудили принять заранее составленное при дворе арианское исповедание, утвержденное потом Константинопольским собором 360 г. Оно-то и стало основным исповеданием всех последующих арианских церквей. Даже многие правоверные христиане не принимали слова «единосущный» и предлагали заменить его более мягким «подобосущный».

Но наиболее последовательные из православных богословов понимали, что твердую систему вероисповедания можно построить, только исходя из понятия «единосущный», по которому нужно перестроить весь логический состав богословия. Вскоре среди них выдвинулся Василий Великий, посвятивший борьбе с арианством всю свою жизнь. Он отчетливо понимал ближайшую цель православия: необходимо было новое провозглашение того же никейского символа веры, но в более точной богословской терминологии. Недоговоренность и неясность никейской формулы состояли в том, что не было общего термина для названия Трех в единстве Божества. И потому единство и нераздельность Божественного бытия оказывались выражены резче и определеннее, нежели Троичность и различия. Для устранения этого недостатка следовало, как уже говорилось в жизнеописании Ария, точнее различить понятия «сущность» и «ипостась», четко сформулировать ипостасные признаки всех Трех Лиц Божества и, таким образом, придать системе троичного богословия законченность и гибкость. Эта задача была осуществлена во второй половине IV в. великими капподокийцами — самим Василием Великим, его младшим братом Григорием Нисским и его другом Григорием Богословом. Василий предложил решение догматических проблем, которые Григорий Богослов отлил в чеканные формы, а Григорий Нисский философски углубил.

Борьба была долгой и очень непростой. В особенности для Григория Богослова, который по своей природе был создан для безмолвия и тихих научных трудов. Между тем, по воле обстоятельств, вся его жизнь прошла среди житейского мятежа, треволнений и смуты. В схватку с арианами он был вовлечен своим другом Василием Великим, который, сделавшись епископом Кесарийским, заставил Григория в 372 г. занять епископскую кафедру в небольшом каппадокийском городке Сасиме. Григорий дал свое согласие с величайшей неохотой.

О Сисиме он писал так: «Место безводное, не произрастающее и былинки, лишенное всех удобств, — селение ужасно скучное и тесное, — там всегда пыль, стук от повозок, слезы, рыдания, собиратели налогов, орудия пытки, цепи, а жители — чужеземцы и бродяги». Впрочем, из-за противодействия соседнего тианского епископа Анфима, исповедовавшего арианство, Григорий так и не попал в Сасим, а поселился в соседнем монастыре, где ухаживал за больными. В 368 г., когда умерла его младшая сестра Горгония, он вновь должен был возвратиться в Назианз, так как у его престарелых родителей не было больше других детей. После смерти отца и матери, которая последовала в 374 г., Григорий некоторое время управлял назианзской паствой, а потом по просьбе Василия Великого стал опекать созданную им богадельню в монастыре Св. Феклы в Селевкии Исаврийской. Там он узнал о поражении и смерти на Дунае арианского императора Валента и о последовавшей вскоре после этого кончине его друга Василия Великого (в 379 г.). Борьба с еретиками легла теперь всецело на плечи Григория. После многих просьб он уступил увещеваниям друзей и отправился в Константинополь — в самый центр арианства, где в доме одного своего родственника открыл небольшую церковь, названную Анастасией (Воскресением). Немногочисленная православная община столицы сплотилась вокруг него.

Время было очень трудное. Григорий так характеризовал его: «Церковь без пастырей, доброе гибнет, злое наружу, — надобно плыть ночью, нигде не светят путеводные огни, Христос спит…». В Константинополе он, по его собственному выражению, нашел «не паству, но малые следы или остатки паствы, без порядка, без надзора, без точных пределов». Первое время проповедь Григория вызывала смущение. «Сначала город пришел в волнение, — рассказывает он, — восстал против меня, будто бы я вместо единого Бога ввожу многих богов, ибо вовсе не знали они благочестивого учения, не знали, как Единица умопредставляется троично, а Троица — единично». Но потом авторитет Григория для многих сделался непререкаемым. Он всех удивлял глубоким знанием Священного Писания и логикой суждений. Мало-помалу его красноречие, религиозный тон его учения, а также его кроткий и серьезный характер начали оказывать свое действие, так что маленькая Анастасия сделалась неспособной вмещать стекающиеся в нее массы народы. Своими богомудрыми и боговдохновенными речами Григорий ежедневно многих обращал в православную веру.

