Джонатан Келлерман



Патология

Посвящается Фэй
Выражаю особую благодарность: Джону Эйхаузу, Рику Элби, детективу Мигелю Поррасу, Терри Поррас и Сьюзан Уилкокс.


ГЛАВА 1

Май принес в Голливуд лазурные небеса и калифорнийскую жизнерадостность. Петра Коннор работала ночью, отсыпалась днем. У нее были свои причины для ликования: раскрыты два убийства.

Первое произошло на свадьбе. Торжество устроили в главном бальном зале отеля «Рузвельт». Невеста —  американка японского происхождения, жених — кореец. Оба — студенты юридического факультета, познакомились в университете. Ее отец — хирург, родился в Глендейле, отец жениха — почти не говорящий по-английски иммигрант, занимался продажей электробытовой техники. Петру все еще удивляли смешанные браки.

В погибшем опознали одного из кузенов невесты — тридцатидвухлетнего дипломированного бухгалтера Болдуина Йо-шимуру. Обнаружили труп в незапертой кабинке мужского туалета. Свернутая шея невольно вызывала ассоциации с событиями фильма «Экзорцист». Эксперт считал, что убийца должен обладать огромной физической силой,, таким было и мнение медиков.

Петра снова работала без напарника. Ей пришлось поговорить со всеми друзьями и родственниками молодых. В конце концов она выяснила, что Болдуин Йошимура был большим волокитой, не обходившим вниманием и замужних, и незамужних женщин. Продолжая сбор информации, Петра уловила нервные взгляды со стороны родственников невесты. Троюродный брат погибшего по имени Уэнди Сакура случайно проговорился: оказывается, покойный Болдуин имел интрижку и с женой своего брата Дарвина. Потаскушкой.

Дарвин, паршивая овца в их высокообразованном клане, работал тренером по спортивной борьбе в Вудленд-Хиллз.

Петра с трудом заставила себя пробудиться от дневного сна. Заехав в спортивную школу, зашла на занятие по дзюдо для продвинутых учеников. Дарвин был невысоким плотным человеком, с бритой головой, приятными манерами. Когда тренировка закончилась, он подошел к Петре, вытянул руки вперед, словно предлагая надеть наручники, и сказал: «Это сделал я. Арестуйте меня».

В участке он отказался от адвоката. Ему не терпелось все рассказать. Поведение брата и жены с некоторых пор казалось ему подозрительным, поэтому в день свадьбы, заметив, что они скрылись в пустой банкетной комнате, тихо последовал за ними. Встал за перегородкой и убедился, что брат охотно принимает страстные ласки изменницы. Дарвин позволил ей довести дело до конца, затем дождался, когда Болдуин пойдет в туалет, и там не таясь убил его.

— А как насчет вашей жены? — спросила Петра.

— А что такое?

— Вы ей ничего не сделали?

— Она женщина, — сказал Дарвин Йошимура. — Слабый пол. Болдуин — другое дело.



История раскрытия второго убийства началась с изучения кровавых пятен в Лос-Фелис, а закончилась в национальном лесном заказнике Анджелес Крест. Жертва преступления — бакалейщик по имени Бедрос Кашиджан. Кровь обнаружили позади магазина на Эджмонт, на автомобильной стоянке. Кашиджан и его пятилетний «кадиллак» исчезли.

Два дня спустя лесничие заказника Анджелес Крест наткнулись на «кадиллак», стоявший на лесной дороге, на месте водителя — труп Кашиджана. На щеке и рубашке — засохшие пятна крови, вытекшей из левого уха, видимых ран на теле не обнаружено. Обследование позволило установить — смерть наступила примерно два дня назад. Похоже, вместо того чтобы после работы отправиться домой, бакалейщик зачем-то проехал тридцать миль в восточном направлении. А может, его туда кто-то отвез?

Петра выяснила, что бакалейщик был вполне добропорядочен: женат, трое детей, имел хороший дом, а больших долгов за ним не водилось. В следственных материалах, собранных за неделю, удалось найти зацепку — за два дня до исчезновения Кашиджан участвовал в потасовке.

Драка произошла в баре на Альварадо. Публика там в основном латиноамериканская, но Кашиджан положил глаз на одну из сальвадорских официанток и частенько туда захаживал, пил пиво и крепкие напитки, после чего заваливался в ее комнату над салуном. В баре разгорелся скандал: подрались двое пьяных посетителей. Кашиджан оказался рядом и случайно получил удар по голове. Бармен клялся, что удар кулаком был единственным. Кашиджан покинул бар на своих ногах.

Вдова Кашиджана в одночасье получила два удара — потерю мужа и факт его супружеской неверности. Она сказала, что супруг жаловался на головную боль, причину боли объяснял тем, что нечаянно ударился о стеллаж с хлебом. Две таблетки аспирина вроде бы принесли ему облегчение.

Петра позвонила коронеру, весельчаку по натуре, Розенбергу. Она хотела уточнить, можно ли единственным ударом кулака раскроить череп так, чтоб жертва через два дня отдала богу душу. Розенберг ответил, что сомневается в этом.

Но вот в страховых документах Бедроса Кашиджана нашлось кое-что интересное: пять лет назад на пятой северной автостраде бакалейщик попал в автомобильную аварию, в которой пострадало девять автомобилей. Именно в этом происшествии он получил серьезную черепную травму и внутреннее кровоизлияние в мозг. В больницу его доставили в бессознательном состоянии, положили на операционный стол и произвели трепанацию черепа, удалили раздробленный сегмент костной ткани размером с пятидесятицентовую монету, чтобы через отверстие убрать гематому. Затем костный сегмент — «окошко», как тут же назвал его Розенберг, сшили кетгутами и закрепили винтами, после чего поместили на прежнее место, чтоб края распила срослись.

