— Такие несправедливости, ваша светлость, — сказал стряпчий, — являются непрестанным источником раздражения и недовольства! Вы знали отца — так, по крайней мере, его детям дайте возможность приобрести себе некоторые средства к жизни.

— Выпусти меня! — закричал он. — Это был Мустафа. Я ни в чем не виноват!

Послышался странный скрип, и пленка стала темнеть. Мустафа увидел, как акрил бассейна пошел трещинами, быстро становящимися все глубже и глубже. Неприятный звук был все громче и неприятнее, словно кто-то водил куском железа по стеклу. Шум, казалось, проник в мозг Мустафы. Он видел, как бассейн завибрировал и вода забурлила вокруг него.

И, сжато изложив, как обстояли дела семьи в Иссудене, он обратился с просьбой к всемогущему заместителю председателя государственного совета выхлопотать у начальника полиции замену города Отена городом Иссуденом для местожительства Филиппа. Наконец, он сообщил об ужасной нужде Филиппа и попросил оказать ему помощь ежемесячной пенсией в шестьдесят франков, которую военный министр должен был хотя бы из чувства приличия назначить отставному подполковнику.

Прозрачная стенка зловеще заскрипела. Тем временем Алхрам продолжал дергать ручку двери и умолять Джинна отпустить его. Мустафа закричал и упал на колени.

— Я добьюсь всего, о чем вы просите, так как считаю это вполне справедливым, — обещал граф.

— Нет! — закричал он. — Нет!

Три дня спустя Дерош, снабженный необходимыми бумагами, отправился за Филиппом в тюрьму суда пэров и привез его к себе, на улицу Бетизи. Там молодой стряпчий обратился к отвратительному рубаке с одной из тех проповедей, в которых стряпчие, не допуская никаких возражений, дают вещам их настоящую оценку, в недвусмысленных словах расценивают поступки, анализируют и сводят к основной сути чувства своих подзащитных, если достаточно интересуются ими, чтобы их поучать. Совершенно уничтожив ординарца императора, поставив ему в укор его бессмысленные развлечения, несчастия его матери и смерть старухи Декуэн, он рассказал ему о положении вещей в Иссудене, осветив их по-своему и глубоко проникая в планы и характер Максанса Жиле и Баламутки.

Акриловая стена разломилась, и вода начала заливать камеру. Мустафа попытался поплыть, но облако серебряного песка окружило его, впитываясь в одежду, разъедая его плоть и утягивая на дно, словно камень.

Одаренный способностью весьма быстро понимать дела такого рода, политический преступник гораздо внимательней выслушал последнюю часть обвинительного акта Дероша, чем первую.

Минуту он боролся, словно пронзенная гарпуном рыба, но вскоре вода окрасилась красным от его крови. У Алхрама дела шли не лучше. Несколько минут, и он тоже отправился на дно.

— При таких обстоятельствах, — заключил свою речь стряпчий, — вы можете хотя бы несколько возместить ущерб, какой вы причинили вашей прекрасной семье; правда, вы не в состоянии вернуть жизнь той бедной женщине, которой вы нанесли смертельный удар, но вы один можете...

ГЛАВА 23

— Но как же это сделать? — прервал его Филипп.

Курт не мог отвести глаз от бойни в демонстрационном зале.

— Я добился того, что вам назначили местожительством Иссуден вместо Отена.

— Теперь я жалею, что не послушался, когда ты предлагал уйти отсюда пораньше, — наконец произнес он, обращаясь к Джо.

Из раздевалки они видели все представление. Когда вода стала алой, они поняли, что пора уходить. Скинув защитные костюмы, они вернулись на лестницу.

Лицо Филиппа, столь изнуренное, ставшее почти зловещим, изможденное болезнями, страданиями и лишениями, мгновенно осветилось вспышкой радости.

— Надеюсь, ты оставил за собой след из хлебных крошек, — сказал Джо.

— Один вы, говорю я, можете завладеть наследством вашего дяди, вероятно, уже наполовину находящимся в пасти этого волка, именуемого Жиле, — продолжал Дерош. — Вы знаете все досконально; теперь, сообразно с этим, вам предстоит действовать. Я не предначертываю вам плана, я сам еще не знаю, что вам посоветовать; впрочем, на месте будет виднее. Вам предстоит иметь дело с сильными врагами: молодчик коварен, и способ, к какому он прибег, чтобы снова завладеть картинами, подаренными вашим дядей Жозефу, дерзость, с какой он свалил преступление на вашего бедного брата, свидетельствует, что это противник, способный на все. Будьте осторожны! Если благоразумие не свойственно вашей натуре, то, по крайней мере, постарайтесь соблюдать его хотя бы из расчета. Ничего не говоря Жозефу, чтобы не возмущать в нем гордость художника, картины я отправил господину Ошону, предуведомив его, чтобы он не отдавал их никому, кроме вас. Этот Максанс Жиле храбр...

— Просто идем наверх. Подальше отсюда, — ответил его друг.

Они добрались до большого зала, откуда открывался вид на бассейн, но даже не повернули головы в его сторону. На полпути к выходу, в коридоре, они услышали выстрелы. Первая волна выстрелов звучала четко и выверенно, вторая стала хаотичной, перемежающейся криками. Затем раздался ответный залп.

— Тем лучше, — сказал Филипп. — Я очень рассчитываю, что именно храбрость этого негодника и поможет мне добиться успеха, а будь он трусом, он убежал бы из Иссудена.

— Столовая, — понял Курт. — Те парни, которых мы там видели, должно быть, работали на тех двоих, что стали пищей для микроботов.

— Так вот, подумайте о своей матери, которая относится к вам с поистине восхитительной нежностью, и о брате, которого вы превратили в дойную корову.

Стрельба усилилась.

— Судя по звукам, там развернулось настоящее сражение, — ответил Джо. — Может, не всех их застали врасплох?

— Ага! Он говорил вам об этих пустяках? — воскликнул Филипп.

— Тогда все плохо, — ответил Курт. — Если мы не хотим присоединяться к разборке, нам лучше затаиться.

— Что же, разве я не друг семьи и разве я не знаю о вас даже больше, чем они сами?

Курт отыскал дверь, взломал ее и заглянул внутрь. Он увидел компьютеры, принтеры и столы для черчения. В комнате никого не было.

— А что вы знаете? — спросил Филипп.

— Сюда, — шепотом позвал он.

— Вы предали своих товарищей...

Они нырнули в комнату. Курт развернулся и прикрыл за собой дверь. Он прижался к стене и обнаружил, что может видеть часть коридора через просвет между косяком и краем двери.

— Я! — вскричал Филипп. — Я! Ординарец императора? Враки!.. Мы надули палату пэров, суд, правительство и всю их проклятую лавочку! Королевские холопы лишь то и увидели, что мы им выставили напоказ.

— Посмотри, есть ли у нас путь к отступлению, — распорядился он, — или какой-нибудь чуланчик, чтобы мы в случае чего смогли спрятаться.

Джо начал оглядываться, а Курт, прищурившись, наблюдал через щель. Похоже, план Джинна шел не так гладко, как он надеялся. По коридору пробежало несколько раненых головорезов. А через несколько секунд подошло подкрепление, и шум сражения стал громче, взорвалось несколько светошумовых гранат.

— Хорошо, если так, — ответил поверенный. — Но, видите ли, Бурбоны не могут быть свергнуты, за них Европа, и вы должны бы подумать, как заключить мир с Военным министерством... О, вы добьетесь этого, когда разбогатеете; а чтобы вам и вашему брату разбогатеть, вы должны прибрать к рукам дядюшку. Если вы хотите достигнуть успеха в деле, которое требует столько ловкости, скрытности и терпения, то у вас будет над чем поработать в продолжение всех этих пяти лет...

— Здесь негде спрятаться, — сообщил Джо. — И никакой задней двери.

— Нет, нет, — сказал Филипп, — надо действовать поскорее; этот Жиле, чего доброго, добьется, что дядя обменяет свое имущество на процентные бумаги или переведет его на имя этой девки, и тогда все пропало!

Курт, не отрываясь, смотрел в щель.

— А еще имейте в виду, что господин Ошон — хороший советчик и правильно разбирается во всем, советуйтесь с ним. Подорожная у вас на руках, за вами оставлено место в орлеанском дилижансе, отбытие в половине восьмого. Уложите свой чемодан и приходите обедать!

— Нам просто повезло, что мы попали сюда как раз во время семейных разборок.

— Все мое имущество на мне, — сказал Филипп, распахивая свой ужасающий синий сюртук. — Но мне не хватает трех вещей: моей сабли, шпаги и пистолетов; попросите моего приятеля Жирудо, — он приходится Фино дядей, — пусть он перешлет их мне!

— Минутой раньше мы бы тоже оказались втянутыми в эту схватку, — заметил Джо.

— Вам не хватает еще многого другого, — сказал стряпчий, содрогнувшийся при взгляде на своего клиента. — Вы получите содержание за три месяца, чтобы прилично одеться.

— А двумя минутами раньше мы бы уже оставили позади зону боевых действий и выбрались наружу, а схватка прикрыла бы наше бегство.

— Ба, это ты, Годешаль! — воскликнул Филипп, узнав брата Мариетты в старшем письмоводителе Дероша.

— Логично, — согласился Завала.

— Да, я работаю у господина Дероша уже два месяца.

Курт всунул ногу в щель между дверью и косяком и чуть расширил ее, чтобы видеть большую часть коридора. Он услышал звуки шагов до того, как увидел идущих.

— И надеюсь, — заметил Дерош, — он останется здесь, пока не заведет собственной конторы.

— У нас компания, — прошептал он.

Джо замер.

— А Мариетта? — спросил Филипп, взволнованный воспоминаниями.

Мимо их комнатки прошли два охранника, ведущих девушку. На ее лице был страх, но вдобавок к нему еще что-то — не то покорность, не то обреченность.

Курт видел ее лишь мгновение, но ее внешность вызвала у него тревогу. Она была невысокой, с темным ежиком волос, загорелым лицом и грустным взглядом. Она выглядела как пленница, но, что важнее, она выглядела как…

— Она ожидает открытия нового театрального зала.

Курт прислонился спиной к стене.

— Ей нетрудно было бы устроить, чтобы меня вернули из ссылки. Впрочем, как хочет!

— Похоже, у нас проблема, — сказал он.

После скудного обеда, предложенного Филиппу Дерошем, у которого столовался его старший письмоводитель, два деловых человека посадили политического преступника в карету и пожелали ему удачи.

— Ты имеешь в виду, проблема помимо того, что мы в ловушке в лабиринте посреди пустыни в окружении безжалостных головорезов?

Второго ноября, в День поминовения усопших, Филипп Бридо явился к полицейскому комиссару Иссудена отметить свой приезд в сопроводительной бумаге; потом он, по совету этого чиновника, нашел себе помещение на улице Авенье. Тотчас новость о прибытии высланного офицера, замешанного в последнем заговоре, распространилась по всему Иссудену и произвела тем большее впечатление, что этот офицер оказался братом столь несправедливо обвиненного художника. Максанс Жиле, к тому времени совершенно залечивший свою рану, закончил весьма трудные хлопоты по реализации закладных папаши Руже и по их переводу в государственную ренту. Заем ста сорока тысяч франков, сделанный стариком под свое недвижимое имущество, вызвал в городе много разговоров, так как в провинции знают все. Г-н Ошон, взволнованный этими толками, памятуя об интересах Бридо, расспросил старого Эрона, нотариуса г-на Руже, о цели этих операций.

— Да, — подтвердил Курт, — вдобавок ко всему этому. Ты же встречался с Кимо, верно?

— Да, пару раз, — подтвердил Джо. — А что?

— Если папаша Руже передумает относительно завещания, его наследники будут обязаны поставить за меня хорошую свечу! — воскликнул г-н Эрон. — Не будь меня, старик согласился бы перевести пятьдесят тысяч франков дохода с ренты на имя Максанса Жиле. Я сказал мадемуазель Бразье, что она должна опираться на завещание, иначе ей угрожает привлечение к суду в качестве злостной расхитительницы ввиду многочисленных доказательств их проделок со всякими переводами имущества. Чтобы выиграть время, я посоветовал Максансу и его любовнице дать срок позабыть о таких переменах, столь противоречащих привычкам старика.

— Опиши его мне.

— Отличный парень, — задумчиво проговорил Завала. — Сложение атлета: коренастый, широкоплечий. Ростом всего около пяти футов семи дюймов, но зато сильный, как бык, и весил, наверное, фунтов сто восемьдесят.

— Оставайтесь же защитником и покровителем семьи Бридо, потому что у них ничего нет, — сказал г-ну Эрону старик Ошон, не простивший Максансу тех потрясений, которые недавно испытал, боясь, как бы не разграбили его дом.

— Теперь опиши его сестру.

Максанс Жиле и Флора Бразье, чувствуя себя недосягаемыми, только усмехнулись, узнав о прибытии второго племянника Руже. Ведь при первом же признаке опасности со стороны Филиппа они могли заставить папашу Руже подписать доверенность, а государственная рента могла быть переведена на имя Макса или Флоры. Если бы даже завещание было изменено, то пятьдесят тысяч ливров дохода послужили бы недурным утешением, да еще можно было рассчитывать на сто сорок тысяч франков под закладную на земельное имущество.

— Грустная, немного нервная, но по понятной причине.

— Сейчас не время заниматься психологией, — прервал его Курт. — Как она выглядит?

На следующий день по приезде Филипп Бридо около десяти часов утра явился с визитом к своему дядюшке; он заблагорассудил показаться в своем ужасном одеянии. Таким образом, когда человек, побывавший в Южном госпитале и в Люксембургской тюрьме, вошел в залу, Флора Бразье при виде этого отталкивающего субъекта испытала как бы сердечное содрогание. Жиле, в свою очередь, ощутил то потрясение разума и чувства, которым природа предуведомляет нас о скрытой вражде или приближающейся опасности. В лице у Филиппа после перенесенных им несчастий появилось что-то зловещее, а его одежда еще усугубляла это впечатление. Его жалкий синий сюртук, ввиду печальных обстоятельств, был застегнут по-военному до самого воротничка, но и так он выдавал слишком хорошо то, что ему надлежало скрыть. Штаны, обтрепанные снизу, словно у инвалида, свидетельствовали о глубокой бедности. Сапоги оставляли мокрые следы, подошвы хлюпали и брызгали грязной водой. Серая шляпа, которую полковник держал в руках, являла взорам ужасающе засаленную тулью. Камышовая трость со стершимся лаком, должно быть, побывала во всех углах парижских кофеен и долго утыкалась своим витым концом во всяческую грязь. Над бархатным галстуком с вылезшей наружу картонной прокладкой возвышалась голова, почти подобная той, какую себе создает при помощи грима Фредерик Леметр[60] для последнего акта «Жизни игрока»[61]; медно-красный, кое-где зеленоватый цвет лица, выдающий истощенность еще сильного мужчины, — часто можно увидеть подобные краски на лицах кутил, проводящих ночи за карточной игрой; глаза, окаймленные темными кругами, неестественно красные воспаленные веки, наконец лоб, производящий страшное впечатление и свидетельствующий о разрушении организма. У Филиппа, только что начавшего получать свое содержание, щеки были почти втянуты внутрь и изрыты морщинами. На лысом черепе осталось сзади всего несколько прядей волос, постепенно редевших к ушам. Чистая синева его сверкающих глаз приняла холодный оттенок стали.

— Красивая, — вздохнул Джо. — Высокие скулы, тонкие черты, загорелые ноги.

— Точно, — согласился Курт. — Высокая и худая, с длинными руками и ногами и тонкими шелковистыми волосами.

— Здравствуйте, дядя, — сказал он хриплым голосом. — Я — ваш племянник Филипп Бридо. Вот как Бурбоны обращаются с подполковником, ветераном старой гвардии, передававшим приказания императора в битве при Монтеро! Мне было бы стыдно, если бы мой сюртук распахнулся в присутствии барышни. Что ж, в конце концов — это закон игры. Мы хотели снова начать партию и проиграли! Я живу в вашем городе по приказу полиции, с отличным окладом в шестьдесят франков ежемесячно. Таким образом, горожане могут не опасаться, что я вздую цены на съестные припасы. Я вижу, вы в прекрасной компании.

— К чему ты клонишь?

— Ах! Значит, ты мой племянник... — сказал Жан-Жак.

— Так пригласите же господина подполковника позавтракать с нами, — сказала Флора.

— Только что в зале я видел женщину, которая выглядела гораздо более похожей на Кимо, чем та, которую мы оставили на Aqua-Terra.

— Нет, сударыня, спасибо, — ответил Филипп, — я уже завтракал. Кроме того, я бы скорее отрубил себе руку, чем попросил кусок хлеба или грош у моего дяди после того, что произошло в этом городе с моим братом и матерью... Мне только показалось неприличным оставаться в Иссудене и не свидетельствовать дядюшке время от времени мое почтение. А что касается вас, — сказал он, протянув свою длань дяде и потрясши его руку, — то вы можете поступать, как вам угодно: я ничему не буду противиться, лишь бы только честь Бридо осталась неприкосновенной...

— Скажи мне, что ты шутишь. Она пленница?

Жиле мог свободно разглядывать подполковника, потому что Филипп с явной подчеркнутостью избегал смотреть на него. Хотя кровь кипела у него в жилах, Макс был слишком заинтересован в том, чтобы вести себя с той осторожностью великих политиков, которая порой походит на трусость, и не вспылить, как юноша; поэтому он оставался спокойным и холодным.

— Похоже на то.

— Вам не подобает, сударь, — сказала Флора, — жить на шестьдесят франков в месяц под самым носом у своего дядюшки, ведь у него сорок тысяч франков ренты и он так хорошо обошелся с господином Жиле, своим внебрачным родственником, — вот познакомьтесь с ним.

— Ты же не думаешь…

— Да, Филипп, — вмешался старик, — мы подумаем об этом...

— Думаю.

Представленный Флорой, Филипп почти боязливо обменялся поклоном с Жиле.

Джо мгновенно понял, насколько серьезна ситуация.

— Дядя, я должен вернуть вам картины; они у господина Ошона; вы доставите мне удовольствие, если зайдете как-нибудь на днях принять их.

— Но если Лилани здесь, то кто же там, на острове Марчетти?

Сухо произнеся эти последние слова, подполковник Бридо вышел. Разговор с ним потряс Флору и Жиле еще больше, чем первое лицезрение страшного рубаки. Как только Филипп с яростью обобранного наследника порывисто открыл дверь и вышел, Флора и Жиле спрятались за занавесками, чтобы посмотреть на него, когда он пойдет от своего дяди к Ошонам.

— Я не уверен, — задумался Остин. — Но, учитывая то, как быстро она навела ствол на Марчетти, а потом так же быстро нашла способ с ним помириться, она профессионал.

— Какой проходимец! — сказала Флора, вопросительно заглядывая в глаза Максансу.

— Ты назвал ее одной из Неудержимых, — напомнил ему Джо.

— Да, к несчастью, были и такие в армиях императора; семерых такого сорта я спустил в преисподнюю на понтонах, — ответил Жиле.

— Я очень надеюсь, Макс, что вы не будете искать ссоры с ним, — сказала мадемуазель Бразье.

— Я пошутил, а она даже бровью не повела.

— О, это шелудивый пес, которому нужна какая-нибудь кость, — заметил Макс, обратившись к г-ну Руже. — Если его дядя послушается меня, то поспешит избавиться от него какой-нибудь подачкой; иначе он не оставит вас в покое, папаша Руже.

— Точно, — подтвердил Джо и вздохнул. — Пол, Гаме и Марчетти в опасности.

— От него сильно тянет табаком, — сказал старик.

Курт кивнул.

— Его самого тянет к вашим экю, — сказала Флора голосом, не допускающим возражений. — По-моему, вам следует поскорей отвадить его.

— Мы должны их предупредить. Кто бы ни была эта женщина, она работает на Джинна.

— Я бы только этого и желал, — ответил Руже.

Прежде чем Завала успел ответить, дверь распахнулась от тяжелого удара сапога и в комнату ворвалось несколько человек, вооруженных «Узи». Курта и Джо повалили на пол, скрутили и разоружили. Двое обыскивали их, в то время как остальные держали.



— Бармаглоты, — хмыкнул Джо.

— Сударь, — сказала Грита, входя в комнату, где после завтрака находилось все семейство Ошонов, — вот господин Бридо, о котором вы говорили.

— Благодарю, — саркастически ответил Курт, согнувшийся под весом троих мужчин. — Я-то и не догадался.

Филипп учтиво вошел среди глубокого молчания, вызванного общим любопытством. Г-жа Ошон вздрогнула с ног до головы, увидев виновника всех несчастий Агаты и убийцу старушки Декуэн. Адольфина тоже почувствовала какой-то страх, Барух и Франсуа обменялись изумленными взглядами. Старый Ошон сохранил хладнокровие и предложил стул сыну г-жи Бридо.

Когда Курта и Джо полностью разоружили, их подняли на ноги, хотя по-прежнему крепко держали за руки. И тут в комнату вошел еще один человек — Джинн аль-Халиф. В руках у него была винтовка.

— Я пришел, сударь, — сказал Филипп, — представиться вам, так как мне нужно принять меры, чтобы прожить здесь пять лет на шестьдесят франков в месяц, которые мне дает Франция.

Он подошел к Курту.

— Бывает, — ответил восьмидесятилетний старец.

— Мы ждали вас, — улыбнулся он.

— Тебя предупредила твоя шпионка.

Филипп говорил о безразличных вещах и держался безукоризненно. Он изобразил знаменитостью журналиста Лусто, племянника старой дамы, — ее благоволение было ему обеспечено, как только она услыхала от него, что Лусто прославит свое имя. Затем он, не колеблясь, признал ошибки своей жизни. На дружеский упрек, который ему потихоньку сделала г-жа Ошон, он ответил, что, сидя в тюрьме, много размышлял и обещает ей в будущем стать совсем другим человеком.

По просьбе Филиппа, г-н Ошон вышел с ним пройтись. Когда скряга и солдат очутились на бульваре Барон, в таком месте, где их никто не мог услышать, подполковник сказал старику:

— Сударь, если вы соблаговолите послушаться моего совета, то мы никогда не будем говорить с вами ни о делах, ни о людях, иначе как прогуливаясь за городом или в таких местах, где можно не опасаться чужих ушей. Господин Дерош очень хорошо объяснил мне значение всяческих пересудов в маленьком городке. Я не хочу, чтобы кто-нибудь здесь подозревал, что вы помогаете мне своими советами, — ведь Дерош предложил мне советоваться с вами, и я прошу вас не отказать мне в этом. Нам предстоит столкнуться с очень сильным врагом, и не следует пренебрегать ни одной предосторожностью, чтобы отделаться от него. И прежде всего — извините меня — я больше не буду вас навещать. Некоторый холодок в наших отношениях необходим, чтобы вас не заподозрили в каком-либо влиянии на мои поступки. На случай, если мне нужно будет с вами посоветоваться, я буду ежедневно проходить по площади в половине десятого, как раз когда вы кончаете завтрак. Когда вы увидите, что я держу трость на плече, как ружье, это будет означать, что нам нужно встретиться, как бы случайно прогуливаясь, там, где вы заранее укажете мне.

Джинн оскалился, словно шакал.

— Все это свидетельствует, что вы человек осторожный и хотите добиться своего, — сказал старик.

— Да, именно она.

— И добьюсь, сударь. Для начала укажите мне, с кем я мог бы связаться из военных, возвратившихся из старой армии, которые отнюдь не принадлежат к сторонникам Максанса Жиле.

С этими словами он ударил Курта прикладом в живот, а потом с такой силой пнул его, что тот повалился на бок.

— Во-первых, это капитан гвардейской артиллерии господин Миньоне, окончивший Политехническую школу, человек лет сорока. Он ведет скромный образ жизни, в высшей степени порядочен и осуждает Макса, считая его поведение недостойным настоящего военного.

— Ее зовут Заррина. И она шлет тебе свой привет.

— Отлично! — сказал подполковник.

— Здесь не много найдется военных подобной закалки, — продолжал Ошон. — А затем могу указать лишь одного отставного кавалерийского капитана.

ГЛАВА 24

Вернувшись на плавучий остров Aqua-Terra, Пол и Гаме провели большую часть дня с Марчетти, изучая образцы «диких» микроботов из пробы. Ученый наспех оборудовал временную лабораторию взамен затопленной. Компьютеры Марчетти, небольшой радиопередатчик и остальное оборудование валялись, в беспорядке разбросанные по всей комнате.

— Мой род оружия! — сказал Филипп. — Был он в гвардии?

Без электронного микроскопа они не могли увидеть отдельных микроботов, но с помощью двух медицинских микроскопов Пол и Гаме изучили два образца, сгруппировавшихся в маленькие сгустки наподобие водорослей или бактерий.

— Да, — ответил Ошон. — Карпантье в тысяча восемьсот десятом году был старшим унтер-офицером в драгунском полку; оттуда он перешел младшим лейтенантом в пехоту и там дослужился до капитана.

«Быть может, Жирудо был знаком с ним», — подумал Филипп.

Марчетти работал на своем компьютере. Лилани сидела рядом, нервно ерзая. Собрав за утро документы по первоначальному проекту и его расчетным характеристикам, они начали тестирование, вводя в боты сигналы с помощью стандартных команд, созданных Марчетти много лет назад для прототипов.

— Карпантье занял должность в мэрии, на которой не захотел оставаться Макс; он — друг Миньоне.

— Ничего не происходит, — заметил Пол уже в десятый раз.

— Что я могу делать здесь, чтоб заработать на жизнь?

— Уверен? — заметил Марчетти, начиная передачу командных протоколов. — Я имею в виду то, что они ужасно маленькие. Может быть, мы чего-то не замечаем?

— Как мне известно, открывается подотдел управления Общества взаимного страхования департамента Шер, и вы можете занять там какое-нибудь местечко; но это будет давать не больше пятидесяти франков в месяц...

— Мне достаточно.

— Мы наблюдаем за ними с помощью микроскопа, — заметил Пол. — И они просто расселись там, как ленивые родственники в День благодарения.

Гаме метнула на него сердитый взгляд.

К концу недели Филипп приобрел новый сюртук, панталоны и жилет из хорошего эльбефского сукна, купленные им в рассрочку с уплатою помесячно, а также сапоги, замшевые перчатки и шляпу. Из Парижа от Жирудо он получил белье, свое оружие и письмо к Карпантье, который некогда служил под начальством отставного драгунского капитана. Благодаря этому письму Филипп приобрел расположение Карпантье, который представил подполковника батальонному командиру Миньоне в качестве прекрасного, весьма заслуженного человека. Филипп завоевал восхищение обоих достойных офицеров некоторыми доверительными беседами по поводу раскрытого заговора, который был, как известно, последней попыткой выступления старой армии против Бурбонов, так как процесс сержантов Ла-Рошели[62] связан ведь был с другими замыслами.

— Надеюсь, ты не про моих родственников?

— В основном про кузена Вилли.

На исходе 1822 года, умудренные опытом заговора девятнадцатого августа 1820 года, делами Бертона и Карона, военные удовлетворялись тем, что выжидали событий. Этот последний заговор, более поздний, чем заговор девятнадцатого августа, был таков же, но с лучшими участниками. Как и тот, он остался совершенно неизвестным королевскому правительству. Заговорщики были настолько умны, что после вторичного разоблачения приписали своему широкому предприятию узкие размеры казарменного заговора. Очагом этого заговора, в котором было замешано несколько полков кавалерии, пехоты и артиллерии, была Северная Франция. Предполагалось одним ударом занять укрепления на границе. В случае успеха трактаты 1815 года были бы упразднены[63] внезапным соединением с Бельгией, которая по военному соглашению, заключенному между заговорщиками, должна была отторгнуться от Священного союза. Два трона в одно мгновение рухнули бы в стремительном урагане. Вместо этого огромного, замышляемого дельными умами плана, к которому были причастны высокопоставленные лица, суду пэров была показана только его незначительная часть. Филипп Бридо согласился прикрыть главарей, исчезавших, как только заговоры, вследствие измены или случайности, бывали раскрыты, — да, впрочем, состоя членами палаты, они обещали свое содействие лишь для успешного завершения дела в самом правительстве. Рассказывать о плане, который с 1830 года признания либералов осветили во всей его глубине и в многочисленных разветвлениях, скрытых от низших участников, — означало бы завладеть областью истории и вдаться в слишком долгое отступление. Кратких сведений, данных нами, достаточно, чтобы понять двойственную роль, принятую на себя Филиппом. Бывшему ординарцу императора поручили руководить движением, подготовляемым в Париже единственно для того, чтобы замаскировать настоящий заговор и отвлечь внимание правительства к центру страны, меж тем как события должны были разразиться на севере. В этот момент Филиппу надлежало разорвать нить, связующую оба заговора, выдав только второстепенные тайны. Кроме того, ужасающее обнищание, о котором свидетельствовала его одежда и состояние его здоровья, сильно содействовало тому, чтобы приуменьшить значение и размеры этого замысла в глазах правительства. Такая роль соответствовала скользкому положению этого беспринципного игрока. Почувствовав себя между двух партий на своем коньке, хитрый Филипп сошел за честного малого у королевского правительства и вместе с тем сохранил уважение высокопоставленных лиц своей партии, а на будущее время решил пойти по тому из двух путей, который окажется более выгодным. Своим сообщением относительно огромного размаха настоящего заговора и причастности к нему некоторых судей он достиг того, что в глазах Карпантье и Миньоне стал человеком в высшей степени выдающимся, так как его самопожертвование рисовало его как политика, достойного прекрасных дней Конвента.

Девушка скривилась, словно от боли, а потом пожала плечами.

Таким образом, хитрый бонапартист в несколько дней стал другом обоих офицеров, лиц весьма уважаемых в Иссудене, что должно было отразиться и на его положении. Тотчас же, по рекомендации Миньоне и Карпантье, он получил указанную старым Ошоном должность в Обществе взаимного страхования департамента Шер. Он был обязан лишь вести такую же регистрацию, как у сборщика налогов, заполнять фамилиями и цифрами печатные бланки и рассылать их да составлять страховые полисы — так что был занят не больше трех часов в день. Миньоне и Карпантье ввели гостя города Иссудена в свой круг, где его обращение и манера держать себя, притом в сочетании с высокой оценкой, какую этот глава заговора получил у Миньоне и Карпантье, заслужили ему уважение, которым жалуют человека судя по внешности, часто обманчивой.

— Он плюхается на диван в четверг после обеда, а встает только в воскресенье к вечеру.

Марчетти громко кашлянул, чтобы привлечь внимание.

Филипп действовал весьма обдуманно, так как, сидя в тюрьме, поразмыслил о злоключениях своей распутной жизни. Таким образом, он не нуждался в наставительных речах Дероша, чтобы понять необходимость снискать уважение буржуазии честным, упорядоченным и пристойным образом жизни. Восхищенный возможностью посмеяться над Максом, он хотел своим поведением в духе Миньоне усыпить бдительность противника, обманув его относительно своего характера. Он рассчитывал сойти за простака, показывая себя великодушным и бескорыстным, а в то же время опутать противника и подобраться к дядюшкиному наследству, — тогда как его мать и брат, действительно бескорыстные, великодушные и возвышенные люди, действуя с неподдельной простотой, были обвинены в расчетливости. Жадность Филиппа разгорелась, когда Ошон сообщил ему самые точные сведения о богатстве Руже. В первом же тайном собеседовании Филиппа с восьмидесятилетним старцем они оба единодушно признали необходимым не возбуждать недоверия у Макса, так как все было бы потеряно, если бы Флора и Макс увезли свою жертву хотя бы только в Бурж.

— Если предположить, что микроботы еще не прониклись духом кузена Вилли, я могу только заключить, что Отеро изменил коды команд.

Раз в неделю подполковник обедал у капитана Миньоне, раз — у Карпантье, а по четвергам — у г-на Ошона. Скоро его стали приглашать еще два-три дома, и через каких-нибудь три недели ему приходилось тратиться только на завтрак. Нигде он не говорил ни о своем дяде, ни о Баламутке, ни о Жиле, разве только когда хотел что-нибудь узнать относительно пребывания матери или брата в Иссудене. Наконец три офицера — единственные во всем городе офицеры, награжденные орденами, причем среди них Филипп имел преимущество по степени, что придавало ему в глазах всех превосходство, весьма ценимое в провинции, — ежедневно в один и тот же час прогуливались вместе перед обедом, составляя, как говорится, свою компанию. Такая манера держаться, такая сдержанность, такое спокойствие произвели в Иссудене прекрасное впечатление.

— И чем это нам поможет? — поинтересовалась Лилани.

Все приверженцы Макса видели в Филиппе «рубаку» — выражение, означающее в военной среде, что за каким-либо командиром признают лишь самую обыкновенную храбрость, отказывая ему в способностях, требуемых для командования.

Но до того, как Марчетти ответил, Гаме задала более практичный вопрос:

— Это человек весьма почтенный, — как-то сказал Максу г-н Годде.

— А мы никак не сможем извлечь коды из самих ботов? Может быть, декомпилировать и изучить их программу?

— Ба, — ответил Жиле, — его поведение в верховном суде обличает либо простофилю, либо сыщика; он настолько глуп, что, как вы сами говорите, был одурачен крупными игроками.

Марчетти покачал головой.

Добившись нужной ему репутации, Филипп, опасаясь местных язычков и желая по возможности скрыть от города некоторые обстоятельства своей жизни, поселился на окраине предместья Сен-Патерн, в доме, к которому примыкал обширный сад. Здесь в полной тайне он мог упражняться в фехтовании с Карпантье, который до своего перехода в гвардию преподавал фехтование в пехоте. Таким образом, Филипп втихомолку не только восстановил свое былое искусство, но и научился от Карпантье еще особым приемам, позволявшим ему не бояться первоклассного противника. После этого он занялся с Миньоне и Карпантье стрельбой из пистолета, как бы для развлечения, а на деле — с целью внушить Максансу Жиле, что в случае дуэли рассчитывает именно на этот род оружия. Встречая Жиле, Филипп ожидал, пока тот поклонится первым, и отвечал, приподнимая край шляпы, с небрежностью подполковника, отвечающего на приветствие солдата. Максанс Жиле не подавал и признака раздражения или недовольства; по этому поводу он ни разу не обмолвился ни единым словом у Коньеты, где все еще устраивались только ужины, так как со времени удара ножом, нанесенного Фарио, ночные проделки были временно приостановлены. Немного погодя презрение подполковника Бридо к командиру батальона Жиле считалось уже доказанным фактом, о котором поговаривали между собой некоторые «рыцари безделья», не столь тесно связанные с Максансом, как Барух, Франсуа и трое-четверо других. Вообще все удивлялись, видя, что горячий, неистовый Макс ведет себя с такой сдержанностью. Никто в Иссудене, не исключая даже Потеля или Ренара, не осмеливался заговорить с Жиле по этому щекотливому поводу. Потель, порядком огорченный столь явной неприязнью двух храбрецов императорской гвардии, изображал Макса человеком, способным сплести сеть, в которую попадется-таки подполковник. По мнению Потеля, можно было ожидать кое-каких новых событий после того, что натворил Макс с целью изгнать г-жу Бридо с сыном, — дело Фарио не было больше тайной. Г-н Ошон не преминул сообщить некоторым местным старикам о жестокой проделке Жиле. К тому же г-н Муйерон, тоже попав в герои обывательских пересудов, по секрету назвал имя «убийцы», быть может, для того, чтобы разузнать о причинах ненависти Фарио к Максу и быть на страже правосудия в ожидании грядущих событий.

— Не с этим оборудованием.

— А если потрясти самого Отеро? — встряла в разговор Лилани. — Или его приятеля? Они ведь в наших руках. Возьмите ключи и сходите, поговорите с ними. Я имею в виду, как следует поговорите, развяжите им язык.

Гаме посмотрела на Пола. Их беспокоило поведение Лилани. День ото дня она становилась все злее, особенно после инцидента на дирижабле.

Толкуя об отношениях между подполковником и Максом и пытаясь угадать, к чему их приведет взаимная вражда, город предвидел, что они должны столкнуться. Филипп, тщательно разузнав подробности об аресте своего брата, о предшествующих обстоятельствах жизни Жиле и Баламутки, в конце концов завязал довольно близкие отношения с Фарио, своим соседом. Хорошенько присмотревшись к испанцу, Филипп решил, что можно довериться человеку такого закала. Оба они были столь единодушны в своей ненависти, что Фарио предоставил себя в распоряжение Филиппа, рассказав ему все, что знал о «рыцарях безделья». Филипп обещал Фарио возместить ему понесенные им убытки, в случае если удастся захватить над своим дядей ту власть, которой пользуется Жиле, — и таким образом сделал испанца своим фанатичным помощником.

— Я принципиальный противник любого силового воздействия, — заметил Марчетти.

Итак, Максанс стоял лицом к лицу со страшным врагом; он, по местному выражению, нашел с кем поговорить. Возбужденный пересудами, город Иссуден предчувствовал битву между этими персонажами, которые, заметьте, презирали друг друга.

— Он ведь пытался вас убить, — заметила Лилани.

В конце ноября Филипп, встретившись около полудня с Ошоном в главной аллее Фрапэль, сказал ему:

— Ой, правда, а я и забыл, — всплеснул руками изобретатель. — Раз так, пойдем, выбьем из него коды. Найду только что-нибудь вроде резинового шланга.

— Я узнал, что ваши внуки Барух и Франсуа — близкие друзья Максанса Жиле. Негодники участвуют во всех проделках, которые совершаются в городе. От них Максанс и узнавал, что говорилось у вас, когда мой брат и мать были здесь.

— Быстро вы передумали, — заметила Гаме.

— Я лицемер, — пояснил Марчетти. — Что я могу еще сказать?

— Откуда же у вас такие ужасные сведения?

— Может, существует какой-то другой способ?

— Я слышал их разговор ночью, когда они выходили из кабачка. Ваши внуки должны Максансу по тысяче экю. Этот мерзавец велел бедным мальчишкам поразведать о наших намерениях, напомнив им, что именно вы придумали способ обойти моего дядюшку при помощи попов, и объяснив им, что только под вашим руководством я способен действовать — так как, к счастью, он ведь считает меня самого только рубакой.

— Какой?

— Как?! Мои внуки...

— Подкараульте их, — ответил Филипп, — и вы увидите, как они возвращаются в четыре часа утра на площадь Сен-Жан, оба пьяные как стелька, в обществе Максанса...

— Если боты в открытом океане подчиняются каким-то сигналам, значит, их можно перехватить.

— Так вот почему мои проказники отличаются такой воздержностью! — воскликнул Ошон.

— Теоретически, — согласился Марчетти. — Но тогда мы должны приблизиться к ним.

— Фарио рассказал мне об их ночной жизни, — продолжал Филипп. — Без него я бы никогда не догадался. Мой дядя живет под ужасным гнетом, если судить по словам Макса; тот все это рассказал вашим внукам, а испанец подслушал. Я подозреваю, что Макс и Баламутка составили план свистнуть государственную ренту дядюшки, дающую пятьдесят тысяч франков ежегодного дохода, а затем, выщипнув это перо у голубка, уехать, уж не знаю куда, и обвенчаться. Как раз самое время разведать, что происходит в доме у дяди; но я не знаю, как это сделать.

— Приблизиться? — насторожилась Лилани.

— Надо подумать, — ответил старик.

Филипп и г-н Ошон расстались, увидев, что к ним кто-то приближается.

Полу подобное предложение явно не понравилось.

— Приблизиться — это насколько?

Никогда в своей жизни Жан-Жак Руже не страдал так, как после первого посещения своего племянника Филиппа. Испуганная Флора предчувствовала опасность, угрожавшую Максансу. Руже надоел ей, и, боясь, как бы старик не зажился на свете, она, видя, что он упорно сопротивляется ее преступным действиям, придумала очень простой план: уехать из этих мест и выйти замуж за Максанса в Париже, предварительно заставив Руже перевести на ее имя государственную ренту в пятьдесят тысяч франков ежегодного дохода. Холостяк, руководясь вовсе не интересами своих наследников или собственной скупостью, но своей страстью, отказывался перевести деньги на имя Флоры, возражая ей, что она и так его единственная наследница. Несчастный знал, до какой степени Флора любила Макса, и вполне представлял себе, что она его покинет, как только будет достаточно богата и тем самым получит возможность выйти замуж.

— Зависит от способа передачи, — объяснил Марчетти. — Это может быть низкочастотный сигнал или короткие волны. Такой сигнал можно отправить из любой точки света. А может быть, это передача высокой частоты и ведется с самолета, корабля или спутника. Возможно даже, что сигнал получает одна часть плавающего Роя, и затем они передают его друг другу по цепочке. В этом случае, чтобы перехватить приказ, мы должны будем находиться в нужное время в нужном месте.

— Звучит так, что проще будет разговорить Отеро, — заметила Лилани.

Флора попробовала воздействовать на Руже нежнейшими ласками и, получив отказ, решила прибегнуть к строгости: она перестала разговаривать со своим хозяином и предоставила его заботам Ведии, которая однажды утром заметила, что у старика совершенно красные глаза, так как он проплакал всю ночь. Целую неделю Руже завтракал один и бог знает как! Таким образом, Филипп, решив на следующий день после разговора с Ошоном вторично посетить своего дядю, нашел его очень изменившимся. Флора осталась возле старика, бросала на него любящие взгляды, нежно разговаривала с ним и так хорошо разыгрывала комедию, что Филипп догадался об опасном положении именно по ее заботливости, проявленной в его присутствии. Жиле не показывался, придерживаясь особой политики — избегать во что бы то ни стало каких-либо столкновений с Филиппом. Взглянув на Руже и Флору проницательным оком, подполковник счел необходимым нанести решительный удар.

— При прочих равных обычно выбирают самое простое решение, — заметил Пол. — Какой тип передачи вы бы выбрали сами?

— Прощайте, дорогой дядя, — сказал он, поднимаясь, как будто хотел уйти.

— О, не уходи! — воскликнул старик, на которого мнимая нежность Флоры действовала благотворно. — Отобедай с нами, Филипп.

Марчетти задумался.

— Хорошо, если вы согласитесь часок погулять со мной.

— Кодированный сигнал с небольшого расстояния, — ответил он наконец. — Высокочастотная передача.

— Он очень слаб, — сказала мадемуазель Бразье. — Только что он отказался выехать в коляске, — прибавила она, повернувшись к старику и глядя на него тем пристальным взглядом, каким укрощают сумасшедших.

— Тогда это и будем искать.

— Скорее всего, это будет очень короткий сигнал, — предупредил Марчетти. — Порядка нескольких миллисекунд. Возможно, сигнал повторяется через определенные промежутки времени, но очень быстро. Не зная, что искать, мы можем не отличить сигнал от фоновых шумов атмосферы. Статические разряды, другие радиопередачи, ионизация — все это будет нам мешать.

Филипп взял Флору за руку, принудил ее взглянуть на него и сам посмотрел на нее так же пристально, как она только что смотрела на свою жертву.

— Это как иголку в стогу сена искать, — сказал Пол в отчаянии от того, что каждая дорога оказывается тупиком.

— Скажите-ка, мадемуазель, — спросил он ее, — неужели дядя не вправе погулять вдвоем со мною?

— Нам незачем ловить сигнал, — заметила Гаме. — Есть кому сделать это за нас, — она махнула рукой в сторону образцов. — Все, что нам нужно сделать, — это записать весь эфир, заметить, в какой момент маленькие боты проснутся, а уже потом расшифровать запись.

— Ну конечно, сударь, вправе, — ответила Флора, которая не могла сказать ничего другого.

— Это должно сработать, — впечатленно закивал Марчетти. — Даже отлично сработать! Я направлю остров к Рою. Судя по тем данным, что у нас есть, мы достигнем его через тридцать шесть часов.

— Так идемте, дядя! Будьте любезны, мадемуазель, дайте ему трость и шляпу.

— Но обычно он не выходит без меня. Не правда ли, сударь?

ГЛАВА 25

— Да, Филипп, да, я никак не могу обойтись без нее...

Курт и Джо находились в плену уже несколько часов. Ни еды, ни воды, ни света, ни компании. Их не били, не допрашивали, им не угрожали, просто оставили в маленькой темной комнате, приковав к тяжелой трубе, вдоль которой они следовали по пути к бассейну, где проходили «испытания». Джо хрипло пробормотал из темноты:

— Он предпочел бы выехать в коляске, — добавила Флора.

— Неуютные у них тут апартаменты.

— Да, поедем в коляске, — сказал старик, желая примирить двух своих тиранов.

В горле у Курта пересохло. Он изо всех сил старался держать рот закрытым и дышать только через нос.

— Дядя, вы пойдете пешком и вдвоем со мною, или я больше к вам не приду, потому что в противном случае город Иссуден прав: вы живете под властью мадемуазель Флоры Бразье. То, что мой дядя вас любит, — ладно! — продолжал он, вперив в Флору свинцовый взгляд. — Что вы не любите моего дядю, это в порядке вещей. Но раз вы делаете старика несчастным — здесь стоп! Кто хочет получить наследство, должен его заработать. Дядя, вы идете?

— Разве час назад мы не вызывали обслугу в номер?

И тогда Филипп увидел мучительное колебание на лице этого бедного дурачка, переводившего взгляд с Флоры на племянника и с племянника на Флору.

— Ах, вот оно как! — сказал подполковник. — Ну что ж, прощайте, дядя. Целую ваши ручки, мадемуазель.

— Вызвать-то вызвали, — пробормотал Джо. — Только я думаю, не связана ли эта задержка с перестрелкой.

Уже в дверях он быстро обернулся и успел поймать Флору в тот момент, как она грозила старику.

— Может быть, все горничные заняты уборкой. Хотя, скорее всего, им нечего у нас спрашивать. Эта Заррина им все уже доложила.

— Дядя, — сказал он, — если вы захотите прогуляться со мной, то я подожду вас у ваших ворот; я зайду только на десять минут к господину Ошону... А если мы с вами так и не погуляем, то я отправлю прогуляться кой-куда изрядное количество людей.

— Я только одного не понимаю, — прохрипел Джо. — Почему они напали на нее в порту, если она на их стороне?

И Филипп пересек площадь Сен-Жан, направляясь к Ошонам.

Остин задумался.

Нетрудно представить себе сцену в семье Ошона, вызванную разоблачениями Филиппа. В девять часов утра явился старик Эрон со своими бумагами и увидел в зале уже топившийся камин, который старец велел разжечь вопреки своему обыкновению. Г-жа Ошон, уже одетая в этот ранний час, сидела в своем кресле у камина. Два внука, предупрежденные Адольфиной о буре, собиравшейся со вчерашнего дня над их головами, были подвергнуты домашнему аресту. За обоими послали Гриту, и они были потрясены своего рода торжественными приготовлениями деда и бабки, чьи холодность и гнев грозовою тучей висели над ними уже целые сутки.

— На то есть масса причин. Может быть, она под глубоким прикрытием и бандиты об этом не знали. Может быть, это был отвлекающий маневр, чтобы мы ей поверили. Лучшие аферы всегда требуют, чтобы жертва сама помогла преступнику. Мы увидели то, что они хотели нам показать: друга, нуждающегося в помощи. Из-за исчезновения Кимо и остальных мы были готовы к такого рода неприятностям. А когда мы ее спасли, то даже не потрудились проверить, та ли она, за кого себя выдает.

— Не вставайте им навстречу, — сказал старик Эрону, — перед вами два негодяя, не заслуживающие прощения.

— Кроме того, у нее был паспорт на имя Лилани и ее электронная почта. И она знала, что Лилани звонила в НУПИ, когда искала своего брата.

— О, дедушка! — воскликнул Франсуа.

— Предполагаю, что они забрали документы у настоящей Лилани, — вздохнул Курт.

— Ее они, должно быть, схватили, едва она прилетела на Мале.

— Молчите! — торжественно продолжал старик. — Я знаю все о вашей ночной жизни и ваших связях с Максансом Жиле; но вы не пойдете больше в час ночи к Коньете, чтобы встретиться с ним, потому что оба отправитесь отсюда лишь туда, куда тому и другому будет назначено. А, вы разорили Фарио?! А, вы уже несколько раз едва избежали уголовного суда?! Молчать! — сказал он, когда Барух раскрыл было рот. — Вы оба задолжали Максансу, который шесть лет давал вам деньги на ваши кутежи. Выслушайте отчет по моей опеке над вами, а потом мы поговорим. Ознакомившись с этими данными, вы увидите, можете ли вы глумиться надо мною, глумиться над нашей семьей и ее правилами, выдавая тайны моего дома, сообщая какому-то Максансу Жиле то, что здесь говорится и делается. За тысячу экю вы стали шпионами, а за десять тысяч вы, вероятно, стали бы убийцами? Да разве вы уже почти не убили госпожу Бридо? Ведь Максанс Жиле отлично знал, что ножом его ударил Фарио, а свалил это злодеяние на моего гостя Жозефа Бридо. Если этот висельник совершил такое преступление, то потому только, что узнал от вас о намерении госпожи Бридо остаться в Иссудене. Вы, мои внуки, — шпионы такого человека! Вы мародеры! Разве вы не знаете, что ваш достойный главарь в начале своего поприща, в тысяча восемьсот шестом году, уже убил несчастное молодое существо? Я не желаю иметь в своей семье ни убийц, ни воров — вы уложите свои вещи и отправитесь прочь из города, чтобы вас вздернули на виселицу где-нибудь в другом месте!

Джо был, безусловно, прав. И это значило, что они непременно должны были выбраться отсюда.

Молодые люди, бледные и недвижимые, похожи были на гипсовые статуи.

— Мы обязаны найти способ освободиться, — объявил Курт. — Я уже прощупал эту трубу, но так и не нашел в ней слабого места.

— Приступайте, господин Эрон! — сказал скряга нотариусу.

— И не ищи. Я пытался вырвать ее, но она вмурована в камень, с ней ничего не поделать.

Тот прочел отчет по опеке, из которого следовало, что наличный капитал обоих детей Борниша должен был выражаться в семидесяти тысячах франков — сумма, составлявшая приданое их матери. Но г-н Ошон не раз устраивал для своей дочери займы на значительные суммы и, располагая обязательствами заимодавцев, оказался владельцем части состояния своих внуков Борнишей. Доля, причитавшаяся Баруху, равнялась двадцати тысячам франков.

Не успел Джо договорить, как дверь в камеру открылась. Вспыхнула лампа под потолком, на секунду ослепив их. В комнату вошли Джинн и бородатый старик — Сабах, который, казалось, всегда был с ним. Их сопровождало несколько вооруженных охранников.

— Теперь ты богач, — сказал старик, — бери свои деньги и живи как знаешь! Мое имущество и имущество госпожи Ошон, которая в данное время разделяет все мои мысли, я волен передать кому хочу — нашей дорогой Адольфине; да, мы выдадим ее замуж хоть за сына пэра Франции, если пожелаем, так как она получит все наше состояние.

— Прекрасное состояние! — сказал г-н Эрон.

— Что-то горничные без фартуков и полотенец, — пробормотал Джо.

— Максанс Жиле вознаградит вас за убытки, — прибавила г-жа Ошон.

— Молчать! — рявкнул Сабах.

Джинн поднял руку, призывая к тишине.

— Интересный выдался денек, — сказал он. — Для вас даже более интересный, чем для меня.

— Вот и берегите каждый грош ради таких! — воскликнул г-н Ошон.

Он хорошо говорил по-английски, хотя и с характерным акцентом. Он явно получил хорошее образование — вероятнее всего, в Великобритании.

— Простите! — дрожащим голосом сказал Барух.

— Все станет гораздо интереснее, когда мы не вернемся вовремя, — ответил Курт. — За тобой многие следят, Джинн. Если ты избавишься от нас, то привлечешь к себе еще больше внимания.

— А вы, значит, уже покорились своей судьбе?

— Если только ты пришел не затем, чтобы отпустить нас.

— Плястите, я больсе не буду! — передразнил старик, подделываясь под детский лепет. — Да если я вас прощу, вы пойдете и сообщите Максансу о том, что с вами случилось, чтобы он был начеку... Нет, нет, мои сударики. У меня есть способ следить за вашими поступками. Как будете поступать вы, так поступлю и я. Я буду судить о вашем поведении не по одному дню или месяцу, я понаблюдаю за вами несколько лет! Я еще не впал в дряхлость. Я надеюсь прожить еще достаточно, чтобы увидеть, по какой вы пошли дорожке. И прежде всего вы оба уедете отсюда. Вы, господин капиталист, отправитесь в Париж изучать банковское дело у господина Монжено. Горе вам, если вы не пойдете правыми путями: за вами будут присматривать. Ваши деньги внесены к «Монжено и Сыну»; вот чек на эту сумму. Итак, освободите меня, подписав отчет по опеке, которая этим и завершается, — сказал он, взяв отчет у Эрона и подавая его Баруху. — Что до вас, Франсуа Ошон, то вам не только не причитается ничего, а вы еще должны мне, — сказал старик, глядя на другого внука. — Господин Эрон, прочтите ему его отчет, он ясен, слишком ясен.

— Что, не боишься смерти?

Во время чтения царило глубокое молчание.

— Не скажу, что мы спешим на тот свет, но что толку себя обманывать? Это, кстати, и тебя касается.

Самоуверенность Курта озадачила Халифа. Остин не знал, как использовать это себе на пользу, но сейчас ему приходилось цепляться за каждый, пусть даже мизерный, шанс.

— Вы отправитесь в Пуатье изучать юридические науки и будете получать от меня шестьсот франков в год, — сказал дедушка, когда нотариус кончил. — Я готовил для вас прекрасное существование; теперь вам нужно стать адвокатом, чтобы зарабатывать себе на жизнь. Да, проказники, вы поддевали меня шесть лет, знайте же, что мне было достаточно одного часа, чтобы поддеть вас: у меня семимильные сапоги.

— Я себя не обманываю, — ответил Джинн.

— Правда? — парировал Курт. — Ты строишь у себя в подвале игрушки и взрываешь их. Но ты настолько заигрался, что даже не видишь, как мало времени у тебя осталось. НУПИ сидит у тебя на хвосте. Это значит, что скоро за тобой будут охотиться ЦРУ, Интерпол, Моссад и все на свете. Особенно если мы не вернемся в целости и сохранности. Убей нас, и тебе будет некуда бежать.