Обеспокоенные ариане не раз пытались разогнать его прихожан, врывались даже иногда с палками в его церковь. Однако их угрозы не смутили Григория, и он смело продолжал свои проповеди.

В это время он произнес свои знаменитые слова о Троице, ставшие классическим образцом греческого богословия. «Имя Троица, — учил Григорий, — означает не счет вещей неровных, но совокупность равных и равночестных». Но вместе с тем все три ипостаси Божества находятся друг с другом в совершенном единстве. «Не успеваю помыслить об Едином, — говорит он, — как озаряюсь Тремя. Не успеваю разделить Трех, как возношусь к Единому…» Троица в Единице, и Единица в Троице. Каждое из Трех, созерцаемое Само по Себе, есть Бог, — и все Три, созерцаемые вместе, есть также единый Бог. «Един Бог, открывающийся в трех светах: таково чистое естество Троицы…»

Григорий одним из первых попытался описать таинство этого естества: «Бог разделяется неразделимо и сочетается разделено, — потому что Божество есть единое в Трех… как три солнца, заключенные одно в другом — одно растворение света… Нет и невозможно представить в Троице какое-либо сечение или деление, как нет разрыва и деления между солнечным кругом и лучом…» Разъясняя свою мысль, Григорий говорил далее: «У нас один Бог, потому что Божество одно. И к Единому возводятся сущие от Бога, хотя и веруется в Трех; потому что как Один не больше, так и Другой не меньше есть Бог. И один не прежде, и другой не после: Они и хотением не отделяются, и по силе не делятся…»

Совершенное единство внутрибожественной жизни выражается прежде всего в безусловной невременности Божественного бытия. Бог вечен по природе, и мало сказать: «Бог всегда был, есть и будет», лучше сказать: «Он есть». В Божестве и божественной жизни нельзя мыслить или представлять какие бы то ни было изменения. Бытие Отца и рождение Сына совпадают, но совпадают неслиянно.

Рождение Слова (Логоса) и исхождение Духа нужно мыслить «прежде всякого когда».

Однако, если Сын и Дух «безначальны в отношении времени», они не безначальны в отношении к Отцу. «Ибо Они — от Отца, хотя и не после Отца». В Троице ничего не возникает и ничего не становится, так как Божество есть законченная полнота.

Совершенное и непреложное единство божественного бытия определяет единосущие Троических ипостасей. Все, что имеет Отец, принадлежит Сыну; и все, что принадлежит Сыну, — принадлежит Отцу, так что «ничего нет собственного, потому что все общее, и само бытие у Них общее».

Но в единстве Божества не исчезает различие ипостасей. Личные свойства Трех непреложны, хотя различия их лежат «в одной и той же сущности». Смысл понятия «ипостась» у Григория сливается с понятием «особенность» и «лицо». Главные свойства каждой ипостаси такие: у Отца — порождать, у Сына — рождение, у Духа — исхождение. Однако Григорий сразу предостерегает от расследования точного смысла этих определений по аналогии с их употреблением в области тварной. Ответы на вопросы: «Как рождается Сын? Как исходит Дух?» — лежат за пределами умопостигаемого. «Не допытывайся знать, — говорит он, — каков образ рождения; слышишь, что Дух исходит от Отца, — не любопытствуй знать, как исходит».

О процессе творения и о месте в этом мире человека Григорий говорил так: Бог есть Великий Ум, «постигаемый только напряжением ума». От века, «царствуя в пустыне веков», Мирородный Ум рассматривает в Своих великих умопредставлениях Им же составленные прообразы впоследствии возникающего мира. Бог начертывает или «измышляет» «образы» мира, сперва небесного и ангельского, потом мира вещественного и земного. И «мысль становится делом», которое исполнено Словом.