Услышав об этом, Розенберг изменил свое мнение.

— «Окошко» было более уязвимо, чем остальная часть черепа, — сказал он Петре. — К несчастью для вашего парня, оно и пострадало в потасовке. Любая черепная кость перенесла бы удар без страшных последствий, но «окошко»… Скрепы, держащие осколки сегмента, лопнули и кости вонзились в ткань мозга. Началось медленное кровотечение, и, наконец, — бум-с.

— Бум-с, — повторила Петра. — Ну вот вы опять сбиваете меня с толку своим жаргоном!

Коронер засмеялся. Петра тоже невольно улыбнулась. Никому из них не хотелось думать, что Бедросу Кашиджану так жутко не повезло.

— Единственный удар, — сказала она.

— Бум, — повторил Розенберг.

— Скажите, доктор Розенберг, а не могло ли это травматическое состояние послужить причиной того, что он ехал, не сознавая куда, в лес?

— Дайте подумать. Осколки костей, врезавшиеся в серое вещество коры головного мозга, медленное кровотечение… да, он мог быть дезориентирован.

— Однако это не объясняет, почему он выбрал именно Анджелес Крест.

Петра спросила у капитана Шулкопфа, следует ли ей возбуждать дело против парня, нанесшего роковой удар.

— Кто он такой?

— Пока не знаю.

— Это же обыкновенная драка в баре.

Шулкопф взглянул на нее так, как будто говорил с недоразвитой.

— Напиши в протоколе «смерть в результате несчастного случая».

Поскольку желания спорить не было, она уступила и пошла оповестить вдову Кашиджана о прекращении расследования. Вдова считала, что муж поехал в Анджел ее Крест, потому что именно там в юности они любили гулять.

— По крайней мере, он оставил мне хорошую страховку, — сказала женщина. — Главное, что наши дети останутся в частной школе.

Когда оба дела были закрыты, подступило одиночество. Она явно сделала ошибку, вступив в интимные отношения с напарником. Теперь Петре приходилось работать и жить одной.

Объектом ее привязанности стал странный, неразговорчивый детектив Эрик Шталь. За его плечами была армия, в которой он служил в качестве офицера по особым поручениям. Их роман развивался медленно. Когда Петра впервые увидела его черный костюм, бледную кожу и пустые темные глаза, она подумала: предприниматель. Он ей не понравился, оказалось, что взаимно. Впоследствии все переменилось.

Они стали напарниками, расследуя дело под названием «Ледяное сердце». Работу координировали с Майло Стеджисом. Предстояло покончить с подонком-психопатом, расправлявшимся с людьми творческих профессий. Довести дело до раскрытия оказалось не просто: Эрик едва не погиб от ножевых ран. Просиживая часами у дверей больничной палаты, Петра познакомилась с родителями Эрика и узнала, почему их сын так молчалив и держится отчужденно.

Когда-то у него была семья — жена и двое детей — но он всего лишился. Хизер, Дэнни и Дон. Их отняли у него жестоко, убили. Эрик восстановился в армии и целый год жил на антидепрессантах, затем пошел служить в полицию Лос-Анджелеса. Связи помогли ему получить должность детектива голливудском участке, и Шулкопф определил его в напарники Петры.

Если Шулкопф и знал о прошлом Эрика, то держал информацию при себе. Петра, ни о чем не подозревая, начала налаживать с напарником приятельские отношения и наткнулась на холодную стену. Вскоре она оставила свои попытки. Они отдалились друг от друга и до минимума сократили общение.

Затем наступила та ужасная ночь. Даже сейчас Петра все еще подозревала, что Эрик думал о суициде, отчаянно бросаясь на преступника, вооруженного ножом. Эту тему она никогда не поднимала. Не видела смысла.

Она была не единственной женщиной в его жизни. Еще работая над расследованием «Ледяного сердца», он встретил экзотическую танцовщицу, глупенькую блондинку с точеной фигурой. Девушку звали Кайра Монтего, хотя она была известна также как Кэт Магари. Она сидела возле палаты в обтягивающей одежке, сморкалась в платочек, разглядывала ногти. Было заметно, что она не в состоянии читать глянцевый журнал — то ли из-за беспокойства, то ли, как подозревала Петра, из-за врожденного нарушения внимания. Петра пересидела девицу, и когда Эрик проснулся, именно ее рука сжала его ладонь, именно она заглянула, в его страдающие карие глаза.

Эрик лечился несколько месяцев, Кайра регулярно навещала его в арендованном бунгало в Студия-Сити, принося суп из ресторана, пластиковые столовые приборы. А также свою силиконовую грудь, накладные ресницы и бог знает что еще.

Петра сама готовила для Эрика. Она выросла в семье вдовца из Аризоны, где кроме нее было пятеро братьев, и научилась отменно стряпать. Во время недолгого замужества она создавала настоящие деликатесы. После развода полуночница Петра редко включала духовку. Но, желая выздоровления Эрику, снова ощутила острую необходимость в ней.

Глупая блондинка в конце концов исчезла за горизонтом, и Петра немедленно заняла ее место. Они с Эриком, преодолев первоначальную неловкость, постепенно сдружились, а потом и сблизились. Любви он отдался с пылкостью, как освобожденный из неволи зверь. Утолив острый сексуальный голод, Петра обнаружила, что лучшего любовника у нее еще не было: он был то нежен, то страстен, при этом всегда знал, чего она ждет от него в тот или иной момент.

Потом они перестали быть напарниками на службе, но остались любовниками. Жили врозь: Эрик — в одноэтажном коттедже, Петра — в своей квартире на Детройт-стрит, возле музея Роу. Затем грянуло 11 сентября, и сотрудники Эрика, зная о его службе в войсках специального назначения, нашли ему новое применение. Его перевели из убойного отдела во вновь созданный отряд национальной безопасности и откомандировали за океан для антитеррористической подготовки. Целый месяц он учился в Израиле распознавать смертников и делал многое другое, о чем не мог ей рассказать.

Когда была возможность, звонил, иногда посылал письма по e-mail, а ее электронных посланий получать не мог. Последняя весточка от него пришла неделю назад. Иерусалим — прекрасный город, израильтяне — люди жесткие, бестактные, но компетентные. Он планировал вернуться через две недели.

Два дня назад пришла открытка с изображением башни Давида. На ней аккуратным почерком Эрика выведены слова.



П.

Думаю о тебе, все в порядке.

Э.



Работа в одиночку ей нравилась, но она знала, что не за горами день, когда ей навяжут нового напарника.

Закрыв дела Йошимуры и Кашиджана, она взяла два отгула, чтобы немного отдохнуть.

Но вместо отдыха получила кровавую баню и Айзека Гомеса.

ГЛАВА 2

Случилось это в тот день, когда она решила опять заняться живописью. Заставила себя встать в десять утра, чтобы при свете дня написать копию картины Джорджии О\'Киф.

Она всегда любила эту художницу. Петра выбрала не цветы и не черепа, а серый, вытянутый вверх Нью-Йорк — раннюю работу О\'Киф.

Повторить гениальную картину Петра не надеялась, но одно лишь стремление приблизиться к оригиналу пойдет ей на пользу. Кисть она не держала в руке несколько месяцев, и первые мазки дались с трудом. Однако к двум часам дня она вошла во вкус и подумала, что получается неплохо. В шесть часов села на диван, чтобы взглянуть на результат, да так и уснула в гостиной.

Ночью в пятнадцать минут второго ее разбудил телефонный звонок.

— Несколько жертв. Клуб «Парадизо», бульвар Сансет, рядом с Западной авеню. Вызываем всех детективов, — сказал диспетчер. — Возможно, уже показывают по телевизору.

Идя в душ, Петра нажала кнопку пульта. Сообщение о происшествии прозвучало на первом же канале, который она включила.

Возле клуба «Парадизо» застрелены несколько подростков. Там шел концерт хип-хоп групп. Трагедия произошла на территории парковки. Из окна неизвестного автомобиля высунулся ствол.

Четыре трупа.

Когда Петра приехала, территория была оцеплена, а тела жертв коронер уже прикрыл кусками полотна. Под сине-черным голливудским небом возвышались рядком четыре холмика. Из-под задравшегося угла полотна, скрывающего одну из жертв, виднелась кроссовка. Розовая кроссовка небольшого размера.

Мощные лампы заливали светом парковку. На первый взгляд, здесь было больше сотни подростков, кое-кто слишком юн, чтобы в столь поздний час ходить по улицам без сопровождения взрослых. Детей разбили на группы и каждую отвели в сторону под надзором полицейских. Пять групп, все — потенциальные свидетели. «Парадизо» — кинотеатр, который отдали сначала евангелистской церкви, а потом переделали в концертный зал, — мог вместить свыше тысячи зрителей. Из такой аудитории набралось не слишком много детей.

Петра поискала глазами других детективов и увидела Эб-рамса, Монтойю, Дилбека и Хааса. Вместе с ней их будет пятеро на пять групп.

Мак Дилбек имел за плечами тридцать лет службы. Ему и полагается быть старшим.

Петра направилась к Дилбеку. Он помахал ей рукой еще издали, когда до него оставалось десять ярдов.

Маку исполнился шестьдесят один год. Рост пять футов восемь дюймов. Серебристые набриолиненные волосы и такой же блестящий серый костюм из синтетики. Узкие округлые лацканы выглядели несколько старомодно, однако Петра знала, что он купил костюм новым. Мак пользовался лосьоном «Аква Велва», носил кольцо с искусственным рубином — память об окончании средней школы — и жетон полиции Лос-Анджелеса. Жил он в Сими-Вэлли, на работу добирался на старом «кадиллаке». По выходным предпочитал конные прогулки, либо катался на «харлее». Сорок лет женат, на бицепсе татуировка «Semper Fi»
^[1]. Петра считала его умнее большинства врачей и юристов, с которыми была знакома.

— Извините, что прервал ваш отдых, — сказал он. Глаза усталые, но выправка, как всегда, безупречна.

— Похоже, нам понадобится весь наш штат. Мак помрачнел.

— Настоящая бойня. Четверо детей.

Он повел ее по широкой подъездной аллее подальше от тел — к Западной авеню. В этот ранний утренний час транспорта здесь почти не было.

— Концерт закончился в половине двенадцатого, но ребятишки крутились на территории стоянки — курили, пили.

Типичное поведение. Автомобили отъезжали, но один из них задним ходом двинулся к толпе. Ехал медленно, никто не заметил. Затем из окна показалась рука и ствол, раздались выстрелы. Охранник был слишком далеко и ничего не видел, зато слышал с дюжину выстрелов. Четыре попадания, все смертельны. Похоже, девятимиллиметровый калибр. Петра взглянула на ближайшую группу ребят.

— На трудных подростков не похожи. Что это был за концерт?

— Обычный хип-хоп, латиноамериканские танцы, никакого гангстерства.

Несмотря на трагизм ситуации, Петра не сдержала улыбки.

— Никакого гангстерства? Дилбек пожал плечами.

— Большие дети. Как нам стало известно, аудитория вела себя прилично. Несколько человек перебрали спиртного, но ничего серьезного.

— Кто перебрал?

— Три мальчика.из Долины
^[2]. Белые. Безобидные. Родители их забрали. Дело не в этом, Петра, а в чем оно… разве кто знает? В том числе и наши потенциальные свидетели.

— Ничего? — спросила Петра.

Дилбек приставил к глазам ладонь козырьком, другой ладонью прикрыл рот.

— Этим ребятам не повезло: они здесь шатались, когда появились патрульные машины. Все, что нам удалось от этих ребят узнать, это описание автомобиля убийцы. Маленький, черный, возможно, темно-синий или темно-серый. Скорее всего, «хонда» или «тойота» с хромированными деталями. Никто не запомнил номер, хотя бы одну цифру. Когда началась стрельба, все либо попадали на землю, либо пригнулись, либо побежали.

— Но разбежались не все.

— Полиция прибыла в течение двух минут, — пояснил Дилбек. — Никому не дали уйти.

— Кто ее вызвал?

— По меньшей мере восемь человек. Официальный информатор — клубный вышибала.

Он нахмурился.

— Жертвы — два мальчика и две девушки.

— Какого возраста?

— Документы мы нашли у троих: двоим по пятнадцать лет, одной семнадцать. У четвертой, девушки, документов при себе нет.

— Совсем ничего? Дилбек кивнул.

— Бедные родители, должно быть, и сейчас нервничают, а уж что с ними будет, когда они услышат ужасную новость? Плохо дело. Должно быть, пора мне собирать вещички.

Он говорил о своей отставке столько лет, сколько Петра была с ним знакома.

— Я уйду раньше вас, — заявила она.

— Возможно, — согласился Дилбек.

— Я хочу посмотреть на тела, прежде чем их увезут.

— Смотрите сколько угодно, а потом идите вон к той группе. Петра разузнала о жертвах все что могла.

Пол Аллан Монталво две недели назад отметил свое шестнадцатилетие. Пухлые щеки, круглое лицо, черные спортивные брюки. Гладкая смуглая кожа, пулевое отверстие под правым глазом. Еще два ранения в ноги.

Ванда Летиция Дуарте, семнадцать лет. Красотка, бледная, длинные черные волосы, кольца на восьми пальцах, пять пирсингов в ушах. Три смертельных ранения в грудь, с левой стороны.

Кеннерли Скотт Далкин, пятнадцать лет, выглядит на двенадцать. Светлая веснушчатая кожа, бритая голова цвета извести. Черная кожаная куртка, на кожаном ремешке подвеска в форме черепа. Пуля угодила в шею. Доктор Мартене сказал, что парень, судя по всему, хотел стать «крутым». В кошельке нашли карточку, удостоверяющую, что он — член почетного общества школы Бирмингема.

Неопознанная девушка, похоже, латиноамериканка. Невысокая, грудастая, с кудрями до плеч. Кончики прядей выкрашены в рыжий цвет. Обтягивающий белый топ, тесные черные джинсы из магазина «Кей Март». Розовые кроссовки — те, на которые Петра обратила внимание. Размер не больше пятого.

У нее тоже пулевое ранение в голову — отверстие чернеет возле правого уха. Еще четыре пули прошили грудь и живот. Карманы джинсов вывернуты. Петра осмотрела дешевую сумку из искусственной кожи. Жевательная резинка, салфетки, двадцать долларов, две пачки презервативов.

Безопасный секс. Петра присела возле тела девушки. Затем поднялась и пошла опрашивать подростков.

Восемнадцать человек уверяли, что ничего не знают.

Она обратилась сразу ко всем, действовала осторожно, пытаясь установить дружеский контакт. Она подчеркнула важность их показаний для следствия: необходимо предотвратить саму возможность повторения таких трагедий. На нее смотрели восемнадцать пар пустых глаз. Петра усилила напор — несколько человек кивнули в знак согласия. Возможно, виной тому был и шок, но Петра почувствовала, что она им уже надоела.

— Ты ничего не можешь мне сказать? — спросила она худого рыжеволосого подростка.

Он поджал губы и покачал головой.

Она выстроила всех в шеренгу, записала имена, адреса и номера телефонов. Держала себя невозмутимо.

Обратила внимание на двух нервничавших девушек. Одна хрустела костяшками пальцев, а другая топталась, переминаясь с ноги на ногу не переставая. Всем, кроме этих двоих, разрешила уйти.

Бонни Рамирес и Сандра Леон. Обеим по шестнадцать. Одеты одинаково — тесные топы, джинсы с заниженной талией, туфли на высоких каблуках. Друг друга не знают. Топ у Бонни черный, из дешевой ткани. Лицо покрыто густым слоем тонального крема, чтобы скрыть угревую сыпь. Волосы каштановые, вьющиеся, уложены в замысловатую прическу. Небось, не один час сооружала, чтобы добиться впечатления естественного беспорядка. Она по-прежнему терзала свои пальцы. Петра повторила, что лучше честно и откровенно все рассказать.

— Я не вру, — сказала Бонни.

Произношение распевное, характерное для восточной части Лос-Анджелеса, последний слог в слове имеет характерную интонационную окраску.

— А что насчет автомобиля, Бонни?

— Я вам сказала. Не видела я никакой машины.

— Точно?

— Точно. Я должна идти. Мне очень надо идти. И снова трещит костяшками пальцев.

— Куда так торопишься, Бонни?

— Джордж сидит с ребенком только до часа ночи, а сейчас намного позднее.

— У тебя что же, есть ребенок?

— Два года, — сказала Бонни Рамирес.

В ее голосе прозвучали гордость и самодовольство.

— Мальчик или девочка?

— Мальчик.

— Как зовут?

— Роки.

— Фотография есть?

Бонни потянулась за расшитой блестками сумкой и остановилась.

— Зачем вам? Джордж сказал, что если я не явлюсь домой вовремя, он уйдет, а Роки иногда просыпается ночью. Я не хочу, чтобы он испугался.

— Кто такой Джордж?

— Отец ребенка, — сказала девушка. — Роки тоже Джордж. Джордж-младший. Я называю его Роки, чтобы отличить от Джорджа, потому что мне не нравится, как ведет себя Джордж.

— А как ведет себя Джордж?

— Он мне не помогает.

У Сандры Леон блузка из шелка цвета шампанского обнажала плечо, покрывшееся мурашками. Сандра перестала топтаться на месте, крепко обхватила себя руками, на узкой грудной клетке сошлись не стесненные лифчиком мягкие груди. Смуглая кожа контрастировала с пышной копной платиновых волос. Темно-красная губная помада, искусственная родинка над губой. Девушка была обвешана дешевой бижутерией, имитирующей золотые украшения. Туфли с прозрачными каблуками — имитация хрусталя. Пародия на сексуальность. Шестнадцатилетняя девица строила из себя тридцатилетнюю женщину.

Прежде чем Петра задала вопрос, Сандра сказала:

— Я ничего не знаю.

Петра взглянула в сторону жертвы в розовых кроссовках.

— Интересно, где она купила эти кроссовки, — сказала она.

Сандра Леон смотрела куда угодно, только не на Петру.

— Откуда мне знать? Девица закусила губу.

— Ты нормально себя чувствуешь? — спросила Петра. Девушка с усилием перевела взгляд на Петру. Ее глаза

ничего не выражали.

— А в чем дело? Петра не ответила.

— Могу я уйти?

— Ты уверена, что тебе нечего мне сказать?

Она прищурилась. В глазах промелькнула враждебность.

— Я даже не должна говорить с вами.

— Кто это тебе сказал?

— Закон.

— Тебе уже приходилось сталкиваться с законом? — спросила Петра.

— Нет.

— Но ты в нем разбираешься.

— У меня брат в тюрьме.

— Где?

— В Ломпоке.

— За что?

— За кражу автомобиля.

— Значит, твой брат разбирается в законе? — сказала Петра. — Вот и посмотри, где он сейчас.

Сандра пожала плечами., От резкого движения платиновые волосы съехали набок. / Парик.

Петра пригляделась повнимательнее. Заметила, что и глаза у нее странные. Пустые, окруженные заметной желтизной.

— Ты нормально себя чувствуешь?

— Когда отпустите, буду чувствовать себя хорошо. Сандра Леон поправила парик. Подсунула под него палец

и улыбнулась.

— Лейкемия, — сказала она. — Я проходила курс химиотерапии. Раньше у меня были хорошие волосы. Говорят, они отрастут, но, должно быть, врут.

Ее глаза наполнились слезами.

— Могу я теперь уйти?

— Да, конечно. Девушка ушла.

ГЛАВА 3

Всю неделю детективы вели следственные действия по делу «Парадизо»: опросили родственников погибших подростков, встретились еще раз с потенциальными свидетелями. Никто из жертв не был связан с преступным миром. Родители утверждали, что дети были послушными. Не нашлось и родственников с криминальным прошлым. Уцепиться детективам было не за что.

Девушка в розовых кроссовках оставалась неопознанной. Петра считала это своей личной профессиональной неудачей. Она сама вызвалась выяснить личность погибшей, сделала все возможное и в результате ничего не узнала. Единственный интересный факт сообщил коронер
^[3]: несколько месяцев назад девушке сделали аборт.

Петра попросила у Дилбека разрешения обратиться к средствам массовой информации, и он дал добро. Три телевизионных канала в вечерних новостях демонстрировали эскизный портрет погибшей. Поступило несколько звонков. Ничего существенного.

Она занялась кроссовками в надежде, что здесь найдется зацепка. Не тут-то было: магазин «Кей Март», кроссовки изготовлены в Макао. Такую обувь отправляли в Штаты в огромных количествах. Петра увидела их даже на распродажах.

Снова попыталась встретиться с Сандрой Леон, потому что ее слишком нервозное поведение казалось необъяснимым. Впрочем, возможно, оно связано с ее болезнью. Петра решила обращаться с несчастной девчонкой максимально деликатно: бог знает, через что она прошла со своей лейкемией. Звонила ей по телефону, но трубку никто не снимал.

После убийства миновало десять дней, но у детективов не было ни одной зацепки. На следующем совещании Мак Дилбек сказал, что этим делом отныне будут заниматься лишь трое детективов. Дилбек по-прежнему будет за старшего, а Люк Монтойя и Петра будут на подхвате. После совещания Петра спросила его:

— Что это значит?

Мак, не поднимая глаз, собирал бумаги.

— Что вы имеете в виду?

— На подхвате.

— Я открыт для идей.

Оноре де Бальзак

— Неопознанная девушка, — сказала Петра. — Может, дело в ней. Об ее исчезновении никто не заявил.

Второй силуэт женщины

— Странно, правда? — подхватил Мак.

Леону Гозлану[1] в знак доброго литературного содружества.
— Может, кто-то хотел, чтобы ее не стало. Мак пригладил блестящие волосы.

— Вы хотите что-то узнать о ней?

В Париже балы и рауты обычно заключают в себе два рода званого вечера. Первый — официальный, на нем присутствуют приглашенные, общество изысканное, скучающее. Тут каждый рисуется перед соседом. Большинство молодых женщин приезжает ради кого-нибудь одного. После того как каждая из них убедится в том, что в глазах избранника она прекраснее всех и что мнение это разделяется еще некоторыми гостями; после того как собравшиеся перекинутся пустыми фразами вроде таких: «Когда вы собираетесь в Крампаду[2]?» — «Как прелестно пела госпожа де Портандюэр[3]!» — «Кто эта маленькая женщина, вся в бриллиантах?» — или бросят несколько язвительных замечаний, одним доставляющих мимолетное удовольствие, а других глубоко ранящих, — группы приглашенных постепенно редеют, посторонние разъезжаются, свечи догорают в розетках. Тогда хозяйка дома удерживает несколько артистов, весельчаков, друзей, говоря: «Оставайтесь. Мы поужинаем в тесном кругу». Все собираются в маленькой гостиной. Начинается второй и уже настоящий званый вечер, где, как в прежние времена, каждый внимателен друг к другу. Беседа становится общей, тут поневоле делаешься остроумным и принимаешь участие в общем оживлении; все выступает ярче, чванливость, которая в обществе иной раз омрачает и самые прекрасные лица, сменяется искренним смехом. Словом, веселье начинается только после того, как кончится раут. Раут, этот надменный парад роскоши, этот церемониальный марш самомнения, является одною из тех английских выдумок, которые стремятся обратить в машину и другие нации. Англия хочет, чтобы весь мир скучал, как она, и не меньше, чем она. Таким образом, в некоторых домах Франции этот второй вечер выливается в радостный протест былого духа нашей жизнерадостной страны. Но, к сожалению, мало кто протестует, и причина этому проста: званые ужины стали теперь редки потому, что ни при каком режиме не бывало так мало людей обеспеченных, утвердившихся и достигших прочного положения, как в царствование Луи-Филиппа, когда революция возродилась легально. Все стремятся к какой-нибудь цели или торопятся разбогатеть. Время, говорят, теперь стало дороже денег, и никто не имеет возможности с чудесной расточительностью тратить его, возвращаясь домой под утро и вставая за полдень. Поэтому поздние ужины бывают лишь у женщин богатых, которым под силу иметь открытый дом. С июля 1830 года такие женщины в Париже наперечет. Несмотря на молчаливую оппозицию Сен-Жерменского предместья, две-три женщины — среди них маркиза д’Эспар и мадемуазель де Туш[4] — не пожелали отказаться от влияния, которое они оказывали на парижское светское общество, и не закрыли своих салонов.

— Попытаюсь.

Салон мадемуазель де Туш, столь известный в Париже, — последнее убежище, где нашло приют старинное французское остроумие с его скрытой глубиной, с тысячью его уловок и изысканной учтивостью. Там вы еще можете встретить утонченное обхождение, невзирая на условность манер; можете услышать непринужденный разговор, вопреки сдержанности, присущей людям хорошо воспитанным, а главное, — там вы найдете богатство мыслей. Там никто не думает приберечь какую-нибудь свою идею для драмы; никто, слушая рассказ, не намеревается создать из него книгу. Одним словом, там перед вами не возникает поминутно отвратительный скелет литературы, подстерегающей случайную добычу — удачную остроумную фразу или занимательный сюжет. Воспоминание об одном из таких званых вечеров крепко врезалось мне в память, — причина тому откровенные признания знаменитого де Марсе[5], в которых он вскрыл тогда один из самых сложных тайников женского сердца, а главное, вызванный его рассказом обмен мнении о переменах, происшедших во французской женщине со времени злополучной Июльской революции.

— Да, это хорошая мысль. Он нахмурился.

— Что еще?

На этом вечере случайно собралось несколько человек, стяжавших неоспоримыми заслугами европейскую славу. Это не лесть по отношению к Франции, — среди нас находилось и несколько иностранцев. Впрочем, более всего блистали в разговоре люди не самые знаменитые. Находчивые реплики, тонкие замечания, прелестные шутки, образы, очерченные с поразительной четкостью, рождались как будто непроизвольно, расточались пренебрежительно, но без снобизма. Их тонко понимали и тонко оценивали. Люди светские вносили в беседу изящество и совершенно художественное вдохновение. Вы можете и в других странах Европы встретить изящные манеры, приветливость, добродушие и образованность; но только в Париже, только в этом салоне и в тех, о которых я только что упоминал, вы найдете тот особый ум, который придает всем этим качествам приятное и причудливое единство. Не знаю, что за подводное течение так легко управляет этим потоком мыслей, афоризмов, рассказов, исторических справок. Париж — город изысканного вкуса, ему одному ведома наука превращать банальный разговор в словесный турнир, где в метком слове сквозит природный склад характера, где каждый высказывает свое мнение, в брошенной реплике делится опытом, где все веселятся, отдыхают и изощряются в остроумии. И только здесь вы действительно обмениваетесь мыслями, а не принимаете обезьяну за человека, как дельфин в известной басне[6]; здесь вас поймут, и вы не рискуете, поставив ставку золотом, выиграть ломаный грош. Здесь, наконец, коварная откровенность, легкая болтовня и глубокие наблюдения сливаются в живой разговор, который струится, кружится, прихотливо меняет течение и оттенки при каждой фразе. Оживленная критика, рассуждения и сжатые рассказы сменяют друг друга. Здесь говорят и слушают, вопрошают взглядом и на лице читают ответ. Словом, здесь во всем блещет ум, все полно мысли. Никогда еще меня так не пленяла сила[7] удачно задуманного и умело примененного слова, этого орудия актера и повествователя. И не я один подпал под власть этого волшебства, — мы все провели прелестный вечер. Беседа, превратившаяся в повествование, повлекла за собой любопытные признания, наброски портретов, картины безрассудств; эту восхитительную импровизацию, полную естественности, свежести, прихотливости и лукавства, передать невозможно. Но, быть может, вы хоть отчасти поймете очарование настоящего французского званого вечера — в тот его момент, когда самая приятная непринужденность заставляет каждого забыть о своих корыстных интересах, о честолюбии или, если вам угодно, о своих притязаниях.

Он постучал пальцем по плоскому, изборожденному морщинами лбу.

Около двух часов ночи, когда ужин подходил к концу, за столом оставались только самые близкие знакомые, испытанные пятнадцатью годами дружбы, или люди хорошего вкуса, прекрасно воспитанные, знающие свет. По молчаливому и строго соблюдаемому соглашению всякий в этом доме во время ужина отрекается от своих личных заслуг. Царит полное равенство. Впрочем, здесь собрались люди, из которых каждый мог гордиться собою. Г-жа д’Эспар всегда просит своих гостей не вставать из-за стола, она замечала не раз, что перемена места расхолаживает общее настроение. Переход из столовой в гостиную нарушает очарование. По словам Стерна[8], мысли писателя, после того как он побрился, отличаются от тех, какие были у него до бритья. Если Стерн прав, то можно смело утверждать, что расположение духа людей, сидящих за столом, иное, чем у людей, вернувшихся в гостиную. Исчезла опьяняющая атмосфера, перед вами уже нет живописного беспорядка десерта, утрачено преимущество той снисходительности, той благожелательности, которые овладевают нами, когда мы находимся в настроении, присущем человеку сытому, удобно расположившемуся на одном из тех мягких стульев, какие теперь так хорошо делают. Пожалуй, мы охотнее всего беседуем за десертом, наслаждаясь превосходным вином и пользуясь вольностью, разрешающей облокотиться на стол и подпереть голову рукою. В такие минуты каждый любит не только поговорить, но и послушать. Сытый человек бывает, сообразно с характером, или болтлив, или молчалив. Каждый тогда выбирает, что ему приятнее. Это вступление было необходимо, чтобы подготовить вас к обаянию того рассказа, где знаменитый человек, ныне покойный, обрисовал невинное коварство женщины, выказав при этом тонкое лукавство, — эта черта свойственна людям, много видавшим, и она делает государственных мужей великолепными рассказчиками, если только они, как князь Талейран[9] или Меттерних[10], снисходят до рассказов.

— У меня здесь крутится одно сильное подозрение. А что, если и мотива никакого не было? Что, если группа плохих парней решила ради развлечения подстрелить несколько людей?

Де Марсе, назначенный полгода назад премьер-министром, уже успел проявить свои выдающиеся дарования. Те, кто знали его давно, не были удивлены, что он обнаружил таланты и многообразные способности государственного деятеля, — но многих занимала мысль, были ли они результатом сноровки, долгой выучки или открылись в нем нежданно, в ходе каких-нибудь обстоятельств. Такой вопрос, — разумеется, с философской точки зрения, — и задал ему одни умный и наблюдательный человек, бывший журналист, которого он назначил префектом; этот человек восхищался г-ном де Марсе, не примешивая к своему восхищению ни капли едкой критики, которая в Париже оправдывает в глазах выдающихся людей их восхищение другими выдающимися людьми.

— Это было бы просто прелестно, — сказала Петра.

— Был ли в вашей жизни случай, мысль, желание, подсказавшие вам ваше призвание? — спросил Эмиль Блонде[11]. — Ведь у всех нас, как у Ньютона, есть свое яблоко, которое, падая, указывает нам, на какой почве разовьются наши способности.

— Да, был, — ответил де Марсе, — и я сейчас расскажу вам об этом.

— Думаю, так могло быть.

Красавицы, политические денди, художники, старики, близкие друзья де Марсе — все уселись поудобнее, каждый, как привык, и сосредоточили внимание на премьер-министре. Слуг в комнате уже, конечно, не было, двери были закрыты и портьеры задернуты. Воцарилась такая тишина, что со двора доносился говор кучеров и удары копыт — лошади рвались к себе в конюшни.

— Положение государственного деятеля, друзья мои, поддерживается лишь одним качеством, — сказал министр, играя золотым с перламутром ножом, — он всегда должен уметь владеть собой, учитывать любой исход, каким бы неожиданным он ни был для него, одним словом, он должен таить в себе существо холодное и бесстрастное, которое в качестве зрителя присутствует при всех тревогах его жизни, при его страстях, переживаниях и подсказывает ему по поводу всего приговор, почерпнутый из некоей таблицы моральных вычислений.

— Конечно, могло.

— Вы объясняете этим, почему во Франции так редки государственные мужи, — заметил старый лорд Дэдлей.



— С точки зрения чувств это ужасно, — вновь заговорил министр. — Ужасно, если нечто подобное проявляется у молодого человека. (Ришелье, предупрежденный накануне письмом об опасности, грозящей Кончини[12], спал до полудня, хотя знал, что в десять часов утра должны убить его благодетеля.) Такой молодой человек, будь он Питтом[13] или Наполеоном, — явление чудовищное. Я таким чудовищем сделался очень рано, и благодаря женщине.

— А я думала, — сказала г-жа де Монкорне улыбаясь, — что мы, женщины, чаще портим политических деятелей, чем способствуем их появлению.

Работа по выяснению личности погибшей девушки за два дня довела до изнеможения. Петра сидела за столом, жевала хот-дог. Кто-то кашлянул. Она подняла глаза.

— Чудовище, о котором идет речь, потому только и чудовище, что сопротивляется вам, — сказал рассказчик, иронически поклонившись.

— Если речь идет о любовном приключении, то прошу не прерывать рассказчика никакими рассуждениями, — сказала баронесса де Нусинген.

Айзек Гомес. Опять.

— Рассуждения в любви неуместны! — воскликнул Жозеф Бридо[14].

— Мне было семнадцать лет, — продолжал де Марсе, — Реставрация упрочилась; мои старые друзья знают, каким я был в ту пору пылким и страстным. Я любил впервые и теперь могу признаться, что я был одним из самых красивых молодых людей в Париже. Красота и молодость — два случайных преимущества, которыми мы гордимся, словно победой. О прочем я вынужден молчать. Как большинство юношей, я был влюблен в женщину старше меня, — на шесть лет. Никто из вас, — сказал он, оглядывая сидящих за столом, — не подозревает ее имени и не узнает его. В ту пору Ронкероль[15] был единственным человеком, проникшим в мою тайну, но он честно сохранил ее. Я несколько побаивался его усмешки, но он ушел, — сказал министр, оглядываясь кругом.

Он стоял рядом. На нем была обычная голубая, застегнутая на все пуговицы рубашка, отглаженные брюки цвета хаки и дешевые мокасины. Черные волосы расчесаны на пробор и приглажены, словно у певчего в храме. Коричневое, гладко выбритое лицо. Прижимая к груди стопку старых книг по криминалистике, он сказал:

— Он не захотел остаться ужинать, — сказала г-жа де Серизи.

— Целых полгода я был одержим любовью и не понимал, что эта страсть господствует надо мной, — продолжал премьер-министр, — я весь отдавался восторженному поклонению, ведь в нем и торжество и хрупкое счастье юности. Я хранил ее старые перчатки; словно вином, упивался ароматом цветов, которыми она украшала себя; вставал по ночам, чтобы взглянуть на ее окна. Вся кровь приливала мне к сердцу, когда я вдыхал запах духов, которыми она душилась. Я был далек от мысли, что пылкие, как огонь, женщины таят в груди черствое сердце.

— Надеюсь, я вам не помешал, детектив Коннор. Конечно же, помешал. Но, разумеется, она ему улыбнулась. Глядя на Айзека, она не могла отделаться от впечатления, что так мог в юности выглядеть Диего Ривера. Волосы прямые, точно щетина; кожа цвета мускатного ореха; огромные влажные миндалевидные глаза. Крупные скулы и тонкий нос свидетельствовали о примеси индейской крови. Высокий рост, квадратные плечи, костлявые запястья, походка решительная, но несколько неуклюжая.

— О, избавьте нас от ваших ужасных сентенций! — улыбнувшись, сказала г-жа де Кан.

По документам юноше было двадцать два года.

— Мне кажется, в ту пору я испепелил бы презрением философа, который высказал эту страшную и глубоко правдивую мысль, — заметил де Марсе. — Все вы люди проницательные, и мне нет надобности развивать ее. То, что я сказал, напомнит вам ваши собственные безрассудства. Моим кумиром была знатная дама из самого высшего общества, и вдобавок бездетная вдова (о, тут все сочеталось!). Ради меня она уединялась в своих покоях, чтобы вышивать на моем белье метки из своих волос. Одним словом, на мои безумства она отвечала безумствами. Как же не поверить страсти, если она подтверждается безумствами? Мы приложили все старание, чтобы скрыть от света нашу любовь, такую полную, такую дивную. Нам это удалось. И какое очарование таилось в наших похождениях! Об этой женщине я не скажу вам ни слова. Она была в ту пору безупречно красивой и долго еще считалась одной из самых прекрасных женщин Парижа. А тогда за один ее взгляд многие готовы были пожертвовать жизнью. Ее материальное положение было вполне удовлетворительно для женщины влюбленной и обожаемой, однако оно не соответствовало ее знатному имени и тому блеску, которым она была обязана Реставрации. Я был настолько самоуверен, что не питал относительно нее никаких подозрений. Хотя я и был ревнив, как сто двадцать Отелло, это ужасное чувство дремало во мне, как золото в самородке. Я велел бы своему слуге отколотить меня палкой, если бы во мне зародилась хоть тень подлого сомнения в чистоте этого ангела, такого хрупкого и такого сильного душой, такого белокурого и наивного, невинного и чистосердечного, чьи голубые глаза с такой прелестной покорностью позволяли моему взору проникать в глубь ее сердца. Никогда никакой фальши в позе, во взгляде или в слове. Всегда беленькая, свежая, всегда готовая ответить на ласку возлюбленного, как лилия Востока из «Песни песней»! Ах, друзья мои, — горестно воскликнул министр, вновь превращаясь в юношу, — нужно очень сильно удариться головой и набить себе шишку, чтобы рассеялась эта поэзия!

Всего двадцать два, а год назад он уже стал доктором философии. По интеллекту он был много взрослее, бог знает на сколько лет. Однако когда разговор не касался фактов и цифр, обнаруживалась поразительная незрелость.

Этот искренний вопль души нашел отклик среди гостей и еще сильнее подстрекнул их любопытство, уже и без того искусно возбужденное рассказчиком.

Петра была уверена в том, что он девственник.

— Каждое утро, оседлав великолепного скакуна Султана, которого вы прислали мне из Англии[16], — сказал он, повернувшись к лорду Дэдлею, — я гарцевал на нем около ее коляски. Экипаж нарочно ехал шагом, и букет, который она держала в руках, служил условным знаком, на тот случай, если нам не удастся наскоро обменяться словами. Мы почти каждый вечер встречались в свете, и она ежедневно писала мне, но, чтобы опровергнуть малейшие подозрения и обмануть наблюдавших за нами, