– Это был он, – повторяет женщина уже громче.

– О ком вы говорите? – спрашиваю ее я.

– Я живу через дорогу, – отвечает она. Мне она в лицо смотреть вполне готова. – Я собиралась на пробежку… ну… на прошлой неделе, в тот же день, когда убили Диану, и видела, как он, – она тычет пальцем в Олли, – проходил в ворота.

– Вы были здесь, Олли? – спрашивает Джонс. – В тот день, когда убили вашу мать?

Олли озадаченно качает головой:

– Нет.

– Да были же. Это были вы. На вас были темно-синие брюки и клетчатая рубашка. – Тут женщина старательно кивает, словно убеждает в этом саму себя. – Синяя с белым!

– Вы, наверное, его с кем-то перепутали, – говорю я. – Или, может быть, вы видели Олли в другой день?

И то и другое – вполне разумные объяснения. Кроме того, внешность у Олли не слишком приметная. Высокий, среднего телосложения, каштановые волосы. Было бы легко отмахнуться от утверждений соседки, и именно так я и делаю. Пока в голове у меня не вспыхивает некая картинка… Олли возвращается с работы в день смерти Дианы.

На нем темно-синие брюки и сине-белая клетчатая рубашка.

40

ЛЮСИ

ПРОШЛОЕ…

– Шшш, – шепчу я детям, когда мы входим в дом Дианы и Тома.

Конечно, мои увещевания впустую. Невозможно заглушить шум детских подошв по мрамору, Арчи с Харриет несутся по комнате, звуки от кроссовок – как шлепки.

Теперь мы сами открываем себе дверь. У меня такое чувство, что Диана от этого не в восторге, но сейчас ее занимают практические дела, ведь она круглосуточно заботится о Томе, а то и дело открывать дверь – решительно непрактично.

Следуя за детьми, я качу коляску с малышкой Эди через весь первый этаж. С тех пор как Том прикован к креслу-каталке, вся жизнь в доме сместилась на первый этаж. Вообще говоря, мне так больше нравится. Когда тут внизу стало больше мебели, дом кажется заполненным, в нем возникает ощущение уюта, которого ему не хватало раньше. Кроме того, до всего теперь ближе. Если позвать кого-то, он тебя услышит.

– Это мы, – говорю я, когда мы входим в заднюю комнату.

Кресло Тома – у стола. Сидя рядом с ним, Диана вслух читает газету, но останавливается, чтобы обнять Арчи и Харриет, которые бросаются к ней в полном самозабвении.

– Обнимите дедушку, – приказывает она.

Они неуверенно смотрят на нее, и она кивает, мол: «Ну же!» Теперь они его немного боятся. Его руки скрючены, голова опущена. Его трудно понять, но он полон решимости продолжать говорить. Я думаю, это замечательно, но детей это раздражает, они теряют терпение или, что еще хуже, говорят что-то грубое.

«Дедушка плюется», – может ляпнуть Харриет. Или: «А что у дедушки не так с головой?»

– Дедушка тебя слышит, – говорю я фальшиво-веселым голосом.

Но, в отличие от меня, Диана не собирается ничего затушевывать. Пару недель назад она попросила Арчи и Харриет представить себе, каково это, когда хочешь что-то сказать, а тебя никто не слушает. Через несколько минут Арчи пришел ко мне и сказал, что всегда будет слушать дедушку, и, к его чести, с тех пор он очень терпелив. Харриет не проявила такого сочувствия, заявив, что не понимает, почему бы ему просто не смотреть телевизор, зачем трудиться с кем-то разговаривать. Я колеблюсь между пониманием того, что она всего лишь ребенок, и чувством ответственности за то, что однажды Харриет окажется в большим мире и будет навязывать свое мнение любому, кто будет слушать.

Конец близок. Тома уже несколько раз то клали в больницу, то выписывали – из-за самых разных болезней: инфекция верхних дыхательных путей, проблемы с дыханием, боли и общая слабость. Диана постоянно в движении: кормит Тома, возит его в кресле, дает ему лекарства. Она звонит врачам и медсестрам, дает указания, договаривается. Она словно бы стала продолжением его: стоит ему только взглянуть на нее, как она вскакивает со стула и начинает ухаживать за ним.

Болезнь Тома временно положила конец семейным проблемам. Мы все действовали как единая слаженная команда: возили его на приемы к врачам, мотались по городу за различными приборами, предназначенными для того, чтобы сделать его существование чуть более комфортным. Но у всех разбито сердце. У меня разбито сердце. Я не могу понять, как эта семья выживает без него.

