Как сочинителю этой книги необходимо было найти способ перейти от рассказа о тайных средствах к разговору о средствах явных, так мужу необходимо отыскать оправдание столь резким переменам в своей политике: ведь и в браке, и в литературе все решает мастерство переходов, а переход, который предстоит вам сейчас, значит особенно много. В какое ужасное положение поставите вы себя, если прогневите жену именно в этот переломный момент вашей супружеской жизни?..

Итак, надобно отыскать средство оправдать тайную тиранию, в какой вас изобличили; средство это приуготовит вашу жену к жестоким мерам, которые вы собираетесь принять; оно не только не лишит вас ее уважения, но, наоборот, примирит ее с вами; наконец, оно позволит вам вымолить у нее прощение и даже возвратит вам кое-какие из тех чар, что пленяли ее до свадьбы...

Но откуда же возьмется такое средство?.. Да и существует ли оно вообще?..

Да, существует.

Однако какой ловкостью, какой чуткостью, каким актерским мастерством должен обладать муж, желающий воспользоваться теми сокровищами мимического искусства, на которые мы ему укажем. Чтобы разыграть страсть, чей огонь возродит вас, вы должны сравняться с великим Тальма[285]!..

Имя этой страсти — РЕВНОСТЬ.

— Муж ревнует меня. Он ревновал меня со дня нашей свадьбы...

Из высшей деликатности он скрывал от меня это чувство. Значит, он меня все еще любит?.. Я смогу вертеть им, как захочу!..

Вот какие открытия должна мало-помалу совершать женщина, перед которой вы разыграете свою восхитительную комедию; светский человек выкажет себя безнадежным глупцом, если не сумеет заставить жену поверить в то, что ей льстит.

С каким безграничным лицемерием должны вы возбуждать любопытство вашей супруги, подсказывать ей новые темы для размышлений, увлекать ее в лабиринт ваших мыслей!..

Первоклассные актеры, предвкушаете ли вы уже дипломатические умолчания, хитрые ужимки, таинственные слова и двусмысленные взгляды, которые рано или поздно заставят вашу жену попытаться выведать у вас тайну вашей страсти?

Ах! смеяться в душе, бросая кругом кровожадные взгляды; не лгать, но и не говорить всей правды; покорить капризный ум женщины и внушить ей, что она помыкает вами, меж тем как на самом деле это вы вот-вот замкнете вокруг ее шеи стальной ошейник!.. — это комедия без публики, разыгрываемая двумя сердцами, состязание, из которого оба противника мнят выйти безусловными победителями!..

Не кто иной, как ваша жена, сообщит вам, что вы ревнивы, убедит, что знает вас куда лучше, чем вы сами, докажет бесполезность ваших уловок, быть может, бросит вам вызов. Хмелея от мнимого торжества над вами, она станет почитать вас куда больше прежнего; ведь она находит ваше поведение совершенно естественным. Впрочем, она уверена, что ваши хлопоты бесполезны: если бы она хотела вам изменить, кто бы мог ей помешать?..

Потом наступит вечер, когда в порыве страсти, отыскав самый пустячный предлог, вы устроите жене сцену и, забывшись, выдадите ей, до каких крайностей способна довести вас ревность. Вот законы, которыми вам надлежит руководствоваться.

Не бойтесь прогневить жену; ваша ревность ей необходима. Больше того, она сама примется искать ваших кар. Во-первых, кары эти послужат ей оправданием, во-вторых, она извлечет массу выгод из роли жертвы; свет выкажет ей самое трогательное сочувствие. Наконец, она возмечтает обратить вашу ярость против вас и заманить вас в ловушку.

Грядущие измены покажутся ей в тысячу раз более обольстительными, а преграды, воздвигнутые вами, лишь разогреют ее воображение: разве не чувствует она в себе силы их одолеть?

Женщины куда лучше нас умеют исследовать два чувства, которыми они пользуются в борьбе против нас, а мы — в борьбе против них. Они созданы для любви, ибо любовью исчерпывается вся их жизнь, и для ревности, ибо это едва ли не единственное средство, с помощью которого они могут повелевать нами. В женщине ревность — чувство глубоко искреннее, ибо проистекает из инстинкта самосохранения; ревность для женщины — вопрос жизни или смерти. Напротив, для мужчины это почти неизъяснимое чувство — нелепость, если только он не прибегает к нему как к военной хитрости.

Ревнуя женщину, которая вас любит, вы действуете на удивление нелогично. Мы либо любимы, либо нет: в обоих случаях ревновать бесполезно; вероятно, ревность так же необъяснима, как и страх; больше того, быть может, она и есть страх утратить любовь. Однако, ревнуя, вы сомневаетесь не в своей жене, но в самом себе.

Быть ревнивым — значит выказывать разом верх эгоизма, недостаток самолюбия и излишек ложного тщеславия. Женщины с чудесным мастерством подогревают в нас это смехотворное чувство, приносящее им кашемировые шали, брильянтовые серьги и деньги на булавки, — оно служит термометром их могущества. Поэтому, если вы не притворитесь человеком, ослепленным ревностью, жена ваша будет держаться настороже; на свете есть всего одна западня, которой она не опасается, — это та, которую она устроит себе сама.

Вообще женщина довольно легко попадается в сети, расставленные мужем, если тот успевает направить неизбежно свершающуюся в ее душе революцию по верному пути.

Итак, ваша задача — внести в супружескую жизнь то удивительное явление, что зовется в геометрии асимптотами[286]. Ваша жена будет неустанно стремиться вас минотавризировать, но никогда не сможет достичь цели. Уподобившись тем узлам, которые затягиваются прочнее всего именно в тот миг, когда их начинают развязывать, она будет действовать в ваших интересах, пребывая в священной уверенности, что бьется за свою собственную независимость.

Так для государя высшая степень оборотливости — уверить народ, что тот сражается за свое счастье, меж тем как на самом деле он гибнет за прочность королевского трона.

Однако многие мужья столкнутся с серьезным затруднением уже в самом начале этой кампании. Если женщина держится очень скрытно, как узнать, разгадала ли она ваши предшествующие уловки?

Размышление о Таможенном досмотре и Теория кровати уже указали вам на некоторые способы прочтения женских мыслей; мы, впрочем, не притязаем на то, чтобы исчерпать в нашей книге все богатства человеческого ума — ведь богатства эти бесконечны. Вспомним Рим: в дни сатурналий[287] римляне за десять минут узнавали о своих рабах больше, чем за весь остальной год! Устройте в вашей семье сатурналии и возьмите пример с Геслера[288], который, увидев, как Вильгельм Телль сбил яблоко с головы своего сына, решил, должно быть: «Надо избавиться от этого человека, ибо если он захочет убить меня, он не промахнется».

Итак, на сей раз, если ваша жена захочет пить руссийонское вино, есть баранье филе, уходить из дома когда вздумается и читать Энциклопедию, вы должны поощрять эти склонности самым настоятельным образом. Вначале, видя, что вы действуете вразрез с вашей предыдущей системой, она проникнется недоверием к собственным желаниям. Она заподозрит, что вы столь резко изменили курс из корысти, и не испытает ни малейшей радости от предоставленной ей свободы, ибо нежданное послабление поселит в ее душе тревогу. Что же до возможных дурных последствий такого порядка вещей, здесь следует положиться на будущее. Когда разражается революция, главное — управлять тем злом, которого невозможно избежать, и приманивать молнию громоотводом, дабы она ушла глубоко в землю.

Меж тем комедия близится к последнему акту.

Любовник, который с того дня, когда в поведении вашей жены обнаружился самый незначительный из первых симптомов, и до той поры, когда в вашем семействе разразилась брачная революция, порхал поодаль либо во плоти, либо в виде грезы, ЛЮБОВНИК, узрев поданный ему знак, является и говорит: «Вот я».

Размышление XIX

О любовнике

Мы предлагаем вашему вниманию целый ряд максим.

Если бы все они были совершенно неизвестны до 1830 года, пришлось бы признать, что род человеческий безнадежен, — они так четко определяют отношения и расхождения между вами, вашей женой и ее любовником, они призваны пролить столь яркий свет на вашу политику и так ясно обрисовать вам силы противника, что доктор брачных наук приносит в жертву свое честолюбие и не станет притязать на авторство; если же по случайности среди нижеследующих афоризмов обнаружится мысль совершенно новая, отнесите ее на счет дьявола, водившего пером сочинителя.


LXV. Говорить о любви значит заниматься ею.

LXVI. Самое пошлое из желаний любовник неизменно выдает за плод выстраданного восхищения.

LXVII. Любовник обладает всеми достоинствами и всеми недостатками, каких лишен муж.

LXVIII. Любовник не только дает жизнь всему, что ни есть; он также заставляет забывать о жизни; что же до мужа, он не дает жизни ничему.

LXIX. Любовник верит всем чувствительным ужимкам, на которые так щедры женщины; там, где муж только пожимает плечами, любовник обмирает от восторга.

LXX. Степень близости любовника с замужней женщиной выдают лишь его манеры.

LXXI. Женщина никогда не знает, за что она любит. Мужчина же редко любит совершенно бескорыстно. Муж должен разгадать эту тайную корысть и сделать из нее рычаг Архимеда.

LXXII. Умный муж никогда не выскажет вслух предположения, что у его жены есть любовник.

LXXIII. Любовник повинуется всем женским прихотям, а поскольку в объятиях женщины мужчина никогда не выглядит подлецом, он употребляет для того, чтобы ей понравиться, те средства, какие нередко претят мужьям.

LXXIV. Любовник обучает женщину всему, что скрывал от нее муж.

LXXV. За все радости, какими женщина одаряет любовника, ей воздается сторицей; ощущения ее тем богаче, чем больше она отдала и чем больше получила взамен. Для мужей эти торговые операции чаще всего кончаются банкротством.

LXXVI. Любовник говорит с женщиной лишь о том, что может ее возвысить; муж, даже любя, не может не давать ей советов, в которых звучит укоризна.

LXXVII. Любовник всегда думает сначала о своей любовнице, а муж — о самом себе.

LXXVIII. Любовник всегда желает выглядеть любезным. Преувеличенная любезность нередко бывает смешна. Ваше дело — этим воспользоваться.

LXXIX. Число подозреваемых в преступлении (если, конечно, в дело не замешался беглый каторжник) никогда не превосходит пяти человек; это известно каждому следователю. Муж должен рассуждать точно так же, как следователь, начинающий дознание: пускаясь на поиски любовника своей жены, он должен выбирать из трех претендентов, не более.

LXXX. Любовник всегда прав.

LXXXI. Любовник замужней женщины говорит ей[289]: «Сударыня, вам необходим покой. Вы обязаны служить образчиком добродетели для ваших детей. Вы поклялись принести счастье вашему мужу, который, несмотря на некоторые изъяны (у меня их еще больше), достоин вашего уважения. И что же? Вам придется принести вашу семью и вашу жизнь в жертву мне только оттого, что я пленился вашей хорошенькой ножкой. Не вздумайте роптать; раскаяние — обида, за которую я отомщу куда более жестоко, чем мстит закон неверным женам. В награду за ваши жертвы я подарю вам столько же радостей, сколько и мук». Невероятно, но, несмотря на все это, любовник торжествует!.. Форма, в которую он облекает свое признание, действует безотказно. Он произносит всего два слова: «Я люблю». Любовник — глашатай, возвещающий миру о талантах, красоте или уме женщины. А о чем возвещает муж?
В сущности, любовью, которую внушает или питает замужняя женщина, менее всего можно гордиться: в мужней жене страсть к любовнику — плод безмерного тщеславия, в самом этом любовнике — плод эгоизма. Любовник замужней женщины берет на себя так много обязательств, что за столетие рождаются на свет самое большее три человека, которые эти обязательства исполняют; любовник обещает посвятить своей избраннице всю жизнь, но в конце концов неизбежно бросает ее: и он, и она прекрасно это знают, и с основания человеческого общества она всегда выказывает величие духа, а он — черную неблагодарность. Великая страсть вызывает подчас сострадание судей, ее порицающих; где, однако, видите вы страсти истинные и долговечные? Каким же могуществом должен обладать муж, дабы с успехом бороться против человека, чьи чары заставляют женщину обречь себя на нескончаемые горести?!


Мы убеждены, что, умело употребляя описанные выше средства обороны, всякий муж способен до тех пор, пока жене его не исполнится двадцать семь лет, препятствовать ей не столько выбрать любовника, сколько согрешить с ним. Конечно, кое-где встречаются мужчины, чей супружеский гений воистину не знает границ: их жены в тридцать и даже в тридцать пять лет все еще безраздельно принадлежат им душой и телом; однако подобные исключения оскорбляют и устрашают общество. Случаются они лишь в провинции, где стены домов, кажется, сделаны из стекла, а жизнь протекает у всех на виду, отчего мужья обретают над женами громадную власть. Однако это чудесное могущество, которым супруг обязан окружающим его людям и вещам, тотчас испаряется в городах, где проживает хотя бы двести пятьдесят тысяч душ.

Итак, можно считать доказанным, что переломный момент в жизни добродетельной женщины — ее тридцатилетие[290]. В эту критическую пору уследить за женой становится так трудно, что навсегда запереть ее в супружеском раю сумеет лишь тот муж, который прибегнет к последним оборонительным мерам из нашего арсенала; им посвящены Размышления о полицейском надзоре, об искусстве возвращаться домой и о перипетиях.

Размышление XX

Опыт о полицейском надзоре

Брачная полиция употребляет все средства, рожденные законами, нравами, силой и хитростью, дабы воспрепятствовать вашей жене в совершении трех действий, без которых любовь, можно сказать, не существует, а именно: переписываться, видеться, разговаривать.

Полицейский надзор в той или иной степени сочетается с оборонительными мерами, которым посвящены предшествующие Размышления. Как и когда их смешивать, может подсказать лишь чутье. Система в целом весьма растяжима: смышленый муж легко угадает, каким образом ее следует применять, расширяя или сужая. Жена, находящаяся под надзором брачной полиции, может дожить до сорока лет, так и не согрешив.

Мы разделим наш трактат о полицейском надзоре на пять частей:

§ 1. О мышеловках.

§ 2. О переписке.

§ 3. О шпионах.

§ 4. О списке запрещенных предметов.

§ 5. О бюджете.

§ 1. О мышеловках

Хотя мужу, о котором мы ведем речь, приходится нелегко, мы исходим из предположения, что любовник еще не сделался полноправным гражданином его супружеских владений. Нередко муж догадывается, что его жена завела любовника, но не знает, кто из пяти или шести избранников (выше мы уже сказали, что число подозреваемых ни в коем случае не должно превосходить пяти-шести) — истинный преступник. Сомнения мужей проистекают, разумеется, из некоего нравственного недуга, излечить который вам незамедлительно поможет доктор брачных наук.

Фуше[291] располагал в Париже тремя или четырьмя домами, куда приходили люди самого высокого звания; хозяйки этих домов были всецело преданы Фуше, и преданность их обходилась государству недешево. Министр называл эти дома, где ничего не подозревавшие гости чувствовали себя совершенно непринужденно, своими мышеловками. Не один человек был арестован после бала, где блестящие парижские аристократы поневоле становились сообщниками ораторианца.

Расположить жареные орешки так искусно, чтобы женщина протянула к ним свою белую ручку и попалась в мышеловку, нелегко, ибо благоверная ваша, без сомнения, держится настороже; но не бойтесь, в вашем распоряжении по меньшей мере три вида мышеловок: НЕОТРАЗИМАЯ, ОБМАНКА и С ПРУЖИНОЙ.

Мышеловка неотразимая

Дано: мужья А и Б желают опознать любовников своих жен. Поместим мужа А в самом центре залы, перед столом, ломящимся от фруктов в хрустальных вазах, сладостей и ликеров, а мужа Б — в любой другой точке той же залы. Шампанское откупорено, глаза блестят, языки развязываются.

Муж А (очищая каштан). Что до меня, я восхищаюсь литераторами, но издали; по мне, они несносны, они навязывают нам свои мнения; не знаю, что сильнее оскорбляет нас — их пороки или их достоинства; между прочим, превосходство их ума, кажется, только лишний раз подчеркивает эти пороки и достоинства. Короче!.. (Он расправляется с каштаном.) Я согласен, что гениальные люди суть эликсиры, но не будем ими злоупотреблять.

Жена Б (внимательно слушавшая речи мужа А). Однако, господин А, вы чересчур разборчивы. (Лукаво улыбается.) Я думаю, глупцы грешат столькими же изъянами, что и люди даровитые, с той разницей, что вторых мы прощаем, а первых прощать не за что.

Муж А (уязвленно). По крайней мере, сударыня, вы не станете отрицать, что с вами литераторы держат себя не слишком любезно...

Жена Б (живо). Кто вам это сказал?

Муж А (с улыбкой). Разве они поминутно не подавляют вас своим превосходством? Слишком уж они тщеславны — почти так же, как вы сами...

Хозяйка дома (в сторону, жене А). Поделом тебе, милочка моя... (Жена А пожимает плечами.)

Муж А (продолжает свой монолог). К тому же, поскольку привычка сочетать идеи позволяет им проникнуть в механизм чувств, любовь становится для них делом сугубо физическим, и они, как всем известно, не блещут...

Жена Б (поджав губы, перебивает его). Мне кажется, сударь, об этом вправе судить лишь мы одни. Впрочем, я хорошо понимаю, отчего светские люди не любят литераторов!.. Все дело в том, что бранить их легче, чем на них походить.

Муж А (пренебрежительно). Ах, сударыня, светские люди могут нападать на нынешних авторов, не рискуя, что их заподозрят в зависти. Не один завсегдатай салонов, возьмись он за перо...

Жена Б (горячо). На ваше несчастье, сударь, кое-кому из ваших друзей-депутатов случалось выпускать в свет романы; и что же, смогли вы дочесть их до конца?.. Ведь нынче самое незначительное сочинение требует предварительных исторических разысканий, требует...

Муж Б (прервав разговор со своей соседкой, в сторону). Ну и ну! неужели моя жена любит господина де Л. (автора «Грез барышни»)?.. Странно, странно, а я-то был уверен, что она влюблена в доктора М... Что ж, проверим... (Вслух.) Знаете, дорогая, вы, пожалуй, правы. (Смеется.) В самом деле, я предпочел бы видеть в своей гостиной скорее художников и литераторов (в сторону: Если мы вообще будем устраивать приемы), нежели людей другой профессии. Художники, по крайней мере, говорят о вещах общедоступных: ибо кто из нас не считает себя человеком со вкусом? Но судьи, адвокаты, а особенно врачи... Ах! признаюсь честно, вечно слышать разговоры о процессах и болезнях, двух бичах рода человеческого, которые...

Жена Б (прерывая беседу с соседкой, чтобы ответить собственному мужу). Конечно, врачи несносны!..

Жена А (соседка мужа Б, говорит одновременно с женой Б). Что вы такое говорите, милый сосед?.. Вы жестоко заблуждаетесь. Нынче никто не хочет казаться тем, кем является на самом деле: врачам, раз уж вы заговорили о врачах, и в голову не приходит толковать о своем ремесле. Они рассуждают о политике, модах, театральных представлениях; они рассказывают истории и пишут книги куда лучше многоопытных сочинителей; сегодня врачи совсем не те, что во времена Мольера[292]...

Муж А (в сторону). Ох-ох-ох! Выходит, моя жена влюблена в доктора М...? Странно, странно. (Вслух.) Не стану спорить, моя дорогая, но я не доверил бы врачу, балующемуся сочинительством, даже свою собаку.

Жена А (перебивая мужа). Это несправедливо; я знаю врачей, которые занимают пять или шесть должностей и, следовательно, пользуются доверием правительства; особенно забавно мне, господин А, слышать такие речи от вас — ведь вы так высоко ставите доктора М...

Муж А (в сторону). Сомнений больше нет.

Мышеловка-обманка

Муж (вернувшись домой). Дорогая, госпожа де Фиштаминель приглашает нас в ближайший вторник к себе на концерт. Я рассчитывал пойти туда, чтобы поговорить с юным кузеном министра, который собирался там петь, но он уехал к тетке во Фрувиль. Как, по-твоему, нам поступить?..

Жена. Что до меня, я на этих концертах умираю от скуки!.. Сидишь на одном месте, как приклеенная, и не смеешь раскрыть рта... К тому же, ты прекрасно знаешь, что мы во вторник ужинаем у моей матушки; не можем же мы не поздравить ее с днем ангела.

Муж (рассеянно). Ах да, разумеется.

Три дня спустя.

Муж (укладываясь в постель). Знаешь, ангел мой, завтра я оставлю тебя у твоей матушки и поеду к госпоже де Фиштаминель: граф, оказывается, уже возвратился из Трувиля и завтра будет у нее.

Жена (живо). Зачем же тебе ехать одному? Тем более, что я обожаю музыку!

Мышеловка с пружиной

Жена. Отчего вы нынче вечером так рано уходите?

Муж (загадочно). Ах, я ввязался в такую неприятную историю, что, право, не знаю, как из нее выпутаться.

Жена . Но в чем дело? Адольф, будь умницей, немедленно расскажи мне, что случилось...

Муж. Дорогая моя, этот шалопай Проспер Маньян вызвал господина де Фонтанжа из-за одной оперной танцовщицы... Но что с тобой?..

Жена. Ничего. Просто здесь очень жарко. Вообще, не знаю отчего... но у меня сегодня весь день кровь так и приливает к щекам...

Муж (в сторону). Она любит господина де Фонтанжа! (Вслух.) Селестина! (Еще громче.) Селестина, живее! Госпоже дурно!..



Нетрудно понять, что остроумный муж отыщет тысячу способов расставить эти мышеловки.

§ 2. О переписке

Написать письмо и отправить его по почте; получить ответ, прочесть его и сжечь — вот простейшая схема любой переписки.

Заметьте, однако, какие безграничные возможности цивилизация, нравы и любовь предоставляют женщине, дабы она могла утаить эти физические действия от мужнего взгляда.

Безжалостный ящик разевает пасть перед первым встречным и принимает оплаченную пищу из любых рук.

Вдобавок, чьему-то роковому уму мы обязаны изобретением почты до востребования.

В свете всегда обнаруживаются сотни сострадателей обоего пола, готовых тайком всунуть в руку сообразительной и обаятельной любовницы нежную записку, а она, при необходимости, платит им услугой за услугу.

Переписка — Протей. Существуют, например, симпатические чернила; один юный холостяк поведал нам историю послания, написанного им на чистом форзаце новой книги, которую купил у книготорговца муж, а внимательно изучила жена, заблаговременно предупрежденная об этой восхитительной выдумке.

Если женщина влюблена и боится ревнивого мужа, она употребит на чтение любовных записок время, отведенное тому таинственному священнодействию, от которого ее не дерзнет отвлечь самый деспотический из супругов.

Наконец, все любовники мира умеют сообщаться между собой посредством того особого телеграфа, чьи прихотливые сигналы непонятны посторонним. Цветок, небрежно воткнутый в прическу на балу[293]; платочек, брошенный на барьер ложи во время театрального представления; прыщик на носу, нарочно выбранный цвет пояса, надетая или снятая шляпа, то или иное платье, романс, спетый во время концерта, мелодия, не сыгранная на пианино, взгляд, брошенный в условленную сторону, — одним словом, все, начиная с уличного шарманщика, который играет у вас под окном и удаляется, если вы открываете ставни, и до объявления в газете о продаже лошади, все, вплоть до вас самих, может заменять влюбленным письма.

Действительно, разве не случается лукавой жене попросить мужа сделать ту или иную покупку, отправиться в тот или иной магазин, в тот или иной дом, заранее предупредив любовника, что присутствие мужа в данном месте будет означать «да» или «нет»?

Здесь мы вынуждены с позором расписаться в собственном бессилии и признать, что наука неспособна помешать переписке любовников. Впрочем, супружеский макиавеллизм от этой неудачи лишь крепнет, черпая в ней больше мощи, чем в любых запретительных законах.

Супруги должны поклясться друг другу уважать тайну переписки каждого из них и свято блюсти эту клятву. Достоин похвалы тот муж, который введет это правило в действие с первых дней брака и будет честно его исполнять.

Предоставив супруге неограниченную свободу писать и получать письма, вы обеспечиваете себе возможность не упустить тот день, когда она начнет переписываться с любовником.

Если жена, не доверяя вам, окутает свою тайную переписку непроницаемой завесой, — напрягите ваш ум и прибегните к тем могущественным средствам, какие мы исчислили вам в Размышлении о Таможенном досмотре! Мужу, не способному понять, что его жена только что написала письмо любовнику или получила от него ответ, куда как далеко до совершенства.

Быть может, глубокое изучение движений, поступков, жестов, взглядов вашей жены наскучит вам и вас утомит, однако оно не займет много времени; ведь дело идет лишь о том, чтобы понять, как и когда ваша жена и ее любовник обмениваются письмами.

Мы отказываемся поверить, что муж, будь он даже невеликого ума, не сумеет разгадать эту женскую хитрость, если заподозрит, что она пущена в ход.

На одном примере вы сможете судить о тех возможностях надзирать и карать, какие предоставляет мужу переписка любовников.

Молодой адвокат, которому безумная страсть открыла иные из принципов, запечатленных в этой важнейшей части нашего сочинения, женился по любви на юной особе, почти не отвечавшей ему взаимностью (он почел ее согласие за великое счастье), и после года совместной жизни обнаружил, что его дорогая Анна (ее звали Анной) любит первого помощника биржевого маклера.

Адольф, юноша лет двадцати пяти, был недурен собой и, подобно всем холостякам мира, никогда не упускал случая позабавиться. Бережливый, чистоплотный, добросердечный, он прекрасно ездил верхом, умел блеснуть остроумием, тщательно ухаживал за своими черными вьющимися кудрями и одевался не без изящества. Короче, с ним не отказалась бы свести знакомство даже герцогиня. Адвокат был некрасивый, низкорослый, коренастый толстяк и, в довершение всего, — муж. Что же до Анны, то она, высокая белолицая красавица с тонкими чертами и миндалевидными глазами, казалась воплощением любви. Страсть сообщала ее взгляду колдовское могущество. Мэтр Лебрен, имевший двенадцать тысяч ливров годового дохода, взял ее из бедной семьи. Этим все сказано. Однажды вечером Лебрен возвращается домой совершенно разбитый. Он идет в свой кабинет, намереваясь заняться делами, но жар и озноб не дают ему работать: приходится лечь в постель. Он стонет, жалеет своих клиентов, а главное, бедную вдову, чье состояние он надеялся спасти, заключив полюбовное соглашение. На завтра, говорит он, у него назначено деловое свидание, но он чувствует, что совсем разболелся. Подремав четверть часа, он просыпается и слабым голосом просит жену написать одному из его близких друзей письмо с просьбой заменить его завтра на переговорах. Он диктует длинное письмо, не сводя глаз с руки жены. Исписав оборот первого листа, Анна берется за второй; адвокат, как раз описывавший своему коллеге радость, которую испытала бы его клиентка при подписании полюбовного соглашения, начинает роковой второй лист словами:



«Мой добрый друг, ступайте, о, ступайте как можно скорее к госпоже Верной; вас будут ждать там с величайшим нетерпением. Она живет на улице Сантье, в доме 7. Простите мне мою немногословность, но я надеюсь, что ваше превосходное чутье поможет вам отгадать все то, чего я не могу объяснить.


Навеки ваш».


— Дайте-ка мне письмо, — просит адвокат, — прежде чем поставить подпись, я хочу удостовериться, что в нем нет ошибок.

Несчастная жена, чью бдительность это послание, напичканное самыми варварскими юридическими терминами, полностью усыпило, вручает его мужу. Завладев лжеписьмом, Лебрен тотчас начинает стенать, корчиться и молит жену о какой-то неотложной услуге. Она выходит из комнаты на две минуты, не больше, но за это время адвокат успевает выскользнуть из постели, сложить чистый лист так, как складывают письмо, а лист, исписанный его женой, спрятать. Когда Анна возвращается, он уже запечатывает чистый лист бумаги, просит написать на конверте адрес своего друга, а затем несчастная красавица вверяет бесхитростное послание слуге. Лебрен постепенно приходит в себя, засыпает — или делает вид, что спит, а наутро продолжает жаловаться на какие-то необъяснимые боли. Через пару дней он достает второй лист, превращает «навеки ваш» в «навеки ваша», с таинственным видом складывает эту невинную подделку, запечатывает ее, выходит из супружеской спальни, подзывает горничную и говорит: «Госпожа приказала отнести вот это господину Адольфу; ступайте, не мешкая...» Убедившись, что горничная побежала исполнять приказание, он, сославшись на неотложное дело, покидает жену и отправляется по указанному адресу, на улицу Сантье. В доме друга, посвященного в его выдумку, он мирно поджидает соперника. Любовник, не чуя под собою ног от счастья, прилетает, спрашивает госпожу де Верной; ему отворяют, он входит в гостиную и сталкивается лицом к лицу с мэтром Лебреном; адвокат бледен, но держится хладнокровно; взор его спокоен, но неумолим. «Сударь, — взволнованно говорит он юному Адольфу, чье сердце трепещет от ужаса, — вы любите мою жену и стремитесь ей понравиться; я не вправе упрекать вас в этом: на вашем месте я поступил бы точно так же. Но Анна в отчаянии; вы смутили ее покой, вы причиняете ей адские муки. Она мне все рассказала. Рассердившись на меня из-за пустяка, она написала вам записку, которая привела вас сюда, но очень скоро раскаялась и прислала меня вместо себя. Я не стану объяснять вам, сударь, что, продолжая ваши попытки соблазнить мою жену, вы погубите ее, лишите моего уважения, а затем и вашего; что вы совершите преступление, от которого, возможно, будут страдать и мои дети; не стану я говорить вам, сударь, и о том горе, которое вы причините мне; увы, для вас все это пустяки!.. Но я объявляю вам, сударь, что любая ваша попытка приблизиться к моей жене толкнет меня на преступление; будьте уверены, я сумею вонзить нож вам в сердце, не прибегая к дуэли...» И глаза адвоката сверкнули гибельным огнем.

«Ах, сударь, — продолжал он более мягко, — вы молоды, вы великодушны; пожертвуйте собой ради счастья той, которую вы любите, оставьте ее, не пытайтесь с ней увидеться. А если вам непременно требуется кто-то из нашей семьи, у меня есть молодая тетушка, которую еще никому не удалось покорить; она очаровательна, умна и богата, возьмитесь за нее и оставьте в покое порядочную женщину». Смесь шуток и угроз, пристальный взгляд и низкий голос мужа произвели на любовника впечатление неизгладимое. Минуты две он был не в силах произнести ни слова; со страстными людьми это случается: сильное потрясение напрочь лишает их присутствия духа. Если впоследствии у Анны и появились любовники (впрочем, на сей счет нам ничего не известно), Адольф, вне всякого сомнения, к их числу не принадлежал.

Этот случай поможет вам понять, что переписка — орудие обоюдоострое, выгодное не только для непоследовательной жены, но и для держащего оборону мужа. Следственно, вы будете поощрять переписку по той же причине, по какой префект парижской полиции всякий вечер приказывает зажечь в городе фонари.

§ 3. О шпионах

Пасть так низко, чтобы выпрашивать сведения у этих людей, пасть еще ниже, платя им за их признания, — отнюдь не преступление, но, пожалуй, малодушие и наверняка глупость, ибо вы не можете ручаться за честность слуги, предающего свою хозяйку, и никогда не будете знать доподлинно, в ваших или в ее интересах он действует. Итак, на помощи слуг следует поставить крест.

Природа, эта нежная и добрая наставница, поместила подле каждой матери семейства соглядатаев самых надежных и самых прозорливых, самых правдивых и в то же время самых скромных из всех, какие могут найтись в мире. Они немы, но красноречивы, они все видят, но притворяются слепыми.

Однажды на бульваре я повстречал друга; он пригласил меня пообедать, и мы отправились к нему. Стол был уже накрыт, и хозяйка дома разливала дымящийся овощной суп в тарелки двух дочерей. «Вот один из моих первых симптомов», — подумал я. Мы сели. Хозяин дома, человек невеликого ума, разговаривающий с женой лишь от нечего делать, начал с того, что спросил: «Приходил кто-нибудь сегодня?..» — «Ни единой души!» — отвечала жена, даже не взглянув на мужа. Мне никогда не забыть той живости, с какой взглянули на мать обе дочери. Особенно выразителен был взгляд старшей, девочки лет восьми. В нем читались и откровения, и тайны, и любопытство, и скрытность, и удивление, и поддержка. Быстроту, с какой вспыхнул в глазах девочек этот простодушный огонь, можно сравнить лишь со скоростью, с какою обе юные и предусмотрительные особы тотчас опустили прелестные завесы свои темных ресниц.

Нежные и милые создания, вы, которые с девяти лет и кончая той порой, когда вас самих уже можно выдавать замуж, нередко составляете для матери, даже и не слишком кокетливой, источник жестоких мучений, отчего — нечаянно или нарочно — ваш юный слух, не смущаясь ни стенами, ни дверями, улавливает даже самые приглушенные звуки мужского голоса, отчего ваши юные глаза подмечают все на свете, отчего ваш юный ум разгадывает любые загадки, вплоть до смысла самой случайной фразы или самого ничтожного жеста ваших матерей?

В предпочтении, которое отцы отдают дочерям, а матери — сыновьям, замешана некая инстинктивная признательность.

Что же до умения заводить соглядатаев, можно сказать, материальных, это чистое ребячество; невелика заслуга — превзойти того церковного сторожа, который вздумал насыпать в свою постель яичной скорлупы и в качестве соболезнования услышал от изумленного кума: «Тебе бы ни за что не растолочь ее так мелко».

Ненамного лучше сумел маршал Саксонский[294] утешить Ла Попелиньера, когда они вместе обнаружили знаменитый вертящийся камин, изобретенный герцогом де Ришелье[295]. «Вот самое лучшее изделие рогатых дел мастера, какое мне приходится видеть!» — вскричал герой Фонтенуа.

Будем надеяться, что вас шпионство не приведет к открытиям столь же досадным! Подобные несчастья приключаются лишь во время гражданской войны, а нам до нее еще далеко.

§ 4. Список запрещенных предметов

Папа вносит в свой список только книги; вам подобает наложить запрет и на людей, и на вещи.

Вашей супруге не дозволяется совершать омовения вне собственного дома.

Ей не дозволяется принимать у себя ни того, кто, по вашим подозрениям, является ее любовником, ни всех тех, кто могли бы способствовать их связи.

Ей не дозволяется выходить или выезжать на прогулку в ваше отсутствие.

Впрочем, разнообразие характеров, бесконечные причуды страсти и привычки супругов сообщают нашей Черной книге такую изменчивость, расширяют или сокращают ее так стремительно, что один приятель автора назвал этот список «Историей перемен в супружеской церкви»[296].

Абсолютному запрету подлежат лишь две вещи: поездки за город и прогулки.

Ни один супруг не должен ни под каким видом отпускать жену в чужое загородное имение. Если у вас есть собственное поместье, живите в нем, принимая у себя одних лишь дам да стариков, и ни за что не оставляйте там жену в одиночестве. Но повезти ее хотя бы на полдня к другому... Это не просто неосторожность, это беспечность страуса.

Следить за поведением женщины в загородном поместье — и без того труднейшая из задач. Разве сможете вы разом укрыться во всех зарослях, забраться на все деревья, пойти по следу, который любовник оставил на траве, примятой ночью, но успевшей распрямиться благодаря целительному действию росы и солнечных лучей? Разве сможете вы держать под наблюдением все проломы в стене, окружающей парк? Одним словом, деревня и весна — суть две правые руки холостяка!

Если женщина, как мы предположили, оказывается на распутье, мужу следует либо оставаться в городе вплоть до начала гражданской войны, либо предаться радостям самого безжалостного шпионства.

Что же касается прогулок, тут рецепт простой: вашей супруге угодно отправиться на праздник, в театр, в Булонский лес, поехать за покупками или навестить модистку? Она вольна проделать все это в обществе своего господина и повелителя.

Если она выберет момент, когда вы заняты неотложным делом, и попытается под этим предлогом добиться у вас позволения отправиться куда-нибудь одной, если, ради того чтобы добиться вашего согласия, она пустит в ход все свои чары и попытается соблазнить вас теми ласками, на которые женщины большие мастерицы и цель которых вы обязаны разгадать, — тогда, советует доктор брачных наук, покоритесь колдовской силе, продайте искомое дозволение подороже, а главное — убедите жену, это существо, чья душа порою изменчива, как волна, а порою тверда, как сталь, что дело первостепенной важности удерживает вас в рабочем кабинете.

Но стоит только вашей жене — если она собирается идти пешком — выйти за порог и пройти полсотни шагов, бросайтесь за нею и идите следом, оставаясь незамеченным.

Возможно, есть на свете Вертеры, чьим нежным и деликатным душам претят подобные инквизиторские замашки. Однако подобные действия ничуть не более предосудительны, чем поведение фермера, который, проснувшись ночью, идет к окну, дабы проверить, не обобрали ли злоумышленники его персиковые деревья. Быть может, ведя себя согласно нашим предписаниям, вы еще прежде, чем преступление совершится, получите точные сведения об одной из тех квартир, какие влюбленные нанимают в городе под вымышленными именами. Если волею случая (от которого упаси вас господь!) жена ваша войдет в дом подозрительного вида, узнайте, есть ли в нем другой выход.

А может быть, ваша жена сядет в фиакр... в таком случае, чего вам бояться? Разве префект полиции, которого мужьям следовало бы увенчать золотой короной, не выстроил на каждой стоянке будку, где восседает с журналом в руках неподкупный страж общественной морали? Разве трудно выяснить, откуда и куда держат путь фиакры, эти парижские гондолы?

Один из важнейших принципов полицейского надзора, которым вам надлежит руководствоваться, заключается в следующем: время от времени отправляйтесь к вашим постоянным поставщикам вместе с женою. Следите внимательно, не сдружилась ли она сверх меры с галантерейщицей, модисткой, портнихой и проч. Примените здесь знания, извлеченные из главы о Таможенном досмотре, и сделайте выводы.

Если вы выясните, что жена ваша все-таки отлучалась из дома в ваше отсутствие, ступайте назавтра туда, где она, по ее словам, побывала, и постарайтесь разузнать, правду она сказала или солгала.

Впрочем, страсть лучше нашего Размышления подскажет вам, к каким мерам брачной тирании прибегнуть, нам же не остается ничего другого, как прервать эти скучные наставления.

§ 5. О бюджете

Рисуя портрет мужа, не относящегося к разряду Обреченных (смотрите соответствующее Размышление), мы настоятельно рекомендовали ему не открывать жене истинную сумму, какой исчисляется его годовой доход.

Храня верность этому первоначальному тезису, легшему в основу нашей финансовой системы, мы, однако, надеемся опровергнуть повсеместно распространенное заблуждение, согласно которому не стоит доверять жене распоряжаться деньгами. Убеждение это — ошибка толпы, рождающая в лоне семьи множество недоразумений.

Впрочем, прежде чем перейти к разговору о деньгах, поговорим о делах сердечных.

Конечно, вы вправе уподобить жену главе конституционного правительства и из месяца в месяц выдавать ей определенную сумму на расходы и представительство, однако в таком поведении есть нечто мелочное, пошлое и скаредное. Выказывая столь отвратительную скупость, вы сами выроете себе могилу.

Я допускаю, что в первые, медвяные годы супружеской жизни выдачу ежемесячного содержания можно обставлять с большим или меньшим изяществом, украшать пристойными шутками и ласками, однако настанет пора, когда легкомыслие или нежданные траты вынудят вашу жену, уже растранжирившую содержание подаренного ей нарядного кошелька, просить парламент о ссуде. Осмелюсь предположить, что вы не станете, подобно нашим вероломным депутатам, покупать свое согласие слишком дорогой ценой, разражаясь бесконечными речами. Они платят, но ворчат; вы заплатите, осыпая жену комплиментами, — быть по сему! Однако мы добрались до переломной эпохи, а в это время уложиться в обычный ежегодный бюджет становится решительно невозможно. Число косынок, чепчиков и платьев умножается с невероятной быстротой; любовная дипломатия также съедает немалую часть средств, а между тем доход-то не возрастает. Тут муж начинает давать жене самые страшные и отвратительные уроки, какие только можно вообразить. Из супругов, известных мне, лишь несколько великодушных и благородных существ ставят чистоту души и прямизну сердца превыше миллионов, в тысячу раз охотнее прощают страсть, чем ложь, и из врожденной деликатности чуждаются скупости — этой нравственной чумы, этого предела человеческой развращенности.

В домах тех редких супругов, которых это зло обошло стороной, разыгрываются самые восхитительные любовные сцены. Женщина смягчается и, подобно блистательнейшей струне арфы, брошенной перед пылающим камином, обвивает ваш стан, оплетает и обнимает вас; она покоряется всем вашим требованиям; она осыпает вас нежными словами, каких вы от нее еще не слыхали; она расточает их, а вернее сказать, торгует ими; она падает ниже оперной танцовщицы, ибо отдается за деньги собственному мужу. За самыми пылкими ее поцелуями стоят деньги; за всеми ее речами стоят деньги. Постепенно она приобретает в этом деле дьявольскую сноровку. Учтивейший и коварнейший из ростовщиков, с первого взгляда оценивающий, какую прибыль принесет ему вексель, выписанный на дворянского сынка, не так проницателен, как ваша жена, которая, перепрыгивая с ветки на ветку, подобно удирающей белке, прикидывает, насколько сильны ваши желания и можно ли увеличить соразмерно с ними испрашиваемую сумму. Вы надеетесь устоять перед соблазнами — напрасно! Природа даровала женщине бездну кокетства, а общество удесятерило ее способности с помощью модных нарядов, вышивок и пелеринок.

— Если я женюсь, — говаривал один из почтеннейших генералов нашей старой армии, — я не подарю невесте ни единого су...

— Что же вы ей подарите, генерал? — поинтересовалась одна юная особа.

— Ключ от секретера.

Барышня скорчила одобрительную гримаску. Голова ее дрогнула, как магнитная стрелка, она легонько вздернула подбородок и, казалось, готова была сказать: «Я охотно вышла бы за генерала, хоть ему и исполнилось сорок пять лет».

Но если женщину превращают в наемного счетовода, разве могут денежные вопросы вызывать у нее что-либо кроме отвращения?

Рассмотрим другую систему.

Выказывая вашей жене абсолютное доверие и предоставляя в ее распоряжение две трети вашего состояния, дабы она вела дом по собственному усмотрению, вы завоевываете ее безграничное уважение: великодушие и прямота запечатлеваются в сердце женщины навеки. Вдобавок ответственность, которую вы возлагаете на вашу благоверную, предохранит ее от мотовства куда лучше, чем веления ее сердца. Пожертвуйте малым ради большого, и вы убережете — быть может, навсегда — вашу жену от падения.

Что же касается борьбы с Минотавром, в ней эта финансовая система окажет вам неоценимую помощь.

Подобно тому как котировка акций на бирже позволяет оценить степень доверия акционеров к государству, ваша домашняя котировка позволит вам оценивать степень целомудрия вашей жены.

В самом деле, на заре семейной жизни она будет стараться употребить ваши деньги на создание в доме жизни роскошной и покойной.

Она станет кормить вас изысканными яствами, обновит мебель и экипаж, а сумму, предназначенную для возлюбленного, спрячет в особый ящичек. Однако, рано или поздно придет пора, когда этот ящичек опустеет, а законный муж станет навлекать на себя неудовольствие жены своим мотовством. Все меры Палаты депутатов, направленные на более экономное использование государственных средств, неизменно обрушиваются исключительно на мелких чиновников, получающих тысячу двести франков в год; ваша судьба — сделаться таким чиновником в вашей собственной семье. Впрочем, вы в ответ будете только посмеиваться, ибо к этому времени успеете собрать, накопить, выгодно пристроить ту треть вашего состояния, которую уберегли от жены; так же действовал Людовик XV, откладывавший денежки, как он выражался, на черный день.

Итак, учтите: если жена заговорила об экономии, значит, ваши акции начали падать. По колебаниям курса вы сможете судить об успехах и поражениях любовника и поступать соответственно: e sempre bene[297].

Если супруга ваша, не оценив оказанного ей доверия, в конце концов промотает немалую часть вашего состояния, не смущайтесь: во-первых, сумма, пущенная ею на ветер, вряд ли сравняется с той, которую вам удастся скопить за десять лет; во-вторых же, Размышление о Перипетиях докажет вам, что даже безумное мотовство жены можно обратить в оружие, губительное для Минотавра.

Наконец, ни в коем случае не открывайте жене, что у вас имеется собственный капитал; если она попросит вас о помощи и вы согласитесь ссудить ее деньгами, не забудьте пояснить, что деньги эти — плод удачной игры или щедрости друга.

Таковы основополагающие принципы, на коих должен зиждиться семейный бюджет.

История супружеского полицейского надзора знает своих мучеников. Мы приведем лишь один пример такого рода: он позволит понять, как тщательно должны мужья, прибегающие к карательным мерам, следить не только за своими женами, но и за собой.

Один старый скряга, живший в Т..., городе, больше, чем любой другой город мира, созданном для наслаждений, женился на молодой и очаровательной женщине; любовь и ревность взяли над его сердцем такую власть, что одолели скупость: он оставил коммерцию, дабы иметь возможность постоянно присматривать за женой, иными словами, скаредность его лишь поменяла предмет. Признаюсь, что большею частью замечаний, содержащихся в моем, без сомнения, еще не совершенном повествовании, я обязан особе, которая имела некогда возможность досконально изучить восхитительный экземпляр супруга, характер которого мы обрисуем одной-единственной чертой. Отправившись с женой в загородное имение, сей супруг никогда не ложился спать, не вооружившись предварительно специальными граблями и не разровняв особым, одному ему известным способом, песок, покрывающий аллеи и террасы парка. Он до тонкостей изучил следы, оставляемые всеми домочадцами, и каждое утро пристально исследовал аллеи, дабы узнать, не побывал ли в парке посторонний. «Настоящий строевой лес, — говорил он упомянутой мною особе о своем парке, — в зарослях ровно ничего не видно...» Жена его была влюблена в одного из самых очаровательных молодых людей города. Страсть эта, пылкая и могучая, жила в сердцах влюбленных уже девять лет; они встретились на балу, и достаточно было одного взгляда, одного соприкосновения трепетных рук, затянутых в благоуханные перчатки, чтобы оба ощутили всю силу охватившей их любви. С того дня он и она извлекали безграничное наслаждение из пустяков, на которые счастливые любовники не обратили бы ни малейшего внимания. Однажды юноша с таинственным видом привел единственного друга, посвященного в тайну его любви, в будуар, где на столе под стеклянными колпаками он хранил так бережно, как не хранят самые драгоценные брильянты, цветы, выпавшие из прически его возлюбленной, когда он кружил ее в вихре танца, и веточки деревьев, которых касалась ее рука в парке. Здесь имелся даже кусок глины, в которой ножка этой женщины оставила узкий след. «Я слушал, — рассказывал мне позже наперсник несчастного, — как сильно и глухо в тишине этого бесценного музея любви билось сердце страдальца. Я поднял глаза горе, дабы поверить небесам жалобу, которую не осмелился высказать вслух. «Злосчастный род людской!..» — думал я. «Госпожа де... сказала мне, что однажды на балу вы едва не лишились чувств в ее гостиной, подле игорного стола?» — спросил я у старого друга. «Еще бы, — отвечал он, пытаясь погасить огонь, полыхавший в его взоре, — ведь в тот вечер я поцеловал ей руку!.. Но теперь, — добавил он, сжав руку мне и бросив на меня один из тех взглядов, которые, кажется, прожигают сердце насквозь, — теперь у ее мужа приступ подагры!..» Несколько времени спустя старый скряга оправился; казалось, он собирался прожить еще очень долго, но однажды утром неожиданно умер. Тело покойного ясно свидетельствовало о том, что причиной смерти явился яд; в дело вмешалось правосудие, и любовников взяли под стражу. Тут-то, перед судом присяжных, и разыгралась одна из самых душераздирающих сцен, какие когда бы то ни было происходили на глазах судей. Во время следствия каждый из любовников, безоговорочно признавая виновным себя, всеми силами старался выгородить сообщника. Суду был нужен один преступник, а предстали перед ним двое. Судебное разбирательство свелось к спорам влюбленных: со всем пылом и преданностью страсти он опровергал ее, она — его. Впервые воссоединившись на скамье подсудимых, они расстались по мановению руки жандарма. Рыдающие присяжные приговорили и юношу, и его возлюбленную к смерти. Никто из тех, кто нашел в себе варварское мужество присутствовать при казни этой четы, до сих пор не может вспомнить страшный день без содрогания. Религия вырвала у любовников слова раскаяния, но не смогла заставить их отречься от любви. Эшафот стал им брачным ложем, и долгая смертная ночь укрыла их своим покровом.

Размышление XXI

Искусство возвращаться домой

Не один муж, отчаявшись совладать с буйными приливами тревоги, совершает страшную ошибку и, рассчитывая поймать жену с поличным, врывается к ней в спальню, уподобляясь тем испанским быкам, которые, разъярившись при виде красного бандерильо[298], пронзают своими страшными рогами лошадей, матадоров, пикадоров, тореадоров и иже с ними.

Нет, не так поступает истинный мудрец!.. — Он возвращается домой с видом боязливым и робким, как Маскариль, ожидающий от хозяина взбучки и ликующий, если тот выказывает ему свое расположение!..

— Да, дорогая моя, я знаю, что в мое отсутствие вы могли натворить немало бед!.. Другая на вашем месте, пожалуй, не оставила бы от дома камня на камне, а вы разбили одно-единственное стеклышко! Да благословит вас Господь за ваше милосердие. Если вы будете действовать в том же духе, то можете рассчитывать на мою признательность.

Вот что должно быть написано на вашем лице, вот о чем должны говорить ваши манеры; ни в коем случае не подавайте виду, что вас мучит один-единственный вопрос: «Не приходил ли он?..»

Переступать порог собственного дома только в самом радужном настроении — закон супружеской жизни, не терпящий исключений.

Но уметь уйти из дома ради того, чтобы вернуться и пресечь бунт; уметь вернуться вовремя!.. — вот искусство, научить которому невозможно. Здесь все зависит от чуткости и такта. Жизнь богаче любых людских выдумок. Поэтому мы ограничимся пересказом одной истории, достойной войти в анналы Телемского аббатства[299]. Огромное ее достоинство заключается в том, что она содержит описание безотказного оборонительного средства, на которое доктор брачных наук лишь намекнул в одном из своих афоризмов, и показывает, как воспользоваться советами данного Размышления на практике, — а что может быть поучительнее?

Господин де Б., ординарец, временно приставленный в качестве секретаря к Луи Бонапарту[300], королю Голландии, коротал дни в замке Сен-Ле, близ Парижа, при дворе королевы Гортензии[300]. Молодой офицер был блондин приятной наружности; держался он чопорно, казался излишне самодовольным и чересчур гордился своим воинским званием; остроумием он не блистал, а комплиментами явно злоупотреблял. Отчего его ухаживания нестерпимо наскучили всем придворным дамам королевы?.. История о сем умалчивает. Быть может, дело было в том, что он воздавал одинаковые почести всем без исключения? Совершенно верно. Но поступал он так для отвода глаз. Волочась за всеми придворными дамами сразу, он обожал одну из них, графиню де***. Дабы не выдать себя, графиня не осмеливалась вступиться за своего кавалера, и, по вполне объяснимой случайности, самые язвительные эпиграммы на его счет слетали с прелестных уст той, что лелеяла образ юного офицера в своем сердце... Есть женщины, на которых мужчины, не лишенные самонадеянности, элегантно одевающиеся и тщательно выбирающие обувь, производят впечатление неизгладимое. Это дамы жеманные, деликатные и утонченные. Графиня принадлежала к их числу; впрочем, жеманство ее было на удивление невинным и искренним. Она происходила из семейства Н., где хорошие манеры передавались по наследству из поколения в поколение. Муж ее, граф де***, сын старой герцогини де Л., покорился новому кумиру: Наполеон недавно возвел его в графское достоинство и посулил ему должность посла; покамест новоиспеченный граф довольствовался камергерским ключом и, позволяя жене оставаться при дворе королевы Гортензии, безусловно связывал с этим некие честолюбивые замыслы. «Сын мой, — сказала ему однажды мать, — ваша жена унаследовала пороки своих предков. Она влюблена в господина де Б.» — «Вы шутите, матушка: он вчера взял у меня взаймы сто наполеонов[301]». — «Если вы так же мало дорожите женой, как и состоянием, я умолкаю!» — сухо ответствовала старая дама. Будущий посол стал наблюдать за влюбленными и, играя с королевой, офицером и собственной женой на бильярде, заполучил одну из тех улик, что на первый взгляд едва заметны, но дипломату служат доказательствами неопровержимыми. «Они зашли дальше, чем кажется им самим!..» — сказал граф де*** матери. И тем поселил в душе герцогини, женщины хитрой и умной, то же глубокое горе, какое причинило это печальное открытие и ему самому. Граф любил жену, а та, выйдя замуж сравнительно недавно, если и не успела еще обзавестись так называемыми принципами, все же чтила свой супружеский долг. Герцогиня взялась испытать невестку. Она рассудила, что юная и чувствительная душа графини не безнадежна, и обещала сыну навеки погубить господина де Б. в глазах его возлюбленной. Однажды вечером, когда дамы, покончив с играми, принялись смаковать последние сплетни, а графиня отправилась прислуживать королеве, госпожа де Л. воспользовалась удобным случаем и поведала дамскому кружку великую тайну любви господина де Б. Сообщение это вызвало взрыв негодования. Было единодушно решено, что та из дам, которая сумеет прогнать злосчастного офицера из замка, окажет великую услугу королеве Гортензии, давно наскучившей его обществом, а равно и всем своим подругам, по вполне понятной причине воспылавшим к нему жгучей ненавистью. Старая дама без труда заручилась согласием прекрасных заговорщиц: все они обещали ей свою помощь. Двух дней хитроумной свекрови хватило на то, чтобы сделаться наперсницей своей невестки и ее любовника. На третий день она подала юному офицеру надежду на завтрак в обществе графини. Порешили, что господин де Б. спозаранку отправится в Париж, а затем тайно вернется в замок. Королева со всей своей свитой намеревалась в то утро поехать в лес любоваться охотой на кабана, графиня же должна была притвориться нездоровой. Графа король Луи отослал в Париж, и его можно было не опасаться. Дабы читатель оценил все коварство измышленного герцогинею плана, следует в нескольких словах объяснить, как располагались тесные покои, занимаемые в замке графиней. Покои эти находились на втором этаже, прямо над малой опочивальней королевы, в самом конце длинного коридора. Первой шла спальня, где имелось две двери: правая вела в туалетную комнату, а левая — в комнатку, где с недавних пор помещался будуар графини. Будуар этот, оклеенный серыми обоями, отличался от всех прочих будуаров, какими могут похвастать загородные дома, лишь тем, что был совершенно пуст. Графиня не успела его обставить. Впрочем, пол будуара был устлан ковром, а в углу стоял диванчик. Именно названные обстоятельства, на первый взгляд весьма незначительные, и подсказали герцогине коварный план, который ей удалось исполнить как нельзя лучше. К одиннадцати часам графине подали восхитительный завтрак. Офицер, терзая шпорами бока своего коня, мчался из Парижа. Наконец он прибывает в замок, вверяет благородное животное попечениям слуги, перелетает через окружающую парк ограду, мчится к дому и ухитряется проникнуть в покои графини, не попавшись на глаза ни единой живой душе, не исключая и садовника. Напомню, если вы забыли, что в ту пору ординарцы носили панталоны в обтяжку и высокий острый кивер — наряд, превосходно подходящий для того, чтоб красоваться на плацу, но весьма неудобный во время свидания. Старая герцогиня учла и это. Завтрак прошел чудо как весело. Ни графиня, ни ее свекровь не пили вина, офицер же осушил ровно столько бокалов шампанского, сколько, если верить пословице, требуется, чтобы шутить веселее, а любить горячее. Когда завтрак подошел к концу, офицер взглянул на герцогиню; та, оставаясь верной взятой на себя роли сообщницы, воскликнула: «Кажется, к замку подъехала карета» — и вышла. Возвратилась она минуты через три. «Это граф!..» — вскричала она, заталкивая обоих влюбленных в будуар. «Не волнуйтесь!» — успокоила она молодую пару. «Да возьмите же ваш кивер...» — укоризненно прибавила она, протягивая неосторожному юноше его головной убор. Быстро отодвинув накрытый столик в туалетную комнату, она умудрилась к тому мгновению, когда на пороге появился ее сын, навести в спальне графини полный порядок. «Моя жена заболела?» — осведомился граф. «Нет, друг мой, — отвечала ему мать. — Ей было не по себе, но она скоро оправилась и теперь, должно быть, уже на охоте...» Однако, произнеся вслух эти слова, герцогиня кивнула сыну в сторону будуара, как бы говоря: «Они там...» — «Да вы с ума сошли, — прошептал граф, — разве можно оставлять их там наедине?..» — «Бояться нечего, — заверила сына герцогиня, — я подмешала в вино...» — «Что?» — «Сильнейшее слабительное». Тут в комнату входит голландский король. Он желает узнать, как исполнил граф данное ему поручение. Герцогине удается несколькими загадочными фразами, на которые женщины большие мастерицы, намекнуть Его Величеству, чтобы он увел графа к себе. Меж тем в будуаре графиня, с изумлением узнав донесшийся из спальни голос своего мужа, шепчет обольстителю: «Ах, сударь, видите, на что я пошла ради вас...» — «Но, дорогая Мари, моя любовь вознаградит вас за все жертвы; я останусь верен вам до могилы». (Про себя: «О боже, какая нестерпимая боль!..») — «О! — вскричала молодая женщина, ломая руки и с ужасом вслушиваясь в шаги мужа за дверью. — Никакая любовь не способна искупить такие страхи!.. Не приближайтесь ко мне, сударь...» — «О любимая, о бесценное мое сокровище, — отвечал офицер, почтительно преклоняя колени, — я буду для тебя тем, кем ты прикажешь!.. Прогони меня... и я удалюсь. Призови назад — и я возвращусь. Я буду твоим рабом... (Черт возьми, какая резь в животе!) и твоим верным слугой... О прекрасная Мари!.. (Нет, я погиб!.. Терпеть нет мочи!..)». Тут офицер бросился к окну, готовый отворить его и очертя голову выпрыгнуть в сад; однако под окном он увидел королеву Гортензию в окружении придворных дам. Тогда, повернувшись к графине и поднеся руку к важнейшей детали своего мундира, он в отчаянии, сдавленным голосом воскликнул: «Простите меня, сударыня, но у меня больше нет сил». — «Вы с ума сошли, сударь?..» — воскликнула молодая женщина, заметив, что муки ее поклонника вызваны не одной любовью. Офицер, плача от ярости, отступил к своему киверу, валявшемуся в углу. «Ну, графиня, — сказала королева Гортензия, входя в спальню, которую только что покинули король с графом, — как вы себя чувствуете? Да где же она?» — «Сударыня! — взмолилась молодая женщина, устремляясь к двери будуара, — не входите сюда! Заклинаю вас именем Господним, не входите!» Тут графиня умолкла, ибо заметила за спиной королевы всю ее свиту. Она подняла глаза на Гортензию. Та, будучи не только любопытна, но и снисходительна, жестом приказала придворным дамам удалиться. В тот же день офицер отбыл в армию; он искал смерти на передовой и нашел ее. Он был храбрец, но не философ.

Говорят, один из наших прославленнейших художников, воспылавший к жене друга любовью, которая не осталась безответной, испытал все ужасы подобного свидания, подстроенного мстительным мужем; однако в этом случае, если верить слухам, постыдная напасть одолела обоих любовников и они, выказав куда больше мудрости, чем господин де Б., не стали сводить счеты с жизнью.

Наилучший образ действий по возвращении домой зависит от множества обстоятельств. Пример.

Лорд Кэтсби обладал поразительной силой. Однажды, объявив жене — несомненно, для отвода глаз, — что едет охотиться на лис, он почти тотчас возвращается домой и направляется к изгороди, окружающей его парк, ибо видит там лошадь необыкновенной красоты, а лошади — его слабость. Неподалеку от изгороди он обнаруживает также леди Кэтсби и понимает, что ради сохранения собственной супружеской чести обязан прервать ее преступную беседу с некиим джентльменом. Ринувшись на соперника, он хватает его за пояс и перебрасывает через изгородь. «Имейте в виду, сударь, — хладнокровно говорит он джентльмену, приземлившемуся на краю дороги, — если вам угодно о чем-либо спросить, обращаться в этом доме следует только ко мне!..» — «Быть может, милорд, вы будете так любезны, что подбросите мне и мою лошадь?..» Однако флегматичный лорд не ответил, ибо был занят беседой с женой; взяв ее под руку, он сказал с самым серьезным видом: «Отчего же, моя дорогая, вы не предупредили меня, что мне следует любить вас за двоих? Отныне все четные дни я буду любить вас за этого джентльмена, а все нечетные — за себя самого».

В Англии эта история слывет лучшей из всех историй о мужьях, вернувшихся домой в неурочный час. Нельзя не признать, что ее герой сумел на редкость удачно сочетать красноречивый поступок с красноречивой репликой.

Впрочем, искусство возвращаться домой, зиждущееся на политике учтивости и скрытности, которую мы рекомендовали вам в предшествующих Размышлениях, служит лишь для того, чтобы беспрерывно готовить почву для брачных Перипетий, к рассказу о которых мы и намерены приступить.

Размышление XXII

О перипетиях

Слово перипетия — литературный термин, обозначающий резкую неожиданную перемену в течении действия.

Устроить в разыгрываемой вами драме перипетию — дело столь же легкое, сколь и ненадежное. Советуя вам прибегать порой к этому оборонительному средству, мы не станем скрывать, что оно чревато многими опасностями.

Брачные перипетии можно сравнить с теми обострениями горячки, которые могут свести больного в могилу, а могут раз и навсегда возвратить к жизни. Так и перипетия: если она оканчивается удачно, то на долгие годы возвращает женщину в непорочное царство добродетели.

Вдобавок, перипетия — последнее из средств, известных современной науке.

Варфоломеевская ночь, Сицилийская вечерня[302], смерть Лукреции, две высадки Наполеона во Фрежюсе[303] суть перипетии политические. Предприятия столь обширные вам недоступны, но и те неожиданные развязки, какие вы устроите на вашем супружеском театре, могут оказать воздействие ничуть не менее значительное.

Однако, поскольку искусство создавать положения и переменять с помощью естественных происшествий течение эпизода доступно лишь гению, поскольку возвращение на стезю добродетели той женщины, чья ножка уже оставила несколько следов на мягком золотом песке, усыпающем тропы порока, есть сложнейшая из всех перипетий, а гению нельзя ни научить, ни научиться, лиценциат супружеского права с прискорбием признается нынче в своей неспособности свести к жестким принципам науку, переменчивую, как обстоятельства, мимолетную, как случай, неизъяснимую, как инстинкт.

Воспользовавшись выражением, которому Дидро, д\'Аламбер и Вольтер, несмотря на все их энергические старания, не сумели предоставить в нашем языке права гражданства, скажем, что брачную перипетию возможно лишь чуять нюхом[304]. Поэтому единственное, что нам остается, — уподобиться древнему философу, который, отчаявшись постичь, что есть движение, принялся ходить, дабы таким способом познать его неуловимые законы, и описать вам несколько брачных перипетий.

Допустим, муж, действуя в согласии с принципами, изложенными в Размышлении о полицейском надзоре, категорически запретил жене принимать того холостяка, который, судя по всему, грозит сделаться ее любовником; она обещала никогда больше с этим холостяком не видеться. Всякий муж может лучше нас нарисовать в своем супружеском воображении эти мелкие сцены домашнего быта, мысленно перенесясь в те дни, когда пленительные желания рождали искренние признания, а тайные пружины его политики приводили в движение иные весьма хитро устроенные механизмы.

Предположим, дабы сообщить повествованию бóльшую занимательность, что вы — вы, муж, читающий мою книгу, — обнаружили благодаря тщательному полицейскому надзору, что жена ваша намерена принять у себя господина А-Я в то самое время, когда вы будете наслаждаться обедом в министерстве, куда она же сама и выхлопотала вам приглашение.

Налицо все исходные данные, которые необходимы для подготовки одной из прекраснейших перипетий.

Вы возвращаетесь домой чуть позже предполагаемого прибытия господина А-Я: оставлять его наедине с вашей женой слишком надолго было бы неразумно. Но как именно вы возвращаетесь? Отнюдь не так, как рекомендует предыдущее Размышление. Значит, вы возвращаетесь, объятый гневом?.. Ни в коем случае. Вы возвращаетесь с видом простака и ротозея, который забыл дома кошелек или записку, подготовленную для министра, носовой платок или табакерку.

Вернувшись, вы либо застигаете влюбленную пару врасплох, либо застаете жену в одиночестве, поскольку она, упрежденная горничной о вашем возвращении, успела спрятать любовника.

Рассмотрим обе эти ситуации; каждая из них любопытна по-своему.

Для начала замечу, что все мужья должны уметь навести ужас на своих жен, причем подготовку к этому семейному второму сентября[305] следует начинать заблаговременно.

Так, заметив проявление какого-нибудь из первых симптомов, муж не преминет поделиться — и желательно не единожды — своим мнением о наилучшем образе действий главы семьи в трудную пору супружеской жизни.

— Если бы я застал мужчину у ног своей жены, — скажет он, — я убил бы его, даже не задумавшись.

Сами наведя разговор на нужную тему, вы выскажетесь в том смысле, что закон должен был бы предоставлять мужьям, как в Древнем Риме, право распоряжаться жизнью и смертью своих детей и, следственно, право убивать детей, прижитых вне брака.

Подобная кровожадность, ровно ни к чему вас не обязывающая, внушит вашей жене благодетельный трепет; уместно также со смехом спрашивать у жены что-нибудь вроде: «Да, любовь моя, видит бог, я вполне мог бы тебя убить; хотела бы ты пасть от моей руки?»

Женщины всерьез боятся этих шутливых угроз, доказывающих, что в сердце мужа еще живет любовь; вдобавок женщины, сами прекрасно владеющие искусством говорить правду под видом вымысла, охотно допускают, что и мужчинам случается прибегнуть к этой женской уловке.

Поэтому, даже если беседа супруги с любовником еще не перешла пределов дозволенного, супруг, заставший их наедине, должен произвести на преступников то же действие, какое производила в мифологические времена прославленная Медуза Горгона.

В этом случае перипетия принесет свои плоды, если, смотря по характеру вашей жены, вы либо разыграете патетическую сцену в духе Дидро, либо прибегнете к иронии в духе Цицерона, либо схватитесь за пистолеты, заряженные порохом, и даже выстрелите, если убеждены, что без крупного скандала не обойтись.

Один даровитый муж ограничился в подобной ситуации умеренной порцией сантиментов. Он входит, видит любовника и взглядом приказывает ему выйти вон. Избавившись от соперника, он падает перед женой на колени и разражается монологом, содержащим, среди прочих, фразу: «Увы, дорогая Каролина! Я не сумел любить тебя так, как ты того заслуживаешь!..»

Он рыдает, она рыдает; перед нами — слезная перипетия во всем ее великолепии.

Живописуя перипетию второго рода, мы разъясним, каким образом следует мужу соразмерять свои действия с силой характера жены.

Итак, к делу.

Если, на ваше счастье, любовник успел спрятаться, перипетия станет еще прекраснее.

Если вы обставили ваши покои согласно предписаниям, изложенным нами в Размышлении XIV, вы без труда догадаетесь, в какой угол забился холостяк, пусть даже он, вослед байроновскому Дон Жуану, сумел съежиться под диванной подушкой. Если же в доме вашем как на грех царит беспорядок, вы обязаны знать назубок все места, где может притаиться посторонний.

Наконец, если по наущению дьявола холостяк ухитрился уменьшиться в размерах так сильно, что отыскал приют в укрытии, какое вам и в голову не придет (от холостяков можно ожидать любой пакости!), — ну что ж! в таком случае ваша жена либо не сможет удержаться от желания бросить взгляд в сторону этого таинственного убежища, либо, напротив, будет старательно смотреть в противоположную сторону; поймать ее в самую немудреную мышеловку не составит для вас труда.

Раскрыв тайник, вы направляетесь прямо к любовнику. Вы сталкиваетесь с ним лицом к лицу!..

Постарайтесь быть на высоте. Горделиво поднимите голову, повернитесь вполоборота. Это поможет вам произвести должное впечатление.

Теперь ваше дело — сразить холостяка заранее продуманной импровизацией, а затем холодно указать ему на дверь. Держитесь учтиво, но будьте беспощадны, как секира палача, и бесстрастны, как закон. Быть может, ваше ледяное презрение само по себе произведет в уме вашей жены спасительную перипетию. Не надо криков, не надо резких движений, не надо вспышек гнева. Истинные аристократы, сказал один английский писатель, не имеют ничего общего с теми мелкими людишками, которые из-за потерянной вилки поднимают шум на весь квартал.

После ухода холостяка вы останетесь с женою один на один; вам предстоит покорить ее снова и уже навсегда.

Глядя на супругу с тем деланным спокойствием, за которым всегда прячутся глубокие страсти, вы обращаетесь к ней с речью, которую сможете выкроить сообразно вашим убеждениям из нижеследующего монолога, разукрашенного цветами риторики: «Сударыня, я не стану напоминать вам ни о ваших клятвах, ни о моей любви; вы слишком умны, а я слишком горд, чтобы докучать вам пошлыми жалобами, какими был бы вправе разразиться в подобном случае любой муж; наименьший порок таких жалоб в том, что они более чем обоснованны. Я постараюсь даже — если смогу — говорить без гнева и злости. Я не чувствую себя оскорбленным; у меня достанет мужества не бояться общественного мнения, которое неизменно и вполне справедливо осыпает насмешками и упреками обманутого мужа. Обращая взгляд в прошлое, я не вижу, чем — как и большинство других мужей — заслужил столь черную неблагодарность. Я по-прежнему вас люблю. Я ни разу не изменил — не долгу, ибо обожать вас не было для меня тягостной необходимостью, но приятным обязательствам, какие накладывает на человека истинное чувство. Я всецело доверял вам; вы распоряжались моим состоянием. Я ни в чем вам не отказывал. Сегодня вы впервые видите на моем лице выражение если не суровое, то, во всяком случае, неодобрительное. Впрочем, оставим это, ибо я не вправе хвалить себя теперь, когда вы столь неопровержимо доказали мне мое несовершенство и неспособность подарить вам желанное счастье. Я говорю с вами как с другом и спрашиваю только об одном: как могли вы разом поставить на карту жизнь трех существ: ...матери моих детей, особа которой навеки пребудет для меня священной; главы нашего семейства и, наконец, того... которого вы любите... (быть может, она бросится к вашим ногам; этого допускать не должно: она недостойна такой чести), ибо... меня, Элиза, вы больше не любите. Да, мое бедное дитя (называть ее «мое бедное дитя» следует лишь в тех случаях, когда грехопадение еще не успело свершиться), к чему обманываться?.. Зачем не открыли вы мне этого раньше?.. Если любовь уже не связывает двоих супругов, разве заказано им оставаться друзьями, поверять друг другу свои тайны?.. Разве мы с вами не идем одной дорогой и не должны действовать сообща? Разве в пути один из товарищей не может протянуть другому руку, дабы поддержать его или помешать ему упасть? Но, быть может, я позволяю себе слишком много и оскорбляю вашу гордость... Элиза!.. Элиза!..»

Какого ответа, черт подери, ждете вы от жены?.. Перипетия свершается сама собой.

На сотню женщин приходится по крайней мере полдюжины робких созданий, которых эта сильная встряска навсегда возвращает в лоно семьи; словно кошки, обжегшиеся на молоке, они отныне и до самой смерти дуют на воду. Впрочем, сцена эта — противоядие столь сильное, что предусмотрительные мужья должны отмерять его порции с величайшей осторожностью.

Некоторым женщинам со слабыми нервами, с душами нежными и пугливыми, довольно будет и меньшего; указав на тайник, где прячется любовник, вы произнесете: «Там находится господин А-Я!.. (здесь следует пожать плечами). Как можете вы рисковать жизнью двух порядочных людей разом? Я ухожу; выпроводите его, и пусть это больше не повторится».

Но есть женщины, чье сердце вообще не выдерживает страшных перипетий, и дело кончается аневризмой; есть другие, у которых от подобных испытаний свертывается кровь, что приводит к тяжким недугам. Иные могут даже лишиться ума. Хуже того, известны случаи, когда неверные жены, застигнутые на месте преступления, принимали яд или скоропостижно испускали дух, а вы ведь, я полагаю, не желаете смерти грешницы.

С другой стороны, очаровательнейшей и легкомысленнейшей из французских королев, прелестной и несчастной Марии Стюарт убийство Риччио, свершившееся у нее на глазах, ничуть не помешало полюбить графа Босвела[306]; впрочем, Мария была королева, а королевам закон не писан.

Предположим, однако, что та женщина, портрет которой украшает наше первое Размышление, — Мария Стюарт в миниатюре, и поспешим поднять занавес, дабы вы насладились пятым актом великой драмы под названием «Брак».

Супружеская перипетия может разразиться повсюду, под влиянием тысячи неизъяснимых обстоятельств. Иной раз предлогом может стать носовой платок, как в «Венецианском мавре», иной раз — пара домашних туфель, как в «Дон Жуане»[307], иной раз — оговорка вашей жены, воскликнувшей «Дорогой Адольф!» вместо «Дорогой Альфред!». Наконец, нередко случается и так, что муж, узнав о долгах жены, отправляется к главному кредитору и однажды утром как бы случайно привозит его к себе домой, создавая почву для перипетии.

— Господин Жосс, вы ювелир[308], и ваша любовь к продаже драгоценностей может сравниться лишь с вашей охотой получать за них деньги. Госпожа графиня задолжала вам тридцать тысяч франков. Если вам угодно получить их завтра (свидание с богачом следует непременно назначать на конец месяца), заезжайте к ней завтра, около полудня. Муж будет дома; она будет знаками молить вас о молчании; не обращайте на это внимания. Говорите без недомолвок. Я заплачу.

Одним словом, в искусстве супружеской жизни перипетия — то же, что цифры в арифметике.



Все принципы высокой философии брака, на коих зиждутся описанные во второй части нашей книги оборонительные средства, почерпнуты из необъятной книги природы, заключающей в себе все многообразие человеческих чувств. В самом деле, подобно тому как люди умные инстинктивно исполняют предписания вкуса, хотя зачастую затруднились бы их изъяснить, так же и многие страстные люди, которых нам довелось наблюдать, с редкостным мастерством пускали в ход то или иное из описанных нами средств, хотя об общем плане действий не имели ни малейшего представления. Чутье открывало им лишь обрывки обширной системы, и они уподоблялись ученым XVI столетия, которые в свои маломощные микроскопы не могли разглядеть те живые организмы, существование которых уже давно доказал их терпеливый гений.

Мы надеемся, что те замечания, которые мы уже включили в нашу книгу, и те, которые еще займут в ней свое место, помогут опровергнуть заблуждение, в коем пребывают люди легкомысленные, почитающие брак некоей синекурой. Мы убеждены, что человек скучающий — еретик; больше того, это человек, наверняка не ведущий супружеской жизни и не постигший ее основ. Быть может, наши Размышления откроют многим невеждам существование мира, на который они всю жизнь смотрят, не видя его.

Будем также надеяться, что мудрое следование нашим принципам обратит на путь истинный многих заблудших и что если чистые листы, отделяющие вторую часть от третьей, посвященной ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ, впитают немало слез, слезы эти будут по преимуществу слезами раскаяния.

Как хотелось бы нам поверить, что из четырехсот тысяч порядочных женщин, с таким тщанием избранных нами из числа всех женщин Европы, лишь некоторые — скажем, лишь триста тысяч — окажутся так порочны и так прелестны, так пленительны и так воинственны, что взметнут ввысь знамя ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ.

— Итак, к оружию! К оружию!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

О гражданской войне

Прекрасные, как Клопштоковы серафимы, ужасные, как Мильтоновы черти[309]. Дидро
Размышление XXIII

О манифестах

Немногими общими наставлениями может наука подкрепить мужа перед началом гражданской войны; вообще куда важнее знать, способен ли муж к борьбе, чем гадать, выйдет ли он из этой борьбы победителем.

Тем не менее мы поместим в начале этой части несколько сигнальных огней, призванных осветить ту арену, посреди которой муж, черпающий силы в религии и законах, очень скоро вступит в схватку с женой, опирающейся на собственную хитрость и поддержку всего общества.


LXXXII. Влюбленная женщина способна на все; ожидать от нее можно всего.

LXXXIII. Женщина, желающая обмануть мужа, действует, как правило, расчетливо, но непродуманно.

LXXXIV. Женщины в большинстве своем подобны блохам: они только и знают, что беспорядочно скакать и кидаться из стороны в сторону. Они охотно отказываются от своих первоначальных замыслов, поднимаясь выше их или опускаясь ниже; нарушение ее собственного плана всякой женщине только на руку. Однако мужу не составит труда ограничить круг ее действий; обладая должным хладнокровием, он в конце концов погасит этот костер.

LXXXV. Муж не должен говорить о жене ни единого худого слова в присутствии третьих лиц.

LXXXVI. Для женщины, решившейся изменить супружескому долгу, муж либо все, либо ничто. Из этого и следует исходить.

LXXXVII. Женщина живет головой, сердцем или страстью. После нескольких лет совместной жизни муж должен уметь определить, что толкает жену к измене: тщеславие, чувство или темперамент. Темперамент — недуг, который можно одолеть; чувство — залог вероятной победы мужа; неизлечимо одно лишь тщеславие. Женщина, живущая головой, — наказание господне. Она соединяет в себе пороки женщины страстной и женщины любящей, не уравновешенные никакими добродетелями. Она — существо без жалости, без любви, без добродетели, без пола.

LXXXVIII. Женщина, живущая головой, постарается внушить мужу безразличие, женщина, живущая сердцем, — ненависть, женщина страстная — отвращение.

LXXXIX. Делая вид, что не сомневается в верности жены, держась невозмутимо и молчаливо, муж ничем не рискует. Особенно сильную тревогу вселяет в женщин молчание.

XC. Всячески подчеркивать, что знаешь о страсти своей жены, — глупо; притворяться, что ты не знаешь ровно ничего, — куда умнее. Люди остроумные только так и поступают. Потому-то и говорят, что у всех французов ум чрезвычайно острый.

XCI. Страшнее всего — насмешки света. «Останемся влюбленными хоть на людях!» — вот что каждая супружеская пара должна принять за аксиому. Слишком опасно, если двое разом потеряют в глазах общества нечто, именуемое честью, уважением, почтением, респектом, или как вам будет угодно.


Все эти аксиомы имеют касательство лишь к борьбе. Катастрофа заслуживает отдельного рассмотрения.

Мы назвали описываемый нами кризис гражданской войной, ибо это — война междоусобная, хотя и в высшей степени учтивая. Где же и когда она разразится?

Быть может, вы полагаете, что ваша жена затрубит в трубы и соберет под свои знамена целые полки? Куда более вероятно, что она ограничится услугами одного-единственного офицера и сумеет разрушить мир в вашем доме с помощью этого слабого подкрепления.

— Вы не позволяете мне видеться с людьми, которые мне нравятся! — вот начало большинства семейных манифестов. К этой фразе и всем вытекающим из нее требованиям прибегают чаще всего женщины суетные и лицемерные.

Самый распространенный случай — произнесение манифеста на супружеском ложе, иначе говоря, на главном театре военных действий. Вопрос этот будет рассмотрен особо в Размышлении под названием «О различных видах оружия», в параграфе «О целомудрии в его отношениях с браком».

Женщины лимфатического темперамента сошлются на якобы охвативший их сплин и ради тайного развода будут притворяться умирающими.

Как бы там ни было, почти все жены добиваются независимости средствами, которые оказывают на большинство мужей действие неотразимое и с которых мы намерены сорвать покровы, обнажив их тайное коварство.

Одно из величайших заблуждений рода человеческого — убежденность в том, что наша честь и репутация зависят от наших поступков или от нашей собственной удовлетворенности этими поступками. Светский человек рождается рабом общественного мнения. Между тем, во Франции мужчине, не занимающему значительных должностей, куда труднее влиять на светские умы, нежели женщине, и при желании жена всегда может поднять мужа на смех. Женщины мастерски умеют сообщить своим жалобам полное правдоподобие. Они только и делают, что оправдывают собственные грехи, и делают это безупречно, противопоставляя доводам разума голос авторитета, доказательствам — рассуждения и постоянно одерживая победы в мелочах. Если одна женщина предлагает другой запрещенное оружие, та понимает союзницу с полуслова. Таким образом они губят мужа, иной раз даже сами того не желая. Они приносят спичку, а после ужасаются разгоревшемуся пожару.

Как правило, женщины ополчаются против мужа, обвиняемого в тиранстве, все до единой, ибо всех их, подобно священникам одного вероисповедания, связуют тайные узы. Женщины ненавидят друг друга, но неизменно протягивают одна другой руку помощи. Если вам и удастся взять верх, то лишь над одной из них, да и эта победа окажется на руку вашей жене.

Итак, женская империя приговаривает вас к изгнанию. Вас встречают ироническими улыбками, вас осыпают колкостями. Эти остроумные создания куют кинжалы и разукрашивают их рукоятки, дабы нанести вам удар с как можно большим изяществом.

Вероломное искусство недомолвок, лукавые умолчания, ехидные предположения, вопросы, исполненные поддельного добродушия, — все пускается в ход против вас. Муж, слывущий тираном своей жены, подает слишком опасный пример: с ним следует расправиться в назидание всем остальным. Поэтому женщины донимают вас либо язвительными шутками, либо серьезными доводами, либо пошлыми любезностями. Рой холостяков поддерживает все их старания, и вас осаждают, преследуют как оригинала, тирана, строптивца, чудака, наконец, как человека опасного.