Сначала возникает мир ангельский — первое творение, сродное Богу по своему духовному естеству. Затем Бог создает мир вещественный, в котором творит человека Человек поставлен на грани двух миров и, тем самым, в средоточии всего мира. В нем дух — «струя невидимого Божества», «дыхание Божие» или «Божественная частица». Отсюда сверхчувственные и сверхземные цели человеческой жизни — как «новый ангел», поставленный на земле, человек должен взойти на небо, призван стать богом по усыновлению, исполниться высшего света, «уподобиться Богу». Это уподобление совершается прежде всего через таинства Цель тайнодействий в том и состоит, чтобы «окрылить душу», «исхитить ее из мира» и передать Богу. Человек есть творение, но имеет повеление стать богом. И путь обожения есть путь очищения. Это прежде всего путь отрешения от чувственного мира, от материи. Для Григория истинная жизнь есть умирание, — умирание для этого мира, в котором невозможна полнота Богоподобия.

Под обожением Григорий понимал не превращение естества, но всецелую причастность, сопроникнутость Божеством. Обожение возможно не столько по богообразности человека, сколько через «человечность Бога». С этой точки зрения Григорий рассматривает догмат о соединении «двух естеств» в Иисусе Христе. О чуде рождения Христа он писал: «Я провозглашу силу дня: Бесплотный воплощается, Слово отвердевает, Невидимый становится зримым, Неосязаемый осязается, Безлетный начинается, Сын Божий становится Сыном человеческим». Во Христе «естество человеческое приобщилось всецело Бога», а Бог всецело восприял человеческое естество, но при этом каждый сохранил свою сущность и свойства. (Так в раскаленном куске железа металл соединяется с огнем.) Григорий отчетливо разделял в Христе оба естества — «естество, которое подлежит страданию» и «естество неизменяемое, которое выше страданий».

Человеческое естество в Богочеловеке обожено, как начаток — ибо это человечество Бога. И в силу «срастворения» двух начал имена Бога и человека становятся взаимно переносимы. Поэтому Григорий делал акцент на страдании и смерти Бога. Он неоднократно указывал, что в Христе произошло именно «вочеловечивание» Бога, а не Его «воплощение». Последнее понятие он отвергал как неполное, ибо оно допускало толкование в том духе, что в Христе человеческая природа могла быть как бы подменена и подчинена Божественной. Оно и понятно — в этом случае выходило, что Иисус лишь по плоти был человеком, а этого, конечно, недостаточно. «Если в Нем лишь одна плоть без ума, то я обманут, — восклицает Григорий, — кожа моя, но чья же душа?» Само по себе такое заблуждение возможно лишь при механическом разложении человеческой природы на части, когда в нем по отдельности рассматривают тело, душу и дух. Но Григорий никогда не соглашался на такое толкование и настаивал на неразложимости человеческой природы. «Божество с одной только плотью еще не человек», — говорил он. А раз так, то и искупление человечества Христом не могло быть полным. «Ибо невоспринятое не уврачевано, но что соединилось с Богом, то спасено, — учил Григорий. — Если Адам пал одной половиной, то воспринята и спасена только половина. Но если пал всецело, то со всецелым Воскресением соединился и всецело спасается».

Высшее благо и высший дар Божий человечеству — Его крестная смерть. Христос приемлет на Себя весь грех человеческий и потому страждет «изображая в Себе нас». Это не просто замещение, то есть не страдание «вместо нас», а именно страдание «с нами» — сострадание, сожертва. Но возникает вопрос: кому и для чего принесена эта жертва? Неужели только одному лукавому, во власти которого находится падшее человечество? Можно ли с этим согласиться? Григорий говорит: «Разбойник получает цену искупления, получает не только от Бога, но и Самого Бога, за свое мучительство берет такую безмерную плату, что за нее справедливо было пощадить и нас». Признать это невозможно. Значит, крестная жертва нужна была по каким-то другим, высшим причинам Самому Отцу. И в самом деле — Распятие есть не только (и даже не столько) выкуп, это есть жертва, благоприятная Богу. В смерти и Воскресении Спасителя произошло возрождение падшего человечества. Через падение Адама плоть отяжелела и стала трупом, а душа «трупоносицей». Через крестное пролитие крови она очищается от повреждений грехопадения и обретает ту первозданную чистоту, которую имела в день творения. Другими словами, на кресте как бы восстанавливается первозданная чистота человеческой природы. «Мы возымели, — говорит Григорий, — нужду в Боге воплотившемся и умершем, чтобы нам ожить… Немногие капли крови воссоздают целый мир, и для всех людей делаются тем же, чем бывает закваска для молока, собирая и связуя нас воедино». Христос воспринял все человеческое, «все, что проникла смерть» — и смертью разрушил смерть. Дарованное во Христе спасение и обожение дано для всех, кто соединяется с Ним через священное таинство и через подвиг восхождения.

Таково было учение Григория, снискавшее ему известность в столице и во всем христианском мире. Благодаря ему православная партия значительно усилила свои позиции в столице. Вскоре она получила поддержку со стороны светской власти. В ноябре 380 г., после удачной войны с готами, в Константинополь вступил император Феодосий I, откровенно не жаловавший ариан. Призвав к себе столичного епископа Демофила, убежденного арианина, император предложил ему на выбор — отступиться от ереси или уйти с престола. Демофил предпочел второе. После его удаления храм Св. Софии и другие столичные церкви, сорок лет находившиеся в руках ариан, были переданы православным. Затем Феодосии решил уврачевать церковь тем же лекарством, каким это сделал Константин — созвать Вселенский собор с тем, чтобы он окончательно разрешил все спорные вопросы вероисповедания. Этому же собранию было предоставлено право избрать главу константинопольской епархии.

Второй Вселенский собор открылся в 381 г в Константинополе. Председательствовал на нем поначалу антиохийский архиепископ Мелетий. При его поддержке, а также по просьбе императора Григорий Богослов был избран константинопольским архиепископом, но оставался в этом звании недолго. Мелетий вскоре умер, и сразу возникли споры о том, кому должна перейти его кафедра (в Антиохии в годы церковной смуты оказались рукоположены три епископа — Мелетий, Павлин и аполлинарист Виталий. С приходом к власти Феодосия, главой антиохийской церкви был признан Мелетий). Григорий настоятельно советовал возвести в архиепископы Павлина, которого поддерживали и выдвигали западные епископы. Но восточные епископы категорически возражали против этого. На место Мелетия был посвящен Флавиан. По разрешении этой проблемы, египетские епископы (прибывшие на собор с опозданием) подняли вопрос о том, что Григорий не может быть епископом в Константинополе, так как он уже поставлен епископом в Сасиме (одно из правил, принятое на Никейском соборе, запрещало перевод епископов из одной епархии в другую). Хотя это возражение можно было легко оспорить, Григорий, расстроенный тем, как решилось антиохийское дело, сам заявил о своем уходе. Отречение его было немедленно принято епископами и с большой неохотой императором.

По удалении Григория епископы перешли к догматическим вопросам. Поскольку православие окончательно восторжествовало к этому времени над арианством и другими ересями, споры не могли быть особенно бурными. Символ веры, принятый Константинопольским собором, в основном следовал Никейскому, разъясняя и уточняя его. Так, например, вместо слов «и в единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, единородного, рожденного от Отца, то есть из сущности Отца, Бога от Бога, свет от света, Бога истинного от Бога истинного, рожденного, несотворенного, единосущного Отцу, через Которого все произошло, как на небе, так и на земле», в константинопольском символе читаем: «… и в единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия Единородного, рожденного от Отца прежде всех веков, свет от света, бога истинного от Бога истинного, рожденного, несотворенного, единосущного Отцу, через Которого все произошло». Гораздо подробнее в константинопольском символе было изложено учение о третьем лице троицы — Св. Духе. Вместо лаконичного догмата Никейского собора (веруем) «и в Духа Святого» читаем: «И в Духа Святого, Господа, животворящего, от Отца исходящего, со Отцом и Сыном спокланяемого и славимого, глаголящего через пророков». Этим учением о Троице завершился первый период развития православной догматики.

Оставив столицу, Григорий отправился в свою родную Каппадокию. Он вернулся на родину усталым, разбитым физически и морально, с тяжелыми воспоминаниями в надежде на отдых и уединение. Вместо этого ему пришлось принять на себя управление все еще вдовствующей Назианзской церковью. Только поставив в Назианзе епископом пресвитера Евлагия, он удалился на покой в деревню Арианз. Здесь он и умер в январе 389 г. До самой смерти он ходил босяком, спал на голой земле, подложив под себя только ветки, и никогда не зажигал в доме огня. Пищей для него служили хлеб, соль и огородные овощи, питьем — вода с уксусом.

Литературное наследие Григория, хотя и не очень велико, чрезвычайно ценно и имеет огромное значение в истории богословия. Все без исключения произведения Григория пользовались после его смерти широчайшей известностью и безусловным авторитетом. В последующие века его толковали и объясняли более чем кого-либо другого из отцов церкви. По своему призванию Григорий был не столько писателем, сколько гениальным оратором (недаром его называли «христианским Демосфеном»).

Его беседы составляют основную часть его трудов. Всего их сохранилось 45, и большинство относится к константинопольским годам. Другой разряд творений Григория — это его поэмы. Они собраны в двух книгах: поэмы богословские и поэмы исторические. Кроме этих творений сохранилось 243 его письма, часть которых посвящена догматическим вопросам.

Св. Иоанн Златоуст



Великий христианский проповедник Иоанн, прозванный за свое необыкновенное красноречие Злотоустым, родился около 347 г. в Антиохии Сирииской. Родители его принадлежали к лучшему антиохийскому обществу и исповедовали христианскую веру. Отец Иоанна — римский военачальник — умер, когда сын его был еще малолетним ребенком. Все заботы о воспитании мальчика легли на его мать, благочестивую Афусу. Именно она дала Иоанну первые уроки в христианских истинах и благочестии. Получив начальное образование дома, Иоанн затем продолжал его у известного ритора Ливания и философа Андрагафия. Священное Писание он изучал у пресвитера Диодора.

Около 365 г. Иоанн для завершения образования ездил в Афины. По возвращении домой, он, презирая мирскую суету, решил сделаться монахом, но был удержан матерью. Оставшись по ее просьбе дома, Иоанн все же не вернулся к светской жизни: стал носить убогие одежды и вести отшельническую жизнь. Все время его было посвящено молитве и изучению Слова Божия. Вскоре он сблизился с антиохийским архиепископом Мелетием, который крестил его и поставил церковным чтецом. В этой должности Иоанн пробыл три года. Но едва его мать умерла (это случилось в 374 или 375 г.), он роздал все свое имущество нищим, отпустил на свободу рабов и поселился в монастыре неподалеку от Антиохии. Тогда же он написал свои первые труды: «О сокрушении сердечном» и два «Послания к падшему монаху Феодору».

Пробыв в монастыре четыре года и желая еще большего уединения, Иоанн тайно удалился из него в пустыню, нашел там пещеру и прожил в ней два года в полном одиночестве. Наконец, истомленный многими трудами, он тяжело заболел и уже не мог сам заботиться о себе. Пришлось оставить отшельничество и вернуться в Антиохию. Архиепископ Мелетий с радостью принял его и повелел проживать вместе с ним. Вскоре он рукоположил Иоанна в диаконы. За время своего диаконства в следующие шесть лет Иоанн написал свои «Рассуждения о девстве», «Утешение вдове» и апологию «Против Юлиана». Особенное значение имело его рассуждение «О священстве», которое и по сей день является руководством при исполнении пастырского долга. В 380 г. Мелетий отправился в Константинополь на второй Вселенский собор и вскоре умер. Иоанн опять удалился в свой монастырь и прожил там три года.

Новый антиохийский архиепископ Флавиан вызвал его из уединения, посвятил в 386 г. в пресвитеры и поставил проповедником в старом соборе Палее. Тогда впервые открылся прихожанам дар Иоаннова красноречия — ясного, изысканного, простого и удивительно приспособленного к потребностям времени. В короткий срок он сделался очень популярным в своем городе и, поучая народ, произносил свои проповеди по несколько раз в неделю, а иногда даже каждый день. Бывало и так, что он, сказав проповедь в какой-нибудь из церквей, шел затем в соборный храм и по поручению архиепископа вновь обращался к народу с поучением. Часто он проповедовал изустно, без книги и без тетради, чему дивились все антиохийцы, так как ничего подобного прежде не бывало. Его речь всегда была отчетливой и плавной, многочисленные пояснения разнообразны и удачны. Он был таким сладкоглаголивым оратором и любимым для всех учителем, что в городе не было ни одного, кто не желал бы слушать его беседы. Когда становилось известно, что Иоанн должен говорить проповедь, народ валом валил в церковь. Городские правители и судьи оставляли свои занятия, купцы — свою торговлю, ремесленники — свои дела.