– Это было бы хорошо. А как быстро?

– Ну, приватизация без ускорения – это полтора-два месяца. Пока продадим. Вы куда хотите переехать?

– Все равно… – обреченно сказала она.

– Так не бывает. Вам нужны деньги? Как вас зовут?

– Ирина.

– Меня Оля.

– Очень приятно. Нам, конечно, очень нужны деньги. Но переехать нужно еще больше. Куда мне подъехать?

– Вы одна прописаны в квартире.

– Нет. Еще дочь. Ей тоже нужно приехать? – она вдруг забеспокоилась.

– Можно сделать так. К вам приеду я. Посмотрю квартиру, оценю, привезу кое-какие варианты. И договор на месте подпишем.

– Да! Так будет лучше всего, – обрадовалась она.

– Тогда до встречи, – я повесила трубку, записав ее адрес и телефон, но внутри что-то подсказывало, что с этой дамой ничего не будет просто. У нее там явно какая-то личная драма. И мне придется влезть в нее по локти. И почему все любят использовать риэлтеров как бесплатных психоаналитиков?

Я поехала домой. Надо же, человек действительно ко всему привыкает. И я езжу в Медведково как к себе домой, а понтовая Покровка стала только местом извлечения прибыли. Причем прибыль эта сразу же отправляется в банк, поэтому мне от нее ровно никакой радости. Посещение банка давно перестало быть событием, так как Руслана я больше не видела. По вечерам я продолжаю свой квартирный марафон, так как наши отечественные люди уверены – по такому важному и серьезному поводу, как квартира на поздно позвонить и в двенадцать часов. А уж девять-десять – вообще самое время. Поначалу мои деточки, подзуживаемые маменькой, орали:

– Это просто свинство! Скажи, чтобы звонили на работу.

– Это просто невоспитанность! – одобряла внучку маман, – Перестань давать наш домашний телефон!

– Я не могу перестать, мы на это живем. Ты, мамочка, только вчера приволокла из аптеки своих любимых пилюлек на тысячу рублей. Так что терпи.

– Как ты можешь?! Это все жизненно важные для меня препараты. – Моя маменька – весьма и весьма здоровая для своего возраста дама. Может, только ее эндокринная система вырабатывает несколько больше яду, чем пристало. Но традиционно мать предпочитает лечиться от всего. Препараты для иммунитета, от давления, от изжоги, от вздутия, для хорошего сна, для тонуса. И конечно, мази от ревматизма, приступов которого у нас не бывает никогда, кроме случаев, когда ей это как-нибудь особенно выгодно.

– Мам, я приду поздно. Сходи и купи картошки.

– Хорошо, доченька, – вздыхает она и через час-другой у нее разгорается нешуточный приступ ревматизма. Еще мама особенно жалует препараты для омоложения. Она ест рыбий жир, кальций с никотином, антиоксиданты….. Список серьезный и если когда-нибудь мать действительно чем-нибудь заболеет, то наверняка от перебора с самолечением. Все семейство, с восторгом потребляя блага, не оставляли также без разборок и степень воспитанности моих клиентов. Младшая же дочь, не совсем понимая сути общих претензий ко мне, все-таки тоже попыталась присоединиться, но с другой, более прозаической целью. Ей не мешали мои разговоры, но не пошантажировать она не могла. И вот, когда я в десять часов что-нибудь несла в трубку, типа:

– Да-да, там полноценные сорок метров. И в комнате есть альков под кровать. Это же фактически метраж маленькой двушки, а не однушки! – моя малышка выползала на кухню в трусах, с заспанным и самым разнесчастным видом.

– Мамулечка, я не могу уснуть. У меня вся голова ласпухнулась!

– Болит головка?

– Нет. Она шумнит от лазговолов. Купи мне куклу?

– Что? – изумлялась я, прикрыв трубку рукой. – Пошла вон, в кровать, мелкий жулик. И передай своей сестре, что никто ничего не получит, даже если я всю ночь напролет тут буду орать по телефону!

– Ну купи! Барбичку! Новенькую! Хочу!

– Нет! – рявкала я и отволакивала бьющуюся в конвульсиях доченьку-красавицу за ногу в комнату. Через некоторое время этот хитрый поросенок утирал слезки и приходил обратно, чтобы нежно так сказать что-то вот такое:

– Мамочка, как же ты на меня лугаешься, когда я тебя ТАК люблю? – после этого все заканчивалось поцелуями и обещаниями купить если не Барбичку, то уж по крайней мере, пару шоколадок. Да, у детей есть чему поучиться в смысле того, как достигать в жизни всего, чего хочется. Дейл Карнеги отдыхает!

Глава 8

Итак, Олечка, получи настоящие деньги, мать их

Лукин меня полюбил. Не знаю как, не знаю когда, но полюбил. Наверное, еще когда я только начала работать на него, а он выступал в качестве Себастьяна Перейры, торговца черным деревом (в смысле, стажерами), началось его большое и светлое чувство. Оно проявлялось поначалу в его полнейшем доверии ко мне. То есть, практически все, что только могло делаться без его участия, он передавал мне. А потом, когда он попривык, то, думается мне, начал очень положительно относиться к моему почтению и уважению его опыта и знаний. Любил он со мной поговорить в свободные часы.

– Ольга, хотите, расскажу, как дурят головы простых клиентов риэлтеры из…..(в каждом случае звучали разные названия)?

– Конечно, Саша, расскажите, – по-пионерски отвечала я, отсматривая столбцы газетных объявлений.

– Да хоть вот, в их отделении на Королева ввели новую услугу.

– Какую?

– Страхование сделки.

– В смысле? Они страхуют?

– Ну типа того. В общем, ты получаешь красивую бумажку с кучей печатей и штампов. Тебе говорят, что твоя квартира юридически не просто чиста, она стерильна!

– Ну и что, все счастливы?

– Даже больше. Они обещают тебе, что в течение десяти лет с даты сделки ты под защитой их сети.

– Круто. То есть, если квартира пропадет, они вернут деньги?

– А вот тут начинается самое интересное. Когда агенты об этой услуге рассказывают, получается примерно так. Тем более что за такую дополнительную гарантию с бумажкой они берут две или три тысячи долларов.

– Некисло.

– Вот именно. А я попросил у тех, кто мне про это рассказал, показать этот пресловутый сертификат.

– И что? Все вранье?

– Не совсем. Но денег никаких они конечно не вернут. И страховкой этот документ никак назвать нельзя.

– Почему? – разговоры подобного рода всегда меня интересовали, так как можно было потом, при случае тоже блеснуть эрудицией. И я развешивала уши, преданно смотрела в глаза Лукина, в его голубенькие глаза на пухлом лице. От этого он распалялся и вещал, вещал, вещал…

– Ну догадайся?

– Нет страховой суммы?

– Не-а.

– А что?

– Да они вообще не имеют права выдавать страховку! Страховать имеют право только страховые компании, а они – агентство! В этом-то и вся наколка! – смеялся, брызгая слюной, он.

– А может, они из своих капиталов платят?

– Ну ты даешь, наивная. Ты не знаешь, как регистрируются все эти ЗАО и ООО? Да там уставной капитал – пять – десять тысяч деревянных у. е. И чем они должны платить, когда все остальное – черный нал?

– А зачем вообще тогда этот сертификат? – не понимала я.

– А он красивый, и там много красивых слов типа «Будем защищать ваши интересы в судебных инстанциях», или «предоставим помощь профессионального юриста». По сути, это единственное, что обещают эти бумажки. Вот теперь посчитай. Комиссия агентства увеличивается на две-три тысячи, а риск наступления последствий не очень велик. Верно?

– Точно. Все-таки, как никак квартиры везде проверяют на чистоту.

– Да, но только везде совершенно одинаково. И тем более, что неизвестно, не развалится то самое ООО или ЗАО к моменту появления претензий.

– Слушай, так наверное, проще эти деньги в случае чего напрямую адвокату заплатить.

– Наверное. А еще лучше, покупать наименее рискованную квартиру. А то захотят купить дешевую хатку с паленым наследством, да еще и по доверенности. Им бы надо было сказать честно – бегите, ребята. Но эти страхерители им говорят – окей, доплатите нам и мы возьмем все риски на себя. И все счастливы.

– Надо же как тебя это задевает. Ты никогда не страдал от избытка сочувствия к клиентам, – поддела его я.

– Не в этом дело. Клиенты – все бараны, в основном. И наша задача – взять все, до чего только сможем дотянуться.

– Тогда эта схема тебе должна понравиться.

– А она мне и нравится. Мне только не нравится, что это делается не у нас. Почему это они должны рубить комиссию на ровном месте? Чем мы хуже?

– Ну ты-то при своем интересе, чего дергаешься?

– Да, я умею отследить свое. Тебя подвезти? – подобное страстное внимание к его историям не оставалось безответным. А с тех пор, как его назначили начальником нашего отдела, он стал периодически подвозить меня домой, так как жил недалеко, около Свиблово, в новеньком доме неизвестной науке планировке. И зеленого цвета, к тому же. Правда, подвозы до дому на Мерседесе случались нечасто. Но однажды, каюсь, все кончилось вполне закономерно. Лукин меня полюбил. Не то чтобы страстно, не то, чтобы всей душой, а как-то так, по-простому. Как можно полюбить мать двух малолетних детей с кучей долгов. Безо всяких серьезных намерений, короче. Мы ехали с ним на просмотр квартиры его знакомого, который на период продажи отдал Лукину ключики. Это все от лени. Большая, дорогая квартира в центре города. Дом прямо нависает над метро Белорусская. И как-то по солидному сер и монолитен. Отличной совминовской застройки, предназначенной для руководящих работников выше средней руки. В общем, от избытка чувств Саша Лукин решил оказать мне честь и поручит фактическую реализацию мне. И повез показывать хату. Показать товар лицом. И предприимчиво прихватил с собой бутылочку мартини литрового разлива и немудреную ореховую закусь. Все это я выяснила, когда оказалась с ним один на один в полумраке огромной цековской квартиры, пустой, сияющей идеально ровными крашенными в белый цвет стенами. Прохаживаясь по безликим, ожидающим хозяина бесконечным комнатам, я оценила мягкость ворса ковролина. В окнах переливалась и сияла помесь автомобильной пробки, перемигивающейся огнями стоп-фар и яркой иллюминации Белорусского вокзала. Этаж восьмой, так что вид открывался прекрасный. А рядом нежный и ласковый, бродил Лукин, опутывая меня своими историями. И я не устояла. Еще раз каюсь, но я не отказалась от мартини. А что? Роскошный мужик с машиной и квартирой. Не самые плохие манеры, и потом, у нас так много общих интересов. Подумаешь, не люблю?! А если еще тяпнуть? А если тяпнуть прямо сидя на этом вот роскошном подоконнике. И вот так, мало помалу, я оказалась на ковролине. Оказалось, что для голого и елозящего туда – сюда тела он вовсе не такой мягкий.

– Детка, ты так хороша! Какие бедра!

– Ты тоже супер, супер, – на всякий случай поддакивала я. Вдруг пригодится.

– Повернись. О, как хорошо. ООООО!!!!

– АХ, АХ….

– Хочешь еще мартини?

– Давай, – господи, я же не предохраняюсь. Мне что, еще недостает парочки детей? Скорее домой, принимать экстренные дозы гормонов.

– Тебе хорошо?

– Никогда не было лучше. Ты такой…. – какой он, какой? Да обычный, самый что ни на есть. Что же делать?

– Ты какая-то деревянная. Что-нибудь не так?

– Что ты, все хорошо! Просто прекрасно!

– Иди ко мне. Ты такая теплая, – нормальный комплимент. Нет, чтобы сказать, что у меня невероятно тонкая талия. Какие мокрые губы. Нет, спать с начальством не очень приятно. А что поделать. Надо!

– Тебе хорошо?

– ОООО!!!!! – интересно, мама додумается покормить детей? Кажется, я буду поздно.



На все переговоры я ездила сама. И на свои и на Сашкины. Он был неплох. Стал давать мне больше шансов на работе, но ни единого шанса на серьезные отношения. Несколько обрывочных встреч на импортном ковролине – это его максимум. Но поскольку я и не навязывалась со своей жаждой надежного мужского плеча, он был мною доволен. И всегда радовался каждому новому подписанному договору. К концу октября я нашла покупателя квартиру Ирины. У нее действительно была какая-то личная жизненная драма, но я не поняла, какая именно. То ли депрессивные состояния на фоне одиночества, то ли проблемы с ее замкнутой и грубиянистой доченькой Ксюшей. Деточке было шестнадцать, она проводила день за днем, час за часом в глубине своей заваленной барахлом комнаты. Когда я приезжала к ним на подписание договора, то была поражена разрухой и угрюмостью этой квартиры. Обшарпанные обои, местами содранные вообще. Линолеум, повидавший многих животных и сохранивший их естественные ароматы. Пыль, грязь, запустение. Среди этого всего шестнадцатилетняя девочка, за все два часа, что я пробыла в доме, только и сказавшая мне:

– Побыстрее, если можно. – И стояла у двери в свою крепость – комнату, такую же выцветшую и мрачную, как и вся остальная квартира. С той только разницей, что стены она обклеила огромными фотографиями жутко раскрашенных женщин и оскалившихся мужчин с электрогитарами наперевес. В их кухне давно не было запахов вкусной еды. Ошметки колбасы, пачки из-под безвкусных кансерогенных макарон быстрого приготовления, заплесневелый хлеб. И тишина. Такая тишина, которая скапливается в результате целых месяцев, лет молчания. Когда не бормочет ничего телевизор, не бегают по дому маленькие дети, не приходят гости.

– На что вы хотите поменять эту квартиру? На большую?

– Нет, что вы. Зачем нам большая? Мы и в этой не видимся месяцами. – Это уж точно. Двум одиноким существам, разрозненным и закрытым, ничто не мешало уходить в себя в огромной четырехкомнатной квартире. Один бог знает, как она им досталась и почему. И кто в ней жил с ними раньше. И куда ушел?

– Вы прописаны только вдвоем?

– Да.

– Ваша дочь не была рада моему визиту. Вы уверены, что она тоже хочет обменять эту квартиру?

– Я абсолютно уверена. Это и нужно прежде всего для нее. Простите, кажется Оля?

– Да-да. – Я представлялась ей уже раз десять, но имен риэлтеров действительно почему-то обычно никто не запоминает.

– Оля, я не слишком хорошо смотрюсь, я понимаю..

– Нет, что вы. Прекрасно вы выглядите! – сфальшивила я.

– Не спорьте. Я знаю, как выгляжу, я знаю, что у меня нет сил ни на мой дом ни на дочь. Нет сил ни на что. И не будет, пока мы с Ксюшей не переедем из этого проклятого района. Не спрашивайте – почему!

– Не буду, – не очень-то и хотелось.

– Мы хотим переехать в хорошую квартиру в Подмосковье.

– Трехкомнатную?

– Можно двух. Где-нибудь в Химках или Мытищах. И нам нужна доплата. Вы можете примерно сказать, сколько получится.

– Попробую. Вашу квартиру оценили в пятьдесят пять тысяч. Если она продастся за эти деньги, то на двушку в Мытищах потребуется тысяч тридцать-тридцать пять. Минус комиссионные – три тысячи.

– Около пятнадцати тысяч. Нас это устроит.

– Вот и прекрасно, – сказала я и подписала договор. Честно говоря, я не была уверена, что эта квартира вообще кому-нибудь подойдет. Уж очень плохая аура у нее была. И еще прямо у двери, на стене со стороны лестничной клетки сияла призывающая задуматься надпись: «Оксанка – проститутка, дает всем подряд». Вот вам и Ксюшечка, а по виду не скажешь. Надпись явно пытались затереть, но заботливые руки невидимого борца за нравственность восстанавливали ее в полном объеме. Мне-то все это в общем, все равно. Вот вырастут мои разбойницы, буду молиться, чтобы про них такого не написали. А сейчас, если уж несчастная мать верит, что дочь исправится после переезда на новое место – флаг ей в руки.

Что удивительно, покупатель на эту квартиру нашелся практически сразу. Непонятно, что привлекло к таким руинам молодую пару, но думаю, что именно наличие в стандартном, трешечном метраже дополнительной четвертой комнаты-клетки. Кажется, у них было то ли трое, то ли еще больше детей, и тогда конечно! Лишний загончик для ангелочков не помешает. Так или иначе, они внесли аванс, когда продажа шла только вторую неделю. И первого ноября я хотела порадовать Ирину скорейшим осуществлением ее мечты. А тридцать первого октября Саша Лукин зазвал меня на эротическую посиделку на ковролине. Мы приняли аванс, причем весь на наших условиях, поэтому настроение было прекрасное, способствующее любви и пониманию. Вечер обещал быть томным, но не получился. Все началось с вопроса:

– Скажи мне, детка, ты любишь деньги?

– Люблю, – честно ответила я. Еще год назад я бы сказала, что деньги – грязь, способ обеспечить себе достойный уровень и не больше. Но за этот уже почти год я стала относиться к деньгам с нежностью и преданностью.

– А насколько сильно ты их любишь?

– Очень, очень сильно. А что, ты хочешь дать мне денег?

– В общем, что-то вроде этого. Я хочу, чтобы ты их взяла сама, а я покажу, где взять.

– Я вся внимание.

– Ты никогда не задумывалась, почему у нас в Инкорсе такие сложные договора? Зачем их дробить на преддоговорное соглашение, договор, соглашение о цене, соглашение об порядке исполнения, акт передачи полномочий? Почему так много бумаг?

– Это, кстати, очень неудобно. Для меня большая сложность – объяснить людям, почему они должны все это подписать.

– Ты, детка, пока еще глупышка, хоть и с такими красивыми глазами. По этим документам, как бы не повернулось дело, агенты Инкорса и само агентство отвечать ни за что не будут.

– Почему?

– Потому что в этой кипе бумаг четко прописаны только обязанности клиентов. А наши обязанности размыты и описаны в двусмысленных с юридической точки зрения фразе. Поняла?

– Примерно. То есть, что бы мы не сделали, мы не будем за это отвечать.

– Ну не совсем. Хотя, в целом, именно так.

– И к чему это ты? – странные разговоры для свидания. Хотя я от секса с Лукиным особенно не балдею. Лучше послушать очередную байку.

– А к тому, что если ты хочешь зарабатывать действительно хорошие деньги, ты должна понять. Они делаются вовсе не сервисом и улыбками.

– А чем?

– Интересно?

– Ну, я тоже хочу когда-нибудь купить себе Мерседес. Или хотя бы даже Жигули.

– Тогда запомни правило первое – все клиенты – бараны. И стричь их надо, не думая о совести.

– Совсем?

– А они о тебе подумали? – непонятно, почему они должны были обо мне подумать. Однако есть и правда один гадкий украинец, который должен был обо мне подумать, а не подумал. Сволочь.

– Чего молчишь. Все так делают. Я тебя не трогал, давал осмотреться. Но все рано или поздно должны узнать, как делать деньги в Инкорсе.

– Ну, я тоже не ребенок. Вижу что маклеры иногда накидывают тысячу-другую сверху комиссии. Ты об этом?

– Это тоже хорошо. Но мелко. Агентству это не интересно. Агентству интересно, чтобы ты у клиента оттяпала тысяч десять. Тогда можешь быть уверена, что тебя будут защищать и оберегать.

– Не поняла

– Что ты не поняла? С таких денег та получишь половину. Половину, а не жалкие двадцать-тридцать процентов.

– Да как я могу их оттяпать? – уперлась я.

– А вот тут тебе просто надо делать то, чего тебе скажу я. Ты уже говорила со своей Ириной о покупателях?

– Нет, – непонимающе ответила я.

– И не надо. Судя по твоим рассказам, там живет придавленная жизнью одинокая баба с распущенной доченькой. А это прямо наш клиент.

– И что дальше? – я обозлилась, потому что начала понимать, к чему он клонит. Хочет кинуть одинокую бабу, только потому, что она не сможет достойно защититься.

– Ты ничего ей не говоришь. То есть, говоришь, но о том, что по квартире почти не звонят, что она плохая. Что мы ее переоценили. И так до, скажем, конца ноября. Потом говоришь, что позвонили покупатели, которые смотрели квартиру в самом начале, и предложили сорок штук.

– Сколько?! Сорок? Она же ушла за пятьдесят пять!

– Вот именно. Ты обещаешь продавить покупателя, на сколько сможешь. Клянешься подобрать квартиру не за тридцать пять, а за тридцать, или даже меньше. И через пару дней обрадуешь ее что взяла аванс за сорок пять. Дальше быстренько ищем квартиру, чтобы успеть все до нового года. Ни к чему нам продления договоров аванса, надо уложиться в имеющиеся сроки.

– Но на сделке? Они же все узнают!

– На сделке мы их сажаем в разные комнаты, носим туда-сюда документы, к нотариусу водим поочередно.

– А как мы им это объясним?

– Теснотой. И тем, что наши клиенты не хотят суеты. Хотят общаться только с нами. Они встретятся на подписании самого договора, но там будем присутствовать мы и пресечем все разговоры о цене.

– Но в договоре купли-продажи она все равно будет указана! – взмолилась я. Какой кошмар он предлагает. Неужели так делаются их деньги?

– А вот и нет. Квартиру ты только что приватизировала. Продать ее за полную цену Ирина не может, так как попадет на налоги. Значит в договоре будет стоять заниженная цена. Примерно двадцать пять тысяч. После регистрации договоров мы изымаем все документы Инкорса у обеих сторон договора. Без возврата договоров аванса и услуг мы им договор купли-продажи не выдаем. И все. Даже если они выяснят, что куда-то по дороге потерялись десять штук, никто ничего доказать не сможет.

– Они меня убьют.

– Так, не нервничай. Не ты первая, не ты последняя. Схема отработана до мелочей. Обычно клиенты узнают о цене на акте приема-передачи. Поэтому мы его составляем и подписываем заранее. Но если же все-таки факты вскрываются, то сначала клиенты едут скандалить.

– Именно.

– Ну и что? Что в этом страшного. После подписания последнего акта тебе дадут двух-трехнедельный отпуск. Ты уедешь, а Ирина примчится к нам. Ко мне. А я скажу, что ее покупатели врут.

– Но они же выплатили все пятьдесят пять тысяч!

– А их обманули их риэлтеры.

– Как это?

– Так. Это не мы взяли десять штук. Это риэлтеры с другой стороны взяли десять штук.

– Но…

– Что но? Уже ничего невозможно доказать! Никогда! Ирина бросится умолять покупателей помочь ей вывести нас, Инкорсовцев на чистую воду. Но покупателю просто нужна квартираю Ему тоже без разницы, кто там кого кинул. И ему меньше всего нужен судебный процесс. Наоборот, покупатели упрутся и скажут, что раз так, раз она хочет судиться, то они подтвердят, что квартира куплена за сорок пять. И даже вообще за двадцать пять, как и написано в договоре. А она, Ирина пытается мошенническим путем развести их на дополнительные деньги.

– Тупик… – пробормотала я. Вот это схема. Концы в воду и все.

– Именно. И так выходит на практике. Весь этот страшный скандал к твоему возвращению из отпуска окончен, если вообще будет. И ты с доходом в пять тысяч, да еще плюс комиссионные идешь и спокойно трудишься дальше.

– Да… Как подло… – я отстранилась от него. Неужели я на это соглашусь?

– Неужели ты думаешь, что я на это соглашусь?

– Уверен. Сейчас я отвезу тебя домой, ты поспишь, подумаешь и согласишься.

– А если нет?

– Тогда это будет твой последний договор в моем отделе.

– Ты меня уволишь? И ты так спокойно об этом говоришь? – захлебнулась возмущением я.

– Дело не во мне. Это политика фирмы. У всех фирм своя политика. Кто-то работает честно, как пионер-герой и живет, как инженер после перестройки. Кто-то всучает народонаселению бесполезные сертификаты по три тысячи за штуку. А у нас в Инкорсе делают так. И если ты не хочешь, то ты найдешь себе другое агентство.

– И другого мужчину? – посмотрела я в его спокойные наглые глаза.

– Детка, ты мне очень нравишься. И нам хорошо вместе. Но конечно если ты уйдешь, я плакать не стану. И я ведь тебе ничего не обещал.

– Это точно. – Вот фрукт. И что мне делать? Ну не могу же я и в самом деле потерять работу. Неизвестно, оценит ли мой подвиг Ирина, а вот в банке у меня висит долг, который я не делала, но за который у меня отберут мой дом. Весь целиком. А у Ирины мы отщипнем только кусочек. И я попробую свести ее потери к минимуму. Например, найду хорошую недорогую квартиру.

– Я согласна, – улыбнулась я. Да, согласна, но спать с этим козлом больше не хочу. Такой при случае не то, что плече не подставит – сам еще подтолкнет в пропасть, если ему посулят за это лишние сто долларов.

– Вот и умничка. Или ко мне…

– Извини, я очень устала. Отвези меня домой, ладно? – он не обиделся. По моему, секс не входил в его планы. Он предложил больше из вежливости. И то, что я отказалась, даже порадовало его.

Глава 9

Доказывающая, что не все можно уложит в схемы. Даже если очень хочется

Весь ноябрь я загружала себя делами, только чтобы не думать, что происходит с моим договором с Ириной.

– Мама, я хочу гулять! – обычно на эту просьбу я отвечала Анютке категорическим отказом.

– Конечно доченька, пойдем. – Я перла дочек, санки, совки и лопатки и с увлечением истерика-параноика играла с ними в куличики, пока они не начинали меня умолять пойти домой.

– Дочка, мне Марья Степановна обещала бесплатно отдать гриб. Он невероятно хорошо растет, а напиток получается просто невероятно полезным. Витамины, очитка организма. Мы будем его пить два раза в день…

– И станем жить вечно… – добавляла я, но без возражений неслась на Пражскую к заядлой любительнице натуральных исцеляющих препаратов Марье Степановне. Я делала все, чтобы оправдать в своих глазах свои еженедельные звонки Ирине.

– Добрый вечер, Ирина.

– А, это вы, Олечка! Ну как наши дела? Что-нибудь изменилось? – господи, скотина Лукин оказался прав, Ирина с таким доверием относилась к тому, что я говорю, что не проверила ни разу

– Нет, Ира, к сожалению, нет желающих. Вчера было два звонка. Но они сразу сказали, что это дорого.

– Может, нам еще опустить цену, – черт, черт, черт. Что мне делать со своей совестью, когда она сама подталкивает меня ее кинуть.

– У нас стоит пятьдесят. Давайте попробуем поставить за сорок восемь.

– Конечно. Делайте как надо, Олечка. Мы подождем.

– Отлично. Если будут просмотры, я перезвоню. – Ага, как же. Перезвоню я, когда у меня покупатели уже копытом бьют и спрашивают, как наши дела.

– Ольга, извините, что мы вас отвлекаем, – вежливо и корректно появлялись они в моих телефонах как минимум раз в неделю.

– Ничего-ничего.

– Как наши дела? Ваши клиенты еще не выбрали себе квартиру? Не подумайте, что мы вас торопим, но ведь вам еще проходить опеку.

– Все будет нормально. Я вам гарантирую, что мы уложимся в сроки. Они уже отсмотрели несколько вариантов. И один нам в принципе понравился. Так что, мы еще немного подумаем и будем решаться, – мурлыкала я. Хрена лысого там они смотрели. Они даже не знают, что за их квартиру принят аванс. Если бы кто-то оказался настолько беспардонным, чтобы побеседовать друг с другом напрямую, я в секунду была бы поймана на лжи. Все равно кто – Ирина или эти многодетные покупатели – интеллигенты. Чего сложного зайти как-нибудь вечерком по адресу квартиры и спросить Ирину, не нужно ли ей помощи, все ли ей нравится в тех квартирах, что она смотрит. Или просто попросить еще раз осмотреть квартиру, которую предстоит вскоре купить. И все, я была бы поймана, а Лукин был бы оплеван. Но и Ирина, и ее покупатели были людьми интеллигентными и общались только через меня, тем более что, как это ни прискорбно, я им обоим нравилась, они считали меня доброй и искренней. Ирина так и говорила:

– Какое счастье, что я попала на вас. С вами, Оля так легко и приятно работать! – знала бы она, как она на самом деле попала. Так прошел ноябрь. В районе двадцать восьмого числа Ирина согласилась продать квартиру за сорок тысяч. Я пришла в ужас и, ничего не говоря Лукину, переиграла ситуацию на цифру сорок пять. Оказалось, что Ирина так сильно хочет переехать, что готова чуть ли вообще обойтись без доплаты. Я не понимала, почему. Это ж такая дурость. В общем, я ей сказала:

– Ира, я поставила клиенту ультиматум. Только сорок пять, ни копейки меньше. Он согласился. А вы согласны?

– Да, конечно. Что бы я без вас делала, Оленька. Спасибо вам огромное. Как хорошо, что они согласились! – она так радовалась, что я готова была расплакаться. Какая же я гадина. Но впереди активно замаячили дивиденды в шесть тысяч баксов и моя совесть практически атрофировалась. Мы начали выбирать квартиру. Начали второго декабря, а закончили пятого. Закончили потому, что Ирина и Оксана, соизволившая поехать на просмотр вместе с матерью, дали согласие на первый же вариант.

– Ира, зачем так спешить? Давайте посмотрим что-нибудь еще! – горячилась я.

– Оля, понимаете, квартира хорошая, просторная. И кухня большая.

– Но там же газовая колонка!

– Так это же хорошо. Не придется летом сидеть без горячей воды.

– Она там старая, чадит. Это очень вредно! – мне хотелось выбрать для них самое лучшее. Я хотела хоть чем-то отплатить за то, что она все еще не поймала меня за руку и даже не пытается это сделать.

– Ничего, мы из доплаты купим новую. Зато там не нужно делать капитального ремонта. Вполне приличное состояние.

– Обоям уже лет десять.

– Но они не ободранные и наклеены хорошо.

– Ладно, раз уж вам так нравится. Но я сначала проверю юридическую чистоту. А то вдруг там кто-то сидит в тюрьме.

– Это конечно. Я в этом вам, Оля, полностью доверяю. – Лучше бы ты поменьше доверяла людям, Ирина. Я, конечно, очень дружелюбна и приятна в общении. Но у меня могут быть свои обстоятельства. Ты об этом должна подозревать. Проверка моя заняла ровно пять минут. В этой Мытищинской двушке уже двадцать лет была прописана одна и та же одинокая женщина. Старая дева, учительница русского языка и литературы. Она же пять лет назад приватизировала эту квартиру на себя. И сама лично, без посредников по доверенности теперь ее продает. Таким образом придираться мне было больше не к чему и я внесла за нее аванс. Счастливы были все. И учительница, которая переезжала к сестре, и покупатели, теперь успокоившиеся насчет подбора квартиры, и сама Ирина. И даже я начала радоваться происходящему. В самом деле, если все будут счастливы, то ничего страшного, если и я стану немного богаче, чем раньше. Мы с Ириной начали готовить документы к сделке. Это было не совсем просто, так как наличествовала Оксана, достигшая зрелости половой, но не достигшая зрелости юридической. Все сделки, в которых участвуют несовершеннолетние, проводится с письменного согласия органов опеки и попечительства. Это такие гадкие органы, которые представлены обычно одной старой (или молодой) грымзой, сидящей в муниципалитете района и треплющей нервы несчастным родителям. Они – эти грымзы – по определению ненавидят всех посетителей, требуют несуразную кучу документов, заявлений. А, получив их, тянут время до последнего, надеясь все-таки сорвать сделку. Зачем им это нужно, непонятно, но делают они это всегда. И единственный способ ускорить ее телодвижения и добиться благосклонности – прозаичен и весьма традиционен для России. Деньги в конвертик, конвертик в коробку конфет. Туда же шампанское, все это в пакетик. Пакетик случайно оставляем на стуле, а на полный возмущения вопрос:

– Что это? Заберите немедленно! – отвечаешь:

– Это вам. За потраченное время. Вы ТААК хорошо работаете, что мы просто не можем сдержать порыв благодарности. Спасибо вам.

– Ну что вы. Это совсем не обязательно.

– Но мы не можем обойти вниманием ТАКОГО великолепного сотрудника муниципалитета. Побольше бы таких как вы! – после этого, и после осмотра содержимого этого ларца с уткой, в утке селезень, в селезне яйцо, в яйце баксов ста пятьдесят – двести, дама величественно вещала:

– Ну раз уж вам так срочно, подходите послезавтра. Я постараюсь подготовить распоряжение. – Это было уже обещанием. Можно было с облегчением потирать руки. Вот примерно так все получилось с Ириной. Только все же было немного тяжелее. Мы приехали в Муниципалитет с пачкой собранных мною по Жекам и БТИ документов, и приволокли с собой упирающуюся Оксану, поскольку как девочка большая, она тоже должна была подписывать заявления и бумажки. Процесс шел неплохо, я помахивала заранее изготовленным пакетиком с благами, чтобы дама не кобенилась сразу. Но она все же исполняла служебный долг, а в него входили обязанности получить согласие родителей. Не матери, а именно родителей. Обоих.

– А где заявление от папы?

– У нас нет папы. – Тихо, отвернувшись от Оксаны, прошептала Ира.

– Как это нет? А Комкин О.М. кто?

– Но он с нами не живет.

– А это не важно!

– Он не живет с нами с тех пор, как Ксюше исполнилось два года. Я понятия не имею, где он и чем занимается.

– А отцовских прав вы его не лишали?

– Нет.

– Он алименты платил?

– Я не подавала на алименты, – растерялась побледневшая Ирина. – Как раз не хотела, чтобы он имел к нам хоть какое-то отношение.

– Ну тогда извините, ничем помочь не могу. Отец имеет право одобрять или не одобрять крупные сделки несовершеннолетнего. Придется его найти.

– Это невозможно, – глаза Ирины налились слезами. Я вывела ее в коридор, а сама вернулась в кабинет и принялась умасливать опекуншу. В результате получения пакета и обещания присовокупить к нему еще один такой же, с такой же суммой, она прониклась ситуацией и разрешила принести заявление от отца дополнительно.

– Нотариальное?

– Лучше бы конечно, – начала она было, но наткнулась на мой трепещущий взгляд и сыграла в обратку.

– Ладно, если не получится нотариально заверить, пусть напишет от руки и распишется. Оно нам нужно, просто чтобы лежало в деле. Не думаю, что он будет возражать, если он родной дочерью не интересовался пятнадцать лет.

– Естественно, – поддакнула я. Воистину иногда деньги способны превратить в человека даже гремучую змею.

В коридоре сидела вылетевшая в астрал Ирина. Ксюша с отсутствующим видом пялилась в окно. Затем обернулась и как-то по злому безнадежно бросила матери:

– Ничего у нас не получится. Так и буду я там жить, пока не повешусь. – Бросила и ушла, оставив Ирину. Та зарыдала. Я растерялась. Они поругались так быстро, что я не успела сообщить, что обо всем договорилась. Напишу от имени их отца заявление, надо только из базы данных в офисе скачать его паспортные данные. Но Ира уже рыдала навзрыд и всем своим видом давала понять, что легко сорвется в истерический припадок. Ее такой я не видела не разу. Надо было срочно эвакуировать ее подальше от кабинета опекунши, которая могла как-нибудь по своему протрактовать этот рев. Я взяла ее за плечи и вывела на улицу. Было очень холодно, все-таки середина декабря. Кругом валялись грязно-белые городские сугробы снега. Свинцовое небо наваливалось прямо на голову. Ветер гнал поземку, запихивал ее под полы пальто и курток. Ирина шла, расстегнутая и без шапки и ревела. Мои заверения, что все будет чики-пуки почему-то никакого действия на нее не оказывали.

– Ира, вы вообще чего плачете? Из-за отца Ксюши? Вы его так любили?

– Да пошел он к свиням собачьим, дерьмо бесполезное. Кучу лет его не видела и еще кучу проживу, не вспоминая.

– А что же с вами тогда? – Мы дошкандыбали до придорожного кафе и, распугивая посетителей своим антисоциальным видом, заняли самый дальний столик, прямо около заиндевевшего пластикового полиэтилена стены, имитировавшей непрозрачное окно. В воздухе болталась взвесь сигаретного дыма, пара от чая, который все пили из пластиковых стаканчиков. Пахло прогорклым маслом, несвежей курятиной и водкой. Самое место для разговора по душам, а Ирина явно в нем нуждалась. Долгое время я наблюдала, как за мнимым спокойствием она прячет какой-то свой личный надрыв, говорить о котором не может и не хочет. Значит, подошел край, и молчать у нее больше нет мил. Что ж, я готова снова бесплатно провести сеанс психоанализа, тем более для нее. Для нее – что угодно.

– Ира, что с вами? Вам плохо?

– Да Ольга, мне очень плохо. Очень.

– Расскажите, – выдала очередную банальность я, – легче станет.

– Ох, боюсь, что легче мне не станет. Ведь это все я ради Ксюши делаю. Вы слышали, что она сказала, когда уходила.

– Ну, слышала. Не надо придавать значение всему, что говорит экзальтированный подросток в переходном возрасте.

– Переходный возраст тут не причем. Нам надо срочно уехать из этого района, любой ценой. Я очень рада, что вы договорились об отце. Ксюша больше не продержится.

– Да что с ней такое? Я видела надпись у вас на стене. Она опозорила себя чем-то? Вы из-за этого хотите сменить район? Поймите, дети ведут себя так, как ведут. От района это не зависит.

– Что вы несете. Она ничем себя не позорила! – ну конечно, еще бы мать это признала.

– Ее изнасиловали! Год назад она возвращалась из школы с одноклассником. Они вроде дружили, он сын богатых родителей. И неоднократно говорил Ксюше, как она ему нравится. В доме у нас бывал. Они шли и он предложил ей пойти с ним послушать, как его знакомые ребята играют на гитарах. Она пошла. Это что, преступление?

– Нет-нет, что вы. Я же ничего не знала.

– В подвале сидело пять молодых обкуренных лбов. Поймите правильно, Ксюша на самом деле хорошая девочка. Она сказала им, что они ей противны. Она пыталась убежать. Но, скорее всего, эти сволочи все подстроили заранее. И этот Витечка – одноклассник, был организатором. В общем, они не выпустили мою девочку… – слезы лили ручьем по землисто-серому лицу Ирины.

– Они ее покалечили? Какой ужас?

– Они ее били, держали в подвале больше пяти часов. Она еле дошла до дома. Но самое страшное началось потом.

– Как это?

– А вы не знаете, как работает наше правосудие? Я до сих пор не могу простить себе, что тогда вызвала милицию.

– Не можете простить? То есть было бы лучше не вызывать?

– Вот именно. Эти сволочи сначала вообще не хотели заводить уголовное дело. Говорили, что девочка сама виновата, раз пошла в подвал. Но ведь она пошла туда с одноклассником, которого хорошо знала. Пошла послушать музыку. Он ее просто заманил.

– Конечно. И она абсолютно не виновата.

– Еще бы. Ее повезли на освидетельствование. Она билась в истерике, ей нужна была помощь психолога, а с нее брали отпечатки пальцев. В ее ног, с попы, со всего тела. Пробы из влагалища, какие-то еще анализы. Это было ужасно но необходимо. Экспертиза все подтвердила. Начали дело. Ее вызывали на допросы, устраивали очные ставки. Виктору Перепеленко и его дружкам, которых она опознала, предъявили обвинение. Кстати, дружки его учились в ПТУ напротив нашей школы. Наркоманы и придурки.

– Интересно, что у них общего с сынком богатых родителей?

– Богатых и беспринципных родителей. Когда началось следствие, они начали на всех углах кричать, что история про изнасилование – клевета. Что Ксюшенька сама…Ой, не могу, что-то голова кружится.

– Выпейте воды. Вот. Если тяжело, можете не продолжать. Простите меня, я не понимала, что говорила. Бедная девочка.

– Ничего, я лучше расскажу. Вы, Оля, сможете правильно понять, я уверена. Они нашли свидетелей, которые подтвердили, что Ксюша всегда была девочкой распущенной. Вступала в половые сношения с кем попало, выпивала. А с недавних пор стала преследовать Виктора своими чувствами, предлагала себя, ничего не стыдясь. В тот день, по их словам, она уже была в подвале, когда Перепеленко туда пришел. Да, он иногда заходил послушать музыку, но очень редко. В тот раз, как он сказал на суде, он пришел и увидел, как она, смеясь, голая, занимается сексом со всеми парнями по очереди. Она, якобы, была выпивши, звала его. Он отказался и оттолкнул ее от себя (отсюда и отпечатки его пальцев). И ее никто не насиловал, она это придумала, чтобы опорочить хорошего мальчика.

– Невероятно. Но ведь экспертиза!

– Тут сделали ход родители Перепеленко. На суде выяснилось, что в экспертизе нет ни слова о том, что в теле Ксюши нашли и его сперму. Эти скоты выкупили у ментов данные. Все остальные были, но ни слова про Перепеленко. И данные о следах от побоев тоже исчезли.

– Вы не смогли доказать фальсификацию?

– Нет. Эксперты отводили глаза и говорили, что не помнят ничего. Читайте бумаги, если мы будем помнить каждое изнасилование, то сойдем с ума.

– И что суд?

– Это было ужасно. Перепеленко из обвиняемых перевели в свидетели. Остальных осудили условно за хулиганство. А про мою деточку такие слухи пустили по району, что ей по улице даже ходить стало невозможно. Каждый норовит теперь пальцем ткнуть.

– Так вы поэтому переезжаете?

– Конечно. Иначе зачем менять хорошую квартиру?

– Но почему в Подмосковье?

– Ксюша хочет поступить в МГУ. Хочет стать юристом. Она у меня очень умненькая, все предметы сама учит. И в школу при МГУ пойдет с сентября. Но в МГУ без взятки таких как мы не берут. Один шанс из тысяч, вот я и хочу своей девочке расчистить путь в жизнь. Она этого заслужила. А Мытищи – хороший тихий городок. И в Москву ездить удобно.

– Но разве вам хватит доплаты на взятку? Все-таки МГУ – место очень дорогое.

– Конечно, я рассчитывала на пятнадцать тысяч. Но и так получается около двенадцать. Не будем делать ремонт, и курсы не оплатим. Все направим на взятку. Она у меня очень способная, сама все выучит. И сейчас она все время только и делает, что учебники зубрит. Она по-английски говорит так, будто это ее родной. – Ирина улыбнулась. Она радовалась, что ее дочь хочет учиться, что после такого испытания она вообще еще чего-то хочет.

– Вы просто герои с ней. Теперь я поняла, почему она так вам сказала.

– Да уж. Для нее каждый лишний день – пытка. Ладно, Оля, уже поздно. Я поеду, посижу с Ксюшей. Значит, я могу быть уверена, что все будет хорошо?

– В смысле?

– Я про заявление от отца. Вы этот вопрос точно решили?

– Точно, – кивнула я и долго смотрела, как она, ссутулившись, идет к метро. Господи, какой ужас им пришлось пережить! А теперь я пытаюсь нажиться на их трагедии. И обеспечить еще один костюм с иголочки для паскудного Лукина. Да эта девочка должна получить все, что ей причитается, до копеечки. Я приехала домой, зацеловала дочек и прорыдала в ванной весь вечер. Что же мне делать? Что делать? Если я сейчас разрушу сделку – то Ирина станет только еще более несчастна. Нет. Сделку надо сделать любой ценой. И любой ценой добиться того, чтобы эта презренная десятка досталась Ирине. Мои проблемы всем скопом меркнут перед тем, что пережили они.



Глава 10

Повествующая о схватке совести и жадности

– Нет, девочки. Что ни говори, шесть штук – это аргумент, – разводила я сопли через пару дней после эпохальной посиделки в азерботском кафе. Матильда вытащила меня в сауну, предложив совместить полезную для наших жирненьких тел процедуру обработки-гриль с психологическим заседанием боевых подруг. Имелись в виду, во-первых, сама Мотька, психолог, по ее личной шкале давно перемахнувший планку гениальности, затем Юлька Крохина, аналитик семейных отношений, худущая субтильная девочкообразная палка, непрерывно сосущая сигарету за сигаретой, разводя их крепкими отварами кофе. Есть она не ела вообще и зачем ей нужны были пото-жирогонные процедуры – непонятно. И замыкала этот список спасателей изящная Диана Воротникова, высокая красивая женщина с обалденной улыбкой. Она оккупировала детскую психику. Если она видела с пределах досягаемости какой-нибудь детский рисунок, то немедленно самозабвенно принималась его трактовать, рассказывая смущенным родителям о всех тех невосполнимых пробелах в воспитании, которые они преступно допустили и, конечно, еще допустят. Сегодня они собрались в нереальную психокоманду, чтобы прочистить мозги мне. А я, будучи полностью деморализованной, согласилась на этот сеанс препарирования в надежде, что ответственность за решение подобной ситуации кто-нибудь возьмет на себя. Но первое, что я услышала еще до того, как успела раздеться, было следующее:

– Ты должна прежде всего сама точно решить, что для тебя важнее – деньги или спокойная совесть.

– Хорошенькое дело! Если бы я могла это решить сама, я бы сюда не пришла.

– Ты пойми, только ты можешь взять ответственность за свое решение.

– А я не могу. У меня нет никакого решения. Я боюсь Лукина! Я не хочу потерять работу. У меня банк, в конце концов.

– Ну тогда ни о чем не думай, иди и возьми эти деньги. В конце концов, тебя тоже кинули.