Чародеи следили за происходящим глазами женщины. Это требовалось для фиксации инстант-образа и последующего его предъявления на суде в качестве доказательства. Наверняка перед ними, как и перед ведьмой – рябое лицо с портрета кисти Кемаля.
Лик Лысого Гения.
\"Хоть бы Мэлис не подала виду, что узнала его! На бульваре перед ней стоял один человек, сейчас подходит другой – двуликий, укрытый милостью гения от подозрений, Абдулла ничего не должен заподозрить…\"
Узрев приближающегося мужчину, ведьма привела одежду в очень условный порядок, чем и ограничилась. В ее поведении сквозило откровенное кокетство: дама должна соблюсти приличия, но ведь вы уже все видели, не правда ли? Легкомысленная провинциалка, искательница любовных приключений облизывала губы острым язычком и улыбалась, предлагая начать процедуру знакомства.
– Простите, сударыня… Я не хотел вас испугать.
– Испугать? Меня? Сударь, я не в том возрасте, когда боятся незнакомцев! Особенно таких приветливых незнакомцев…
– О, вы просто героиня баллады! Я не помешал вашему одиночеству?
– Разве кавалер, желая полюбоваться водопадом, может помешать даме?
– Но если вы кого-то ждете? И я – третий лишний?
– Даже если и жду, – игриво подмигнула Мэлис, – третий не всегда бывает лишним. Присаживайтесь, сударь, поболтаем о пустяках…
Абдулла наскоро огляделся, желая удостовериться, что он с жертвой наедине. Затем, рассыпавшись в комплиментах, опустился на траву у ног дамы.
Темнело с неестественной быстротой. Не будь Джеймс целиком поглощен наблюдением, он решил бы, что с глазами творится что-то неладное. В синь небес разиня-писарь пролил чернила. По траве, шурша, поползли голубоватые тени. На солнце набежало облако, пупырчатая туша с головой урода, сделав солнце похожим на ущербный, ядовито-желтый месяц. Скалы обратились в руины, по которым гулял ветер. Струи водопада искрились, подобно песку, осыпающемуся под луной.
Рука! Рука Абдуллы!
Что он делает?
Сумерки навалились внезапно, как борец-пахлаван, туманя взор.
Стилет!
Он взялся за стилет!
Маги не видели, как ладонь Абдуллы Шерфеддина легла на рукоять стилета. Они смотрели глазами ведьмы, а подмастерье сидел к Мэлис спиной, и руки его были скрыты от женщины – а значит, и от чародеев-соглядатаев.
Мурашки, несясь по хребту, превратились в ядовитых сколопендр. Этот ожог, словно удар бича, швырнул Джеймса вперед. Загнутые шипы крюколиста рвут одежду и кожу? – пускай! Не жалким шипам удержать пикирующую гарпию! Три человеческих роста? – ерунда! Он ошибся на пару шагов, но набранная скорость помогла стремительным кувырком преодолеть это расстояние.
Что сделано, то оплачено.
Время доставать кошелек.
Они катились по траве и камням – прочь от женщины, прочь от желтого месяца в синей ночи, под закатным солнцем, под шум водопада, и Джеймс был счастлив, как никогда в жизни…
– Остановитесь, виконт! Вы его убьете!
– Хватит!
– Мы его взяли!
Абдулла больше не шевелился. Избитое тело подмастерья оплетал блестящий кокон из нитей, мерцающих бледно-розовым светом.
– Жаль, – сказал Джеймс Ривердейл, поднимаясь.
– Чего вам жаль?
Молодой человек не ответил. Он купался в волнах уходящего озноба, не слыша, как Фортунат Цвях благодарит его за спасение жены, давая клятву оплатить долг сполна, как Азиз-бей произносит над задержанным формулу ареста…
И все-таки – жаль, думал он, боясь довести эту мысль до логического конца.
* * *
– Слава!
– Слава-а-а!
– А-а-а!
Не правда ли, когда долго кричат \"слава!\", в конце получается очень похоже на \"халва-а-а!\"? Вам так не кажется? Ну тогда извините.
– …Оружие можете оставить при себе. Таков знак высочайшего доверия – привилегия, дарованная вам солнцеликим тираном Салимом ибн-Салимом XXVIII!
– Благодарим за честь.
– Зато магические артефакты, а также украшения и драгоценности прошу оставить здесь. Если желаете – под опись. По окончании аудиенции все будет возвращено вам в целости и сохранности. Нет-нет, сиятельная госпожа, вам ничего снимать не надо! Это касается только мужчин.
– Артефакты – это я еще понимаю… Но побрякушки?
– О, сие правило установлено в дворце милосердного тирана более трех столетий назад. Дабы благородные гости его безупречности не чувствовали себя ущербными, невольно сравнивая свои скромные украшения с ослепительным великолепием царственного облачения владыки! Исключение делается лишь для особ августейших фамилий.
– Мудрое правило, – кивнул Фортунат Цвях, снимая с безымянного пальца перстень с кистямуром голубой воды. – Чувствуется знание людских слабостей. Запишите, пожалуйста: двенадцать каратов. Во избежание.
Охотник на демонов тоже неплохо разбирался в людских слабостях.
У мудрого правила, как у всего на свете, имелась и оборотная сторона: вдруг кто-нибудь явится на аудиенцию, увешанный драгоценностями, способными затмить \"великолепие царственного облачения\"?! Такого конфуза несравненный тиран допустить никак не мог.
– А теперь попрошу на инструктаж по этикету.
Инструктаж затянулся на добрых три часа. Реттийцам волей-неволей пришлось внимать напудренному и напомаженному церемониймейстеру, похожему на циркуль с усами, который смеха ради нарядили в халат и атласные шаровары. Впрочем, к необходимости идти к трону мелким шагом или ни в коем случае не чихать в зале все отнеслись с пониманием.
Кому хочется вызвать гнев солнцеликого тирана?
Азиз-бей же откровенно скучал: лицезреть Салима ибн-Салима XXVIII ему доводилось не раз, и этикет он знал назубок.
Наконец церемониймейстер хлопнул в ладоши, и двое почетных караульщиков с ятаганами наголо повели аудиентов по бесконечным лестницам и коридорам. Анфилады комнат, ажурные галереи – солнце, процежено сквозь витражи, пятнает мрамор пола; ноги по щиколотку утопают в коврах; яшма и сердолик, оникс и янтарь, черненое серебро и сусальное золото, канделябры на дюжину дюжин свечей…
Путь закончился перед огромной дверью высотой в три человеческих роста. Именно с такой высоты виконту пришлось вчера прыгать на убийцу. В нишах по обе стороны двери мерцали клепсидры из хрусталя, в которых падали последние капли. Едва верхние емкости клепсидр опустели, за дверьми раздался чистый и долгий звук гонга.
Створки начали отворяться.
– Светоч Вселенной!..
– Мудрейший и достославнейший!..
– …дозволяет вам приблизиться и вдохнуть прах его стоп, – закончил церемониймейстер, непонятным образом успев оказаться в тронной зале раньше всех.
Двадцать шагов от входа до \"заветной черты\". Так было сказано заранее. Обычные аудиенты останавливаются через десять шагов, но они – \"цветы сердца тирана\". Звание закреплено пожизненно, без права передачи по наследству.
\"Цветы сердца\" замерли, ожидая.
– Его непревзойденность желает говорить с вами.
Тронный зал поражал воображение – хотя, казалось бы, путешествие по дворцу должно было убить в гостях способность изумляться. Стены, инкрустированные бесценными каменьями, отражая свет, льющийся из огромных, кристально-прозрачных окон, горели живым огнем – словно аудиенты оказались в сердцевине звезды. Пространство вокруг трона оставалось в тени, в перекрестье лучей находился лишь сам трон и сидящий на нем владыка.
\"Восток! – подумал Джеймс. – Знают толк в роскоши…\"
Трон безусловно являлся выдающимся произведением искусства: золото, серебро и слоновая кость, жемчуг и перламутр, тончайшая резьба… Так же над ним потрудились мэтры Высокой Науки: подлокотники – две драконьи головы с глазами из рубинов и клыками из благородной платины – были готовы в любой момент извергнуть смертоносное пламя, испепелив злоумышленника, буде таковой объявится в тронном зале, введя в обман стражу и охранные чары.
Что же до самого правителя…
– Какие люди! Рад, душевно рад! Наш дворец – ваш дворец, наш город – ваш город…
Салим ибн-Салим XXVIII вихрем слетел с трона, вприпрыжку ринувшись к ошалевшим аудиентам. Вблизи тиран оказался лопоухим живчиком средних лет, в чалме набекрень, с ослепительной улыбкой в пол-лица.
– Да, кстати, о нашем городе! Вы же теперь почетные граждане Бадандена! Мои поздравления… пери, не откажите в вашей ручке!.. ах, какая вкусная ручка…
Щелчок пальцами, и церемониймейстер вынул из воздуха нефритовый поднос, где лежали три свитка с печатями цветного воска.
– Его высочайшее великодушие в благодарность за неоценимые услуги…
Тем временем Салим ибн-Салим XXVIII с трудом оторвался от вкусной ручки Мэлис, предложил виконту полк (\"Лучший полк! Львы пустыни…\"), подарил охотнику на демонов тусклую висюльку с чалмы, расхохотался, увидев изумленное лицо мага (\"Да-да, я в курсе: одна из Трех Сестриц… Ну и что? Хорошему человеку не жалко…\"), и мимоходом пнул церемониймейстера туфлей в зад, чтобы быстрее зачитывал указ.
– Он у меня такой мямля! Хотел повесить, визири отговорили…
– …а также владельцам постоялых дворов и конюшен на территории Бадандена предписывается безвозмездно предоставлять лошадей, мулов или верблюдов для перемещения предъявителей сих грамот…
– Повешу, клянусь мамой! Или в евнухи… Румал-джан, хочешь в евнухи?
– …ибо все злокозненные преступники пойманы и получили по заслугам, а гостям и жителям Бадандена ничто более не угрожает…
– Пойманы? Все?
– Не все, – хладнокровно ответил Азиз-бей, отставляя кубок с вином. – Вуча Эстевен сбежала. Мы опоздали.
Они сидели в духане, празднуя победу.
Победу, которая, как только что выяснилось, сбежала.
– Виконт, эта женщина – убийца, но не самоубийца. Она никогда не вернется в Баданден.
– Но ведь она… она будет продолжать!..
– Вы слышали указ? \"Все преступники получили по заслугам\". Дело закрыто. Вы нам очень помогли. И вас это больше не касается. Виконт, вы мне нравитесь. Поэтому, ради всего святого, прислушайтесь к дружескому совету: уезжайте. Наградную сумму вам выдадут векселем на любой из крупных банков. Уезжайте и забудьте историю Лысого Гения, как страшный сон. Иначе…
Азиз-бей помолчал.
– Мне кажется, казна вашей удачи исчерпала себя. Не искушайте судьбу.
– Уехать? И наслаждаться триумфом?
– Можете наслаждаться триумфом здесь. Пока не надоест. А потом – уезжайте.
* * *
Счастливый конец, писал Томас Биннори в \"Мемориалиях\", падает на сказку, как топор палача, укорачивая ее на голову. Ту лишнюю голову, которая думает и сомневается, мешая счастью, обсевшему финал, словно мухи – труп загнанной лошади.
Джеймс не читал \"Мемориалий\".
Но и просто наслаждаться триумфом у него не получалось.
Все, о чем молодой человек не желал вспоминать, что рождало в душе скользкий страх, недостойный дворянина из рода Ривердейлов, а в волосах – очередные нити серебра, обступило его и корчило во тьме гнусные рожи. В синей тьме под желтым месяцем. В молчании барханов с человеческими профилями. Под шорох песка, осыпающегося со склонов.
Он просыпался, выкрикивая имя страха.
Да, у страха было имя.
Захребетник.
Минута слабости на пороге смерти. Иди ко мне. Теплый плащ согревает измученное тело. Меч возникает за спиной. Раны заживают быстрее обычного. Озноб бежит по спине в минуту опасности. Помощь. Подсказка. Напоминание. Боевая труба.
Захребетник.
Ничем более это существо не напоминало о себе.
Разве что сединой.
Возможно ли большое добро в уплату за добро малое? – думал Джеймс. Сколько стоит миг милосердия? Сбежавшая от правосудия Вуча Эстевен стояла неподалеку и посмеивалась. Не так, красавчик, смеялась она. Не так. Где лежит бесплатный сыр? – вот о чем следует задуматься… Дама со шпагой знала законы жизни лучше отставного циника. Что сделано, то оплачено. Баш на баш. Сколько дашь, столько вернется. Воздается по заслугам.
Однажды тебе предъявят вексель.
Оплатишь, красавчик?
Он начал читать аль-Самеди, желая поэзией охладить пылающий от подозрений разум. Азиз-бей с радостью подарил молодому человеку томик стихов великого баданденца, но стихи не принесли облегчения.
– Словно капли в тумане – мы были, нас нет,
Словно деньги в кармане – мы были, нас нет,
Нас никто не поймает, нам никто не поверит,
Нас никто не обманет – мы были, нас нет…
Джеймсу ли не повезло, или строки аль-Самеди действительно были насквозь пронизаны тоской, темно-синей, как щербет пустыни под желтой долькой месяца – но от чеканных строк душа терзалась еще больше. Он плохо спал ночами, вскакивая каждый час и вслушиваясь: не шевелится ли кто-то, обвившись вокруг позвоночника? Не шепчет, что пора бы заплатить за услуги?
Можно ли допустить, что захребетник – невесть кто, невесть что! – станет вечно платить сторицей за крошечное, еле заметное добро, сделанное в минуту слабости, ни гроша не стоившее молодому человеку – и ни разу не попрекнет, не подчинит, не пожелает свести доходы с расходами?!
Нет, отвечала бессонница.
Нет, кивал здравый смысл.
Разумеется, такого допустить никак нельзя.
Бледный, с мешками под глазами, небрежно одетый, Джеймс казался тенью прошлого. При редких встречах с хайль-баши он громко восхищался талантом аль-Самеди. На самом деле он давно забросил подарок в дальний угол комнаты. Азиз-бей пропускал между пальцами кольца своей бороды, крашеной хной, хмурился и не поддерживал разговора. Было видно, что хайль-баши удручен странным поведением собеседника, но сдерживается и не лезет с расспросами.
У Джеймса возникло нервное подергивание шеей. Казалось, он хочет внезапно заглянуть себе через плечо: не прячется ли там таинственный кредитор? Не обнаружив никого, он делался хмур и раздражителен.
Он даже съездил с Кей-Кубадом Бывалым и компанией веселых анхуэссцев на экскурсию в развалины Жженого Покляпца. Отстав от спутников, долго бродил в одиночестве между руинами. Нашел ссохшийся от солнца, как мумия, труп Фернана Бошени. Сидел у стены, рядом с которой умирал, поддавшись слабости. Ждал: что-нибудь произойдет.
Ничего не произошло.
Вернувшись обратно в Баданден, Джеймс думал, что посещение руин утихомирит рой подозрений, жужжащий в мозгу. Напрасно он так думал. Попытка уйти в запой провалилась с треском, и он закостенел в плену ядовитых мыслей, чувствуя, что скоро сойдет с ума.
Нас никто не обманет, смеялась бессонница.
Мы были, нас нет, отвечал здравый смысл.
Баш на баш, кивала дама со шпагой.
Долго так продолжаться не могло.
* * *
– К сожалению, мне трудно сказать вам что-нибудь определенное…
Фортунат Цвях встал из кресла, в котором неподвижно сидел около часа, и с хрустом потянулся. Элегантный, в обновках, он больше, чем обычно, производил впечатление столичного щеголя. Казалось, венатор потратил на чулки, шляпы, пояса и туфли – купленные в невообразимом количестве, на радость лавочникам Бадандена! – всю награду, отмеренную тиранским казначеем.
Это было нереально. Тиран оказался щедр сверх меры. Но разве это не достойный вызов охотнику на демонов – воплотить нереальное в жизнь?
– Жить буду? – мрачно спросил Джеймс.
Он чувствовал себя вывернутым наизнанку. Каждый фибр души звенел роем комаров, каждая жилочка рассудка тряслась, словно нищий бродяжка в зимнюю пору. В горле пересохло; сглатывая, он ощущал боль, как если бы ему отрубили голову, а потом приклеили обратно. И плевать, что у души нет фибров, а у рассудка – жил!
Овал Небес, сейчас бы вина…
Джеймс и не знал, что исследование структуры личности, проведенное магом, окажется настолько мучительно.
– Жить будете. И неплохо жить, судя по вашему рассказу. Хотя…
Фортунат с силой сжал трость, стоявшую у окна, и вполголоса добавил:
– Хотя я вас понимаю. Это тяжелое испытание.
– Вы что-то обнаружили?
– Ничего конкретного. В первую очередь, меня удивляет ваша реакция. Я же вижу, друг мой, как вам плохо. Но теория вкупе с практикой утверждают: изучение тонкой структуры личности безопасно и, главное, незаметно для изучаемого объекта. Я бы мог пройти насквозь четыре-пять ваших эасов, ведя светскую беседу, и вы бы даже глазом не моргнули! Ан, выходит, нет… Моргнули, вздрогнули, трясетесь, как студень. Краше, извините, в гроб кладут! Такая реакция возможна лишь в одном случае.
– В каком?
– Вы – маг. С образованием и высокой маноконцентрацией. И вы пытались тайком оказать мне сопротивление. Виконт, скажите честно: вы не маг?
Джеймс достал платок и вытер пот со лба.
– Нет. Я не маг.
– Ладно, я и сам вижу. Вопрос был риторический. Остается допустить, что у вас синдром Орфеуса фон Шпрее.
– Что?
– Врожденное отторжение.
– Плевать на синдром! Вы нашли захребетника?
Сегодня, дождавшись, пока рыжая ведьма куда-то уедет до вечера, Джеймс встретился с Фортунатом один на один – и рассказал ему все. От начала до конца. Венатор слушал, не перебивая. Лицо его оставалось невозмутимым, но чувствовалось, что охотник на демонов взволнован.
– Я нашел ряд изменений, которые вполне можно объяснить естественными причинами. Дополнительные вибрации номена. Слоистость канденции. Умбра в норме. Друг мой, вы все равно не поймете, о чем я! Запомните главное: это может говорить о скрытом присутствии чужеродца – но также может говорить и о довлеющей мании преследования, как одержимости внутренним демоном.
– Я хочу услышать ответ! Ответ, а не груду замысловатых терминов!
– Спокойно, виконт. Я вижу, вы возбуждены, плохо спали… Ответа не будет. Пройти глубже я смогу только в одном случае: ломая ваше сопротивление.
– Ломайте!
– Вы не поняли. Ломать оборону личности – или паразита, если это действия захребетника! – я имею право лишь с вашего письменного согласия. Клятва Аз-Зилайля, данная мной при регистрации Коллегиумом Волхвования, запрещает иной подход.
– На что я должен согласиться?
– Вы должны поручить мне уничтожить чужеродца. И то… Виконт, после такой операции ваше здоровье будет подорвано. Надолго ли? – я не знаю.
– Мастер Фортунат, вы в силах его уничтожить?! Как же так… если вы не в силах его однозначно распознать…
– Вы тоже в состоянии раздавить мелкую тварь, обнаруженную в кустах, даже если не знаете, как она называется. Джеймс, не ловите меня на слове. Я могу попытаться разрушить в структуре вашей личности все, что мне покажется намеком на чужеродца или опасным отклонением от нормы. Сгладить, выровнять; отсечь подозрительное. Погибнет ли захребетник, если он есть? – скорее всего, да. Возможно, погибнет целиком. Или частично. Или случится что-то непредвиденное. Гарантий я дать не могу. Есть методы уничтожения, действенные без предварительного изучения природы уничтожаемого объекта. Но они опасны.
Фортунат нахмурился, разом потеряв вид лощеного франта. Сейчас маг больше походил на лекаря перед сложной операцией, успех которой под сомнением.
– Виконт, я вижу три варианта развития событий. Первый: вы обратитесь к специалистам. Тогда, скорее всего, остаток жизни вы проведете в закрытых лабораториях. Чужеродец из Жженого Покляпца, в свете истории Лысого Гения… Коллегиум Волхвования съест шляпы президиума за такой экспонат. Второй вариант: вы оставите дело, как оно есть. Махнете рукой и постараетесь забыть. Ну и наконец…
– Мастер, вы верите, что за ломаный грош можно купить луну? – спросил Джеймс.
– Нет, – ответил маг. – Не верю. Рад бы поверить, но не могу. Весь опыт моей жизни протестует.
– И я не могу. Я выбираю третий вариант.
– Тогда пишите расписку.
– Что писать?
– Что вы не будете иметь ко мне претензий при любом исходе операции.
– У вас есть перо, чернильница и бумага?
– Есть.
\"Не написать ли сразу и завещание?\" – подумал Джеймс.
* * *
Темно-лиловое, как волдырь, небо закручивалось воронками-омутами. Овал Небес стал дряблым – кожа старухи, влажный тент, он провисал над головой, грозя в любой момент подарить земле очередной потоп. Сорвавшись с насиженных мест, звезды плясали джигу. Они держались лишь чудом, каждую минуту рискуя осыпаться грудой сверкающих крошек.
Щербатый месяц – кусок заплесневелого сыра – лежал на боку и скалил зубы. Его, подкравшись, тихонько грызло время.
Из омутов, крутящихся так, что от этого зрелища тошнило, высовывались руки призраков. Они хватали невидимую остальным добычу и тащили к себе, выдирая с мясом, словно вредоносную опухоль. Добыча выскальзывала, и руки грозили ей пальцами.
На песке сидел огромный, совершенно голый старик с седыми волосами ниже плеч. Сидя, он был выше стоявшего Джеймса, подобно горе, увенчанной снеговой шапкой. Хотя молодой человек не был до конца уверен в том, что он стоит, а старик сидит. Здесь и сейчас ничему нельзя было верить.
В душном, стоячем воздухе кудри старца развевались, словно от ветра.
Я все сделал правильно, говорил Джеймс. Ты все сделал правильно, кивал старик. Я прав, настаивал Джеймс. Да, ты прав, соглашался старик. У меня не было другого выхода. Конечно. Я тебя прекрасно понимаю. Когда остается единственный выход, надо его использовать.
Ничего ты не понимаешь. Я прав!
Да.
Замолчи!
Хорошо. Молчу.
Когда старец замолкал, сквозь него становился виден город, раскинувшийся в сердце пустыни. Отливающие синевой здания. Скрученные узлами сталагмиты наклонных башен. Храмы – потоки лавы встали на дыбы. Дома без входов и окон, расширяющиеся к крыше. Ступени разной высоты, с неприятными заусенцами по краям. От вида города в груди поселялся когтистый ужас. Какие существа жили в этих домах, ходили по этим ступеням, каким богам молились они в своих храмах?!
Жженый Покляпец восставал из небытия.
Я прав, кричал Джеймс, не в силах выдержать открывшееся зрелище. Бесплатного сыра не бывает! Большое добро за малое – западня! Возможно, я уже начал платить по счетам! Ты прав, кивал огромный старец, и бесчеловечный город таял, закрыт от глаз могучим телом. Возможно, ты уже платишь…
Замолчи!
Хорошо. Молчу
И все начиналось заново. Пока не закончилось совсем.
EPILOGUS
Сегодня было ветрено.
Верхушки корабельных сосен раскачивались в вышине, словно стремясь оторваться и отправиться в погоню за белыми фрегатами облаков, несущимися по небу. Внизу ветер донимал меньше, но тем не менее, постояльцы \"Горних высей\" кутались в теплые плащи и надвигали шляпы на нос, выходя на предписанную лекарями прогулку.
В \"Горних высях\", приюте для восстановления сил, расположенном в Ботоцких горах, обретались люди, перенесшие тяжелую болезнь, а также те, кто не до конца оправился от ран. Аккуратные домики с островерхими черепичными крышами, на две комнаты каждый, добротно сложенные из грубо обтесанных блоков серого известняка, производили впечатление цитаделей в миниатюре. Образное выражение \"Мой дом – моя крепость!\" здесь обретало вполне зримое воплощение.
Считалось, это помогает исцелению.
Большинство обитателей приюта предпочитало уединение. Для желанного одиночества устроители \"Горних высей\" постарались создать все условия – за счет клиентов, или их родственников, людей не бедных. Пешеходные дорожки и дикие тропинки ветвились, разбегаясь в разные стороны и уводя в укромные уголки, созданные природой. Медленно выздоравливающие или столь же медленно угасающие \"горняки\", как постояльцы звали сами себя, тут имели возможность без помех любоваться суровыми красотами Ботоцев.
Целебный воздух, прохлада даже знойным летом, вежливые, расторопные и, главное, незаметные, как движение времени, \"братья милосердия\"; еда на любой вкус и благословенный покой – что еще нужно, чтобы человек оправился от недугов, хоть телесных, хоть душевных? Или, если так решит Вечный Странник, тихо покинул сей мир без лишних страданий?
Впрочем, не одни только люди населяли приют. Мало кто знал, что в домике на северной окраине, за рощицей вечнобагряных кленов, второй месяц обитает гарпия Лиля с сожженными молнией крыльями. Зато псоглавца Доминго, быстро идущего на поправку после удара копьем в бок, знали все, ибо людского общества он не чурался.
В данный момент Доминго вольготно расположился в беседке позади трапезной. Он любил после ужина отдать должное превосходному элю, который варили в пивоварне \"Горних высей\". Компанию псоглавцу составил виц-барон Борнеус, недавно контуженный на Чацком турнире – человек дородный, громогласный и чересчур веселый для подобного места. Также эль дегустировал лейб-скороход Йован Сенянин, пострадавший от неудачного магического опыта – чью ауру, умбру и прочие тонкие структуры личности (вкупе с расшатанными нервами!) приводили в порядок здешние волхвы-медикусы.
Купол из кованых прутьев делал беседку похожей на звериную клетку. По идее, со временем прутья должен был обвить плющ, превратив железный скелет в уютный шатер. Плющ, однако, еще не вырос, что троицу любителей эля нисколько не смущало.
Так даже удобней глазеть по сторонам.
– А я вам говорю: долго он не протянет! – горячился виц-барон, брызжа пеной из своей кружки на собеседников. – Не жилец, верьте моему слову!
– Врешь! – гавкнул в ответ псоглавец. – Он сильный. Справится…
– Славный ты парень, Доминго. И в гончих разбираешься, и в борзых, и в волкодавах. А в нашем брате – ни уха, ни рыла, уж извини за прямоту…
Словно подслушав их разговор, на тропинке, ведущей к Мраморному утесу, показался человек. Он шел неспеша, чуть прихрамывая, опираясь на трость из палисандра. Ветер трепал седые волосы и края шерстяной накидки, в которую зябко кутался идущий.
Первым его заметил лейб-скороход.
– Тише, господа! Неудобно…
Виц-барон поперхнулся очередным аргументом, закашлялся, пуча глаза и багровея лицом. Доминго же фыркнул и продолжил лакать эль длинным розовым языком, слегка разинув пасть. Клыки псоглавца вызывали уважение, а то и зависть.
Не взглянув в сторону спорщиков, человек миновал беседку и скрылся за поворотом. Казалось, он сгинул в гуще буйно разросшихся кустов дружинника, усыпанных темно-багровыми, похожими на капли крови, ягодами.
– Нет, не жилец, – с уверенностью повторил Борнеус, когда дар речи вернулся к нему. – Я вчера слышал: он вирши читал. Вслух. Сам себе. Ежели кто вирши вслух долдонит, и не за деньги, или там дамочке сердца, – все, пиши пропало. Режьте доски для гроба. Это я вам точно говорю.
– А я стихи люблю, – сообщил вдруг Доминго, отставив кружку. – Тоскливые. Слушаешь – и выть на луну охота…
– Но ты ж их вслух не читаешь?
– Не читаю, – грустно согласился псоглавец. – Голос у меня для стихов скверный. Зато выть умею мастерски. Душевно. Показать?
– Не надо! – поспешил упредить псоглавца скороход. – Лекари браниться станут. Скажут: что это вы, как на покойника…
– Ладно, не буду. А этот… Выкарабкается. Есть в нем что-то наше… Даром, что смурной.
Виц-барон, ничуть не убежденный словами псоглавца, с сомнением покачал головой и взялся за кувшин.
* * *
Идти было трудно. Левую икру прихватывала судорога, но он с упрямством механизма двигался по тропинке, налегая на крепкую трость. Если б еще не дрожь в руках… Тело самовольничало: каждая часть – со своими причудами, и неизвестно, что вздумает заартачиться в следующий момент.
Он справится. Это пройдет. Когда-нибудь пройдет.
Он ни о чем не жалеет. Что сделано – то оплачено.
Все честно.
Джеймс добрался до подножия утеса, где любил проводить свободное время. Досуга у него теперь имелось с избытком. Присев на замшелый камень, он достал томик стихов аль-Самеди – подарок Азиз-бея. С книгой он практически не расставался, выучив чеканные строки наизусть.
Особенно часто вспоминалась \"Касыда об Источнике Жизни\".
– Скалясь с облучка кареты, что ж вы, годы, так свирепы?
На таком, как я, одре бы не лететь, плестись шажком —
Сбит стрелою пестрый стрепет, смолк травы душистый лепет,
Смутен жизни робкий трепет, хрупок прах под каблуком…
– Хрупок прах под каблуком, – повторил Джеймс.
И некоторое время сидел молча.
Смеркалось. Ветер шелестел в соснах. Вдали, над Старыми Ботоцами, копился закат, похожий на кубок из оникса с нелепым пятном-кровоподтеком. Наконец Джеймс поднялся и отправился дальше, к Шегетскому озеру. Девятьсот тридцать семь шагов от дома до утеса. На сто восемьдесят шагов больше – от утеса до кромки воды. Два раза каждый день, утром и вечером. Ему нужно больше двигаться. Разминать ноги, заставлять работать непослушные мышцы – что бы там ни говорили лекари.
Мастер Фортунат, навещавший его в прошлом месяце, того же мнения.
Операция прошла тяжело, возникли серьезные осложнения. Венатор его предупреждал. Что ж, опасения мага в значительной степени оправдались. Но могло быть хуже. Еще хуже. Он, по крайней мере, остался жив, не сошел с ума, и способен ходить.
И по спине не бегают мурашки.
– От тоски неясной млею, как овца худая, блею,
Сам себя, дурак, жалею, сам себя гоню бегом,
Сам болезнями болею, сам в гробу тихонько тлею,
Белыми костьми белею… Сам – и другом, и врагом…
Первый десяток шагов, как обычно, дался с трудом. Дальше дело пошло легче. Джеймс поймал ритм ходьбы и перестал смотреть под ноги, опасаясь споткнуться и упасть.
Когда нет необходимости пялиться в землю, кажется, что день прожит не зря.
Нерукотворный обелиск утеса нависал над вершинами сосен и буков. Блики закатного солнца играли на сколах. Ближе к подножью утес покрывали заросли лещины и бересклета, выше растительность редела, сходя на нет. Лишь бесформенные наросты лишайников, желтых и серых, цеплялись за голый камень.
У вершины сдавались и они.
Сюда стоило бы пригласить Кемаля, племянника Азиз-бея, для работы над пейзажем. Дикая мощь утеса. Кругом волнуется море темной зелени, разорванное вспышками пурпура и янтаря. Облака наливаются алыми прожилками. А внизу, за восточным склоном, шумит горная речка.
Беснуясь в теснине, поток грохотал, пенился бурунами, белыми от ярости – но сюда долетал лишь отдаленный гул.
Надо идти.
Это полезно.
Это необходимо – идти.
– Сам – и птицей, и стрелою, и пожаром, и золою,
Долей доброю и злою, желтой осенью жнивья,
Сам – и нитью, и иглою, легкой стружкой под пилою,
Круглым блюдом с пастилою и изюмом по краям.
Что же, все мои невзгоды – тоже я? Капризы моды
Или шалости природы…
– Скоро ночь, – сказали за спиной. – Время ложиться спать.
Джеймс обернулся.
Она почти не изменилась за это время. Гибкая, словно хлыст, занесенный для удара. Кожа на высоких скулах натянулась до пергаментного блеска. Щеки запали, как если бы Вуча питалась от случая к случаю. На подбородке – косой шрам. И глаза – тусклые, бесстрастные, вылитые из бронзы.
Лицо дамы со шпагой было женским, не похожим на рябой лик Лысого Гения. Но эти бронзовые глаза ясно говорили, какая цель привела Вучу Эстевен в Ботоцкие горы. Глаза – и неподвижность. Так стоять, не двигая ни единым мускулом, может лишь очень быстрый и очень опасный человек, который для себя уже все решил заранее.
– Оно того стоило? – спросила маэстро.
– Не знаю, – ответил Джеймс.
– Я долго искала тебя. Потом вышла на след, но у меня возникли проблемы, – она криво дернула уголком рта. Наверное, это означало улыбку. – Теперь проблемы ненадолго отступили, и вот я здесь. Сейчас я убью тебя.
– Хорошо, – согласился Джеймс. – Убивай.
Болела спина. В крестце с утра поселился огненный живчик. Правое запястье ныло, как если бы вчера он полдня фехтовал тяжелой рапирой. Но рапиры Джеймс не держал в руках давно. Запястье ныло просто так. И колени подгибались просто так.
Не от страха.
Вуча не сдвинулась с места. Через плечо она носила кожаную сумку. Вряд ли требовалось объяснять, что за статуэтка лежит на дне сумки, укрыта от постороннего взгляда. На плечи дамы со шпагой осыпалась старая, желтая хвоя. Ветер, подталкивая в спину, приглашал сделать шаг вперед, но она медлила.
– У меня нет к тебе ненависти. Ненависть – лишний груз. Что сделано, то оплачено. Должно быть оплачено. Ты сломал мою жизнь. Я жила скверно, но другой жизни мне не дали. А ты пришел и сломал. Теперь я сломаю твою жизнь. И будем квиты.
– Баш на баш? – спросил Джеймс.
– Да. И все-таки мне хотелось бы понять: оно того стоило? Я смотрю на тебя, немощного калеку, и недоумеваю. Разве трудно было пройти мимо? Трудно, да?
– Трудно. Ты даже не представляешь, как трудно.
– Ладно. Раз ты не хочешь отвечать…
Она извлекла шпагу из ножен, держа ее острием к земле. На расстоянии ладони от гибельного острия полз муравей: черный трудяга, равнодушный к вопросам жизни и смерти.
Чужой жизни и чужой смерти.
– Время умирать, – сказала Вуча Эстевен.
– Да, – кивнул Джеймс Ривердейл. – Только не думай, что ты убьешь меня сейчас. Сейчас ты всего лишь закончишь дело. Ты убила меня там, в Бадандене. Ты просто не знала, что убила меня.
– Тянешь время?
– Нет. Говорю правду. Ты убила меня своим правильным, своим отвратительным \"баш на баш\". Я поверил – и погиб. Что сделано, то оплачено, воздастся по заслугам, бесплатный сыр бывает лишь в мышеловках… Все это прикончило меня верней твоей шпаги.
Огненный живчик в крестце шевельнулся, брызжа кусачими искрами, и Джеймс застонал от боли. Хотелось упасть – на колени, на четвереньки, лечь плашмя! – но живчик мешал, вынуждая стоять прямо.