Я наблюдаю, как Диана то и дело вытирает слюну, скапливающуюся у него в уголках рта. Она что-то говорит ему, и вокруг его глаз собираются морщинки, губы кривятся, и я знаю, что он пытается улыбнуться. Когда Том умрет, мы будем безутешны, но для Дианы все обернется намного хуже. Не знаю, что с ней будет. Не знаю, как она будет жить дальше.

41

ЛЮСИ

НАСТОЯЩЕЕ…

– Олли арестован? – спрашивает Нетти.

Она сидит на полу в моей гостиной, окруженная деталями из конструктора «Лего», пока Патрик развлекает детей игрой в пятнашки, которая подразумевает лужи раскаленной лавы и подушки, на которые нужно вставать, чтобы не обжечь ноги. Когда соседка в тренировочном костюме опознала в Олли того, кто приходил в дом Дианы в день ее смерти, а Джонс сказала, что она хочет поговорить с Олли в участке, я позвонила Нетти, чтобы узнать, может ли она помочь с детьми. (Я бы никогда не попросила ее об одолжении для себя, но я знала, что к детям Нетти непременно приедет и мне определенно нужна ее помощь.)

– Нет, он просто должен ответить на какие-то вопросы. Он скоро вернется.

Но на самом деле я понятия не имею, правда ли это. Когда Олли уезжал с Джонс и Ахмедом, он не был арестован, но откуда мне знать, не арестован ли он сейчас? И я не знаю, вернется ли он через пять минут или через пять часов. Я знаю только, что в день смерти Дианы он был одет в бело-голубую клетчатую рубашку… и что он рано вернулся с работы, хотя и не выглядел больным.

Теперь я задаюсь вопросом, почему так вышло.

Лицо Нетти искажено тревогой. Нетти – младшая сестра, на шесть лет младше Олли, но всегда казалась старшей. И несмотря на наши проблемы, я знаю, что она любит своего брата.

– Ты в порядке? – спрашиваю я ее, и на глаза ей тут же наворачиваются слезы.

Расчистив себе место рядом с ней, я опускаюсь на колени.

– Извини.

Достав из-за манжеты бумажный носовой платок, она вытирает глаза.

– Я не знаю, что со мной… просто столько всего происходит.

Я неловко зависаю рядом с ней. Когда-то я в такой ситуации обняла бы Нетти, но отношения у нас уже не те, поэтому я только успокаивающе кладу руку ей на плечо. К моему изумлению, она в ответ обнимает меня за шею.

– Шшшш, – шепчу я. – Все в порядке.

Но ничего у нас не в порядке. Вообще ничего. У меня сердце кровью обливается из-за Нетти. Даже не будь всего остального… Я до сих пор помню боль от потери матери, как будто это было вчера. Мне приходит в голову, что теперь у нас с Нетти есть кое-что общее. Конечно, она старше, чем была я, когда умерла мама, но я сомневаюсь, что во вселенной есть потеря более глубокая, чем потеря матери.

– Извини, – говорит Нетти, отстраняясь назад и вытирая лицо.

– Пожалуйста, не извиняйся.

– Просто… быть здесь. Дети. Игрушки… просто тяжело, понимаешь. Постоянно напоминает о том… чего у меня не будет.

– Чего у тебя не будет?..

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять. Она расстроена не из-за Олли. Она расстроена даже не из-за матери. Ее расстраивает… собственное бесплодие.

Я отстраняюсь от нее.

– Я думала, ты горюешь по матери. Или беспокоишься, что Олли вызвали на допрос.

– Подумаешь, всех вызывали! – Нетти в самом деле отмахивается от меня рукой. – Это все мелочи.

– Мелочи? Разве полицейские не сказали вам о подушке? Разве они не сказали, что Диану, возможно, задушили?

Нетти начинает собирать «Лего», рассеянно складывая детали в коробку.

– Я думала, что на этом этапе моей жизни, – говорит она срывающимся голосом, – пол у меня будет усеян «Лего». И обои в каракулях. Я думала, что буду проводить выходные на школьных карнавалах и уроках балета. У тебя есть все, чего я хочу, Люси.

Я смотрю на нее. Внимательно смотрю. Физически она прямо передо мной, но эмоционально – где-то в ином месте. Мне приходит в голову, что она уже какое-то время в том ином месте.

– Я, правда, думала, что ты мне поможешь, – говорит она и заливается слезами.

– Нетти…

Углом глаза я ловлю движение в глубине комнаты, слышу шаги Патрика. Что-то подсказывает мне, что он уже какое-то время там стоит.

– Думаю, мне следует отвезти Нетти домой, – говорит он.

Патрик берет сумку Нетти и ее пальто, и я впервые задумываюсь, каково ему жить с Нетти и ее одержимостью детьми. Такие вещи не могут не сказываться на человеке.

– Почему бы вам не остаться здесь? – предлагаю я. – Я могу… могу заварить чай.

Встав, Нетти смотрит куда-то вдаль.

– Патрик прав, – механически произносит она. – Нам пора.

42

ЛЮСИ

ПРОШЛОЕ…

– Проходите, пожалуйста, – говорю я. – В большой гостиной вас ждут напитки.

Я стою в огромных двойных дверях дома Тома и Дианы и небольшими группами провожаю скорбящих внутрь. Похороны Тома состоялись в церкви Святой Жанны Д’Арк на углу, поэтому большинство гостей, даже старики, решили прогуляться до дома пешком. День бодрящий и ясный, с ярким солнцем, – все как будто полагают, что это дело рук или заслуга Тома, и, возможно, это так. Если существует загробная жизнь, сказал в своей надгробной речи Олли, то Том вошел в нее, непременно требуя всего самого лучшего, включая солнечный свет.

Том умер в прошлую пятницу от инфекции верхних дыхательных путей. Он попросил, чтобы его не увозили из дома, и Диана изо всех сил боролась, чтобы исполнить его желание, но в конце концов им обоим пришлось смириться с тем, что ему не суждено сбыться. Болезнь прогрессировала быстро, быстрее, чем кто-либо ожидал, и последние несколько месяцев Том не мог ни дышать, ни что-либо сделать для себя сам. К счастью, у него была Диана, которая делала за него все.

Большую часть сегодняшнего дня Эди провела на руках у Нетти, и старшие дети носятся по дому, точно это не поминки, а вечеринка по случаю дня рождения. Даже Арчи, которого в церкви переполняли эмоции, теперь кажется более спокойным. Он снял галстук (он сам заявил, что хочет надеть галстук, и одолжил его у отца) и теперь гоняется за Харриет между ног гостей.

– Арчи! – кричу я шепотом. – Почему бы вам не пойти играть наверх? Вы даже можете включить телевизор, если захотите.

Уже через пару секунд оба исчезают.

Внутри расхаживают официанты с блюдами закусок. Вдоль одной стены тянется длинный стол с бутербродами, прохладительными напитками, пирожными и вином. Каким-то образом Диане удалось обставить все именно так, как надо, и общая атмосфера получилась гостеприимная, но не праздничная, печальная, но не удручающая. Том был бы доволен.

Возложенная на меня Дианой роль заключается в том, чтобы встречать гостей по мере их прибытия. Тут нет ничего особо трудного. Люди приходят, говорят, какая прекрасная была служба и как им жаль. Я здороваюсь и указываю, где они могут взять выпивку и сэндвич с курицей. Год назад я бы предположила, что Диана дала мне эту роль, чтобы я не путалась у нее под ногами, или потому, что я не способна на большее. Но сегодня, зная, что она специально поставила меня на этот пост, я испытываю сильное желание сделать все как можно лучше.

Со своего поста у двери я время от времени замечаю Диану, стоящую как бы чуть в стороне и принимающую соболезнования. Она делает это с величайшим спокойствием и изяществом. С организацией похорон Диана справилась в одиночку, за исключением надгробной речи, которую она поручила Олли, и он выступил просто великолепно. Во время похорон я поглядывала на Диану и видела, что она сидит как каменная, словно застыла, мне даже вдруг захотелось придвинуться к ней на скамье, возможно, накрыть ее руку своей. Теперь я сожалею, что не сделала этого.

– Добро пожаловать, – говорю я, когда в двери входит новая группка скорбящих.

Я беру под локоть женщину лет девяноста и поддерживаю ее, пока она поднимается по трем ступенькам к дому. Она улыбается мне:

– Спасибо, дорогая.

Это наводит меня на мысли о матери. «Люси, дорогая. Ужин готов». Уже много лет никто не называл меня «дорогая». Я и забыла, как приятно быть кому-то дорогим.

– Прошу прощения, мэм.

Обернувшись, я вижу официанта в сером пиджаке, скорее всего он старший смены.

– Я не могу найти миссис Гудвин.

Я оглядываюсь. Оказывается, гостиная уже запружена людьми. Гул голосов усилился, на всех свободных поверхностях стоят тарелочки с недоеденными канапе. Дианы нигде не видно.

– О… А что вам нужно?

– Я хотел бы знать, не пора ли подавать кофе и чай.

– Не вижу причин, почему нет. – Я смотрю на дорожку перед домом и решаю, что можно спокойно покинуть свой пост. – Я попробую найти Диану.

Я обыскиваю первый этаж дома. На заднем дворе я застаю Нетти, Эди все еще сидит у нее на руках.

– Люси, где сумка с подгузниками? Эди пора вздремнуть, а мне нужно найти соску и ягненка.

– Сумка в спальне наверху. Там уже поставили складную кроватку. Ты свою маму не видела?

Нетти качает головой.

– Но дядя Дейв ищет ее, они с тетей Розой уезжают и хотят попрощаться.

Нетти несет Эди наверх, а я продолжаю проталкиваться сквозь толпу, обшаривая взглядом лица. В большой гостиной Олли слушает, как его кузен Пит в лицах рассказывает историю, похоже, как-то связанную с ослами.

– Люси! – окликает он. – Где мама? Все о ней спрашивают.

Я поднимаюсь по лестнице на второй этаж без особой надежды – Диана с Томом уже год им не пользовались. Дверь в первую спальню – ту, где я поставила кроватку для Эди, – закрыта, и я на цыпочках прохожу мимо. Я заглядываю в соседнюю комнату, где Харриет и Арчи, лежа на кровати, пялятся в экран, широко раскрыв глаза и рты. Дверь в соседнюю спальню, бывшую спальню Тома и Дианы, тоже закрыта. Я медлю перед ней, затем легонько стучу.

– Диана?

Не услышав ответа, я захожу внутрь. Я никогда не бывала в этой комнате раньше, и она, честно говоря, нелепая. За дверью передо мной открываются коридор, гостиная, спальня (хотя Том и Диана спят внизу уже больше года) и ванная комната размером с наш старый рабочий коттедж. Наконец, за последней дверью есть гардеробная, от которой заплакала бы даже Кэрри Брэдшоу, укомплектованная баром и подвижной стремянкой, которая скользит на полозе вдоль стены. В центре комнаты стоит оттоманка, на которой сидит, обхватив голову руками, Диана.

– Диана?

Она поднимает глаза. Она плачет, но ее лицо не распухло и не покраснело. Макияж вокруг глаз не смазан. Диана даже плачет, держа себя в руках.

– С тобой все в порядке?

Почему-то сейчас она кажется бесконечно уязвимой. Она жалко пожимает плечами, как будто плечи у нее слишком тяжелые, чтобы их поднять. Потом вздыхает.

– Невозможно бесконечно повторять одно и то же. «Да, это была чудесная служба». «Да, солнце прекрасно светит». «Да, Тому понравилось бы». Я дошла до ручки, поэтому сбежала сюда и спряталась.

Я киваю.

Она оглядывается по сторонам.

– Какая бессмыслица, верно? Сама комната… Это идея Тома. У меня едва хватает одежды, чтобы заполнить этот шкаф. – Она указывает на один из дюжины шкафов. – Том во всем хватал через край. Больше – значит больше, значит лучше. Безумие, что я его не возненавидела, а? – Она смеется и продолжает, не дожидаясь моего ответа: – Наверное, мне стоит переехать в дом поменьше. Нет смысла оставаться здесь одной. Но теперь, когда он ушел, я не уверена, что смогу его оставить. Том – часть этого дома. Я чувствую его здесь.

– Я тоже его здесь чувствую, – подаю голос я.

Диана внимательно смотрит на меня. Она сжимает губы, и на какой-то мучительный миг мне кажется, что она вот-вот сорвется. Ее губы кривятся, подбородок морщится. Но в самый последний момент она берет себя в руки.

– Надо полагать, все меня ищут, – говорит она странно нормальным голосом. – Ты за этим сюда пришла? Сказать мне, чтобы я спускалась?

Она не двигается, но я вижу, что она готовится. Сейчас она вытрет лицо, поправит блузку, спустится вниз и сделает все что нужно. В конце концов, именно этим и занимается Диана. Но она не должна, не сегодня. Поэтому я качаю головой.

– Никто даже не заметил твоего отсутствия, – говорю я. – Все под контролем. Оставайся здесь столько, сколько нужно.

Остаток дня я провожу, разговаривая с людьми, которых никогда не встречала, принимая пожертвования для фонда, посвященного БАС. (Диана просила приглашенных не приносить цветы, а сделать пожертвования, и, хотя я не думаю, что она имела в виду наличные деньги, я в итоге получаю конверт, набитый огромной суммой наличных. Я делаю себе зарубку на память: надо выяснить, как именно передать их в фонд.)

Когда официантам наступает время уходить, я расписываюсь за выполнение заказа кейтеринговой фирмы и открываю задние ворота, выпуская их фургон, а после сама встаю за стойку бара. Патрик и Нетти слишком много выпили, и, когда Нетти возвращается за вином, я завариваю ей чашку чая, хотя сомневаюсь, что она его выпьет.

К семи вечера все дети спят на втором этаже.

К восьми вечера люди снова проголодались, и я заказываю пиццу.

Насколько мне известно, Диана все еще в гардеробной. Я сказала гостям, что она плохо себя чувствует и прилегла, – я очень надеялась, что гости воспримут это как намек, что надо расходиться, но они, кажется, не понимают.

В десять вечера я делаю поднос сэндвичей и отправляю его по кругу. Нетти в стельку пьяна, и Патрик в таком же состоянии. Олли относительно трезв, и как только отбывают Пит и остальные его кузены, приходит, чтобы помочь мне с Нетти.

– Возьми сэндвич, Нетти, – уговариваю я. – Заварить тебе еще чашку чаю?

Нетти угрюмо качает головой:

– Я хочу вина.

– Думаю, тебе хватит, сестренка, – говорит Олли. – В любом случае вино у нас кончилось.

– Мама даже на похоронах собственного мужа экономит на выпивке, – бормочет Нетти.

Я снова пытаюсь вложить ей в руку сэндвич с ростбифом и хреном, но она его отталкивает.

– Она даже не спустилась сюда поговорить с людьми! Я думала, она с бóльшим уважением отнесется к памяти отца. А теперь, вот увидите, она продаст дом! И получится, словно папы вообще тут никогда не было.

– Сомневаюсь, что она так сделает, – пытаюсь успокоить ее я.

– Еще как сделает, – говорит Нетти. – Я свою мать знаю. Она, вероятно, оставит все свое состояние приюту для бродячих собак.

Я ухожу от них на кухню. Мне нужно разгрузить посудомоечную машину, а Нетти все равно не в состоянии разговаривать. Я думаю о Диане, которая сидит в той огромной комнате. Интересно, сдвинулась ли она с места после моего ухода? Я собираю для нее тарелку сэндвичей и завариваю чай, а потом поднимаюсь в ее комнату. Она уже лежит в постели, но глаза у нее открыты. Она смотрит в стену.

– Патрик и Нетти еще здесь, но я закажу им такси. В доме более или менее прибрано, но завтра я вернусь и помогу тебе пропылесосить и помыть полы.

Диана смотрит на меня, сквозь меня.

– Я принесла тебе сэндвичи и чай на случай, если тебе захочется.

Я жду, но она не отвечает, поэтому я поворачиваюсь и иду обратно по коридору. Уже переступая порог, я слышу слабые слова:

– Спасибо, дорогая.

43

ДИАНА

ПРОШЛОЕ…

Именно Том настоял на том, чтобы Олли никогда не узнал, что он не настоящий его отец. Поначалу я с ним не соглашалась, но Том был непреклонен.

– Сомневаюсь, что надо лгать ему, Том. Не следует лгать детям.

– Люди всегда так говорят. Но почему это должно быть обязательным правилом? Давай попробуем проанализировать минусы и плюсы, а? Если не скажем Олли, то рискуем, что он когда-нибудь узнает и обвинит нас в том, что лишился возможности общаться со своим биологическим отцом, который вообще не хотел, чтобы он появился на свет. А каковы преимущества, если мы не скажем? Олли будет считать, что родился в семье, где двое родителей любят друг друга, а сам он желанный ребенок. Он будет считать, что у него есть настоящая сестра. Он будет так же адаптирован, как и другие детей из полных семей. Почему мы должны отказывать ему в этом, чтобы он не мог потом обвинить нас? В конце концов, зачем еще существуют родители, если не затем, чтобы винить их во всех своих бедах?

Том был настолько непоколебим, что я согласилась. В его логике, возможно, были изъяны, но, если он готов хранить секрет до самой смерти ради блага моего сына, я не могла спорить. Я сочла, что как раз такое решение и принял бы истинный отец.

Поэтому я позволила ему его принять.



«Тома здесь нет».

Я так долго пыталась не быть слабой, что забыла, как это прекрасно. Сколько я себя помню, я должна была быть сильной ради своей семьи. В том, чтобы быть сильной, есть свои преимущества. Это заставляет тебя считать, что ты способна взвалить на себя что угодно и выстоять. Именно поэтому я прожила свою жизнь так, как прожила: упорно работала, не предавалась лени или унынию, не принимала слабость в себе или других. Но силу переоценивают. А быть слабой – лениться и унывать – удивительно приятно.

«Тома здесь нет».

Лежа на диване внизу, я смотрю в незажженный камин. Уборщица приходит по вторникам и четвергам, а сегодня среда, и это облегчение. А еще можно отменить уборку. Я сама могу прибраться в доме.

– Не будь смешной! – произносит у меня в голове голос Тома.

А что тут смешного? Честно говоря, уборщицы всегда были для меня скорее помехой. День уборки для меня всегда означал сначала яростное снование по дому, чтобы убедиться, что меня не сочтут неряхой, а потом необходимость исчезнуть, потому что сидеть дома и бездельничать, пока какая-нибудь девушка (неизменно иностранка) трудится до седьмого пота, вытирая грязь с унитаза моего мужа, было слишком ужасно, просто невыносимо. Том не разделял моих страданий из-за уборщиц. Будь он дома, то валялся бы на диване с газетой и чашкой кофе в руке. Помню, однажды я наблюдала, как он поднял одну ногу, потом другую, пока девушка пылесосила под его ботинками. Он подмигнул ей, и она хихикнула. Только Тому такое сходило с рук.

«Тома здесь нет».

Я не одинока. Есть люди, которым я могу позвонить, и они составят мне компанию. Олли всегда готов приехать. Я знаю, что он в мгновение ока бросит свой офис и придет, радуясь возможности сделать что-то хорошее для своей старой мамы. Вероятно, именно по этой причине его бизнес идет ко дну, – у него сбита шкала приоритетов. Он должен сидеть на работе и зарабатывать на жизнь, чтобы содержать жену и детей.

Нетти приедет, если я попрошу, – если только она не занимается чем-то связанным с рождением ребенка. В ее иерархии приоритетов я занимаю довольно высокое положение, но не самое высокое, как и следует. Кроме того, у меня такое чувство, что у нее свои проблемы. С тех пор как Патрика заметили в Дейлсфорде, до меня стали доходить кое-какие слухи. Кто-то видел его в Брайте, кто-то – в Олбери. Патрик, как оказалось, ведет бурную жизнь. Когда-то я бы прямо спросила его, что он может сказать в свое оправдание. Теперь я едва могу найти в себе силы встать с постели.

Я могу позвонить Кэти, Лиз или Джен. Они все звонили и присылали СМС, предлагали принести еду или сводить меня куда-нибудь. Пару дней назад Лиз удалось уговорить меня пойти в «Бэтс» выпить пару бокалов, но я все еще не совсем пришла в себя. Нормальная жизнь мне просто не по плечу, я еще не готова к норме. Том мертв. Мне нет дела до чьей-то невестки или чьей-то ссоры с мужем или забавной истории про проблемы с недержанием мочи и собачьей площадкой. Все это меня не волнует.

Потому что Тома здесь нет.

Я скучаю по нему. Даже неделю назад, когда Том был едва жив, я все еще могла дотронуться до него. Он всегда был теплым, как любой человек. Тепло и было его сверхсилой. Люди хотели, чтобы он их направлял. Друзья хотели быть рядом с ним. Наши дети любили его больше всех.

Я любила его больше всех.

Матерям не полагается так говорить. Но это правда. Я родилась на свет, чтобы любить Тома Гудвина.

В дверь звонят. Я стараюсь игнорировать звонок. Мой диван – как спасательный плот, внешний мир – кишащее акулами море. Схватив плед, я укрываюсь с головой, надеясь, что придет сон и поможет мне продержаться до вечера, а там я наконец смогу переодеться в пижаму и скользнуть в успокаивающую темноту ночи. Я смогу съесть тост, выпить чашку чая и включить телевизор, чтобы нарушить тишину, воцарившуюся в этом большом старом доме. Иногда по ночам я воображаю, что Том все еще здесь. Я делаю вид, что встала и готова еще раз помассировать ему икру, которую свела судорога, или дать еще глоток воды. Те мгновения, которые у нас были в предрассветные часы, теперь кажутся невообразимо роскошными, те украденные мгновения – он и я против всего мира.

– Сейчас приду, любовь моя, – шепчу я в пустом доме. – Сейчас тебе станет лучше.

В дверь снова звонят.

– Лучше ты открой, Том, – шепчу я и закрываю глаза.

44

ЛЮСИ

НАСТОЯЩЕЕ…

Уже темно, когда я слышу, как поворачивается в замке ключ. Нетти и Патрик ушли, дети спят, а я сижу на диване, ничего не слушаю, ни на что не смотрю.

– Олли? Это ты?

Я слышу, как ключи падают в чашу, а потом он появляется в гостиной. Он падает на диван, откидывает голову на подушку и закрывает глаза.

– Что случилось? – спрашиваю я.

Он не открывает глаз.

– Меня допрашивали.

– О чем?

– Обо всем.

– Олли…

Он открывает глаза.

– Честно говоря, они допрашивали меня обо всем. Что я делал в день смерти мамы, в каких был с ней отношениях. Они спрашивали о моих отношениях с Нетти, моих отношениях с тобой. Как обстоят дела у меня в фирме.

Я хмурюсь.

– У тебя в фирме? Почему их это волнует?

– Очевидно, они узнали, что дела идут скверно. Они получили все наши отчеты о прибылях и убытках. Долг – весьма весомый мотив кого-то убить.

– Но ты же не извлек выгоду из ее смерти!

– Но я не знал, что не получу наследства… как мне любезно указала Джонс.

– Диана собиралась тебе сказать.

Олли смотрит на меня недоуменно:

– Что?

– Я имею в виду… она должна была. Уж конечно, Диана о таком сказала бы.

Олли пожимает плечами:

– Честно говоря, понятия не имею. – Лоб у него собирается морщинами. – В участке я видел Эймона. Его тоже допрашивали.

– Из-за смерти твоей матери?

– Вероятно. Кто знает? – Олли в изнеможении откидывается на спинку дивана. – Люси, можно тебя кое о чем спросить?

– Да.

– Ты думаешь, это я убил маму?

Я смотрю на него, на каждую до боли знакомую частичку: черты лица, изгиб подбородка, преданные карие глаза…

– Нет. Но я думаю, что ты лжешь о чем-то. И я хочу, чтобы ты сказал мне, в чем дело.

45

ЛЮСИ

ПРОШЛОЕ…

Я никогда не верила в судьбу или в предчувствия, но, проезжая по Бич-роуд, вдруг испытываю внезапное желание навестить Диану. На самом деле я принимаю решение так быстро, что чуть не сбиваю велосипедиста на внутренней полосе – с предсказуемым результатом: он грозит мне кулаком.

– Извините, – шепчу я, и он показывает мне средний палец.

Я сворачиваю на подъездную дорожку к дому Дианы. Ей не понравится, если я появлюсь без предупреждения, но после похорон Тома я постоянно о ней думаю. Ей, наверное, одиноко в том огромном пустом доме. Я пару раз просила Олли позвонить ей, и он звонил. «Судя по голосу, с ней все в порядке, – сообщал он каждый раз. – Может быть, она немного угнетена, но это ожидаемо».

Убедительно. Но это не значит, что ей не нужен друг. Если меня вообще можно считать другом.

Я нажимаю кнопку звонка. Когда ничего не происходит, я толкаю дверь.

– Эй? – кричу я. – Диана? Это Люси.

Я нахожу ее в кабинете, она лежит пластом на диване.

– Диана? – окликаю я, но она даже не поднимает голову от подушки.

И я начинаю понимать. Произошло что-то очень, очень плохое.



Диана смотрит в окно моей машины, как в трансе. На ней обычная ее одежда: темно-синие брюки, белая блузка, нитка жемчуга, но одежда выглядит помятой, как будто она носила ее вчера, сняв, бросила на пол, а утром надела снова. Кроме того, на ней черные кроссовки, а не открытые туфли-лодочки или балетки, волосы с одной стороны свалялись (наверное, с той, на которой она спала), и она даже не потрудилась их расчесать. С тех пор как села в машину, она не произнесла ни слова, даже не прокомментировала крошки от печенья, которые я смахнула с сиденья, прежде чем ее усадить.

– Ты в порядке, Диана? – спрашиваю я, когда мы останавливаемся на светофоре.

Она смотрит в сторону от дороги, на пляж, на серферов, мелькающих на горизонте Брайтон-бич, но у меня такое чувство, что она ничего не видит.

– В порядке, – говорит она, когда проходит достаточно времени, чтобы я решилась повторить вопрос.

Я предложила позвонить Олли («Нет, он слишком занят на работе») или Нетти («В последнее время ее беспокоят только дети!»), но, похоже, она вполне довольна, что я рядом. Она твердит, что не больна, но она явно нездорова. Поэтому я везу ее к семейному врачу, доктору Пейсли.

Но когда я въезжаю на стоянку, Диана по-прежнему не двигается.

– Ладно, – говорю я фальшиво веселым тоном, от которого мне самой хочется съежиться. – Вот мы и приехали.

Наконец она пошевелилась, но двигается она медленно, как старуха. Она идет прямиком в приемную и садится, оставив меня договариваться в регистратуре. Это не та Диана, которую я знаю. Она подавлена с тех пор, как умер Том, но сегодня она кажется почти ребенком. С ней такой гораздо легче справляться. Но я не хочу с ней «справляться». Видеть человека, так умеющего владеть собой и ситуацией, настолько… беспомощным – огромный шок.



Переговорив в регистратуре, я сажусь рядом с ней и жду. Диана берет журнал, который я ей предлагаю, но не открывает его. Я свой тоже не открываю. Когда через несколько минут ее вызывают, я спрашиваю:

– Хочешь, я пойду с тобой?

Она пожимает плечами, что я расцениваю как согласие.

На вид доктору Пейсли лет пятьдесят пять, она пухленькая и улыбчивая и одета в яркую тунику. Очевидно, Диана лечится у нее уже много лет.

– Привет, – говорит она, садясь за стол. Она поворачивается к нам лицом и протягивает мне руку. – Я Рози. Приятно познакомиться. – Она снова переводит взгляд на Диану: – Я слышала о Томе, Диана. Соболезную твоей утрате.

– Спасибо.

– Чем могу быть полезна?

Я смотрю на Диану, а та смотрит на меня. Наконец она вздыхает.

– Ну… с тех пор как Том умер, я не слишком хорошо себя чувствую. Чего, я полагаю, и следовало ожидать. Но Люси захотела, чтобы я к тебе пришла.

Взгляд доктора Пейсли на секунду встречается с моим.

– Ты права, мало кто чувствует себя хорошо после потери супруга. Иногда это затягивается надолго. Но мы должны следить за своим здоровьем в этот период, поэтому Люси была права, что настояла.

Диана пожимает плечами:

– Тогда ладно.

– Как ты спишь?

– Урывками.

– Ты делаешь то, что делала обычно? Встречаешься с друзьями, видишься с внуками?

– На прошлой неделе ходила выпить с приятельницами в «Бэтс».

– И как все прошло?

Диана смотрит в окно.

– Нормально, наверное.

Задавая вопросы, Рози надевает на руку Диане рукав тонометра, аппаратик начинает с шумом накачивать воздух. Диана словно и не замечает.

– Настроение в целом подавленное? – спрашивает ее доктор Пейсли.

– Можно и так сказать.

– Какие-нибудь проблемы с памятью?

– Не припоминаю, – невозмутимо отвечает Диана, и я невольно хихикаю.

Рози задает еще несколько вопросов, кивая на каждый ответ, как будто ей что-то становится понятно.

– Ну, – говорит она наконец, – думаю, было бы неплохо сдать кровь на анализ.

Диана поднимает бровь:

– Анализ на что?

– На разное. Надо проверить уровень железа, нет ли анемии. На гормоны щитовидной железы. Плюс обычные показатели. – Она печатает на компьютере, и из принтера вылетает голубой бланк назначения. – Но из твоих ответов, Диана, несомненно следует, что у тебя депрессия. Поэтому я должна спросить… у тебя были мысли о самоубийстве?

Диана молчит. Мгновение спустя доктор Пейсли переводит взгляд на меня.

– Ты бы предпочла поговорить без дочери, Диана? Иногда проще говорить откровенно, если…

– Мне не нужно говорить наедине, – откликается Диана. – Нет, у меня не было мыслей о самоубийстве.

– Хорошо. Это хорошо.

Доктор Пейсли рекомендует хорошего психотерапевта, прописывает антидепрессанты, и мы договариваемся о встрече через неделю.

Только после того, как мы выбираемся из клиники, до меня доходит, что врач назвала меня дочерью Дианы. И Диана ее не поправила.

46

ЛЮСИ

НАСТОЯЩЕЕ…

– Олли, – говорю я, когда начинает звонить городской телефон. – В тот день, когда умерла твоя мама, ты ездил к ней домой?

Он наклоняется вперед, кладет руки на колени и делает глубокий вдох.

– Да.

– Почему? – спрашиваю я, и тут же у меня вырывается более важный вопрос: – А мне ты почему не сказал?

– Я хотел.

– Тогда почему ты этого не сделал?

Телефон продолжает звонить, громко и пронзительно. Мне хочется вырвать эту чертову штуку из стены.

– Я только возьму трубку, – говорит Олли, подходя к телефону.

– Олли, нет! Просто оставь…

Но он уже хватает трубку.

– Алло?

Я чертыхаюсь себе под нос.

– Оливер Гудвин. – Он на мгновение замолкает, потом встречается со мной взглядом. – Да. Минутку. – Он протягивает мне трубку: – Это Джонс.

– Меня? – Когда я беру трубку, меня охватывает беспокойство. – Люси Гудвин слушает.

– Люси, это детектив Джонс. Нам с Ахмедом нужно с вами поговорить. Срочно. – Голос Джонс звучит отрывисто. – Вы не могли бы приехать в участок?

– Зачем? – спрашиваю я.

Мне хочется заорать, что с меня хватит полицейских, которые звонят среди ночи и тащат Олли или меня в участок. Мне хочется напомнить Джонс, что у нас маленькие дети, которые спят, и что, если я не под арестом, ей придется подождать до утра. Но я ничего этого не говорю. Потому что у меня такое чувство, что мое возмущение слегка напускное.

– Мы хотим поговорить с вами об организации под названием ДЭИ. Это сокращение расшифровывается как «Добровольная Эвтаназия Интернэшнл». Мы получили информацию, что ваша свекровь была членом этой организации… и у нас есть основания полагать, что вам об этом известно.

Я говорю, что приеду, как только смогу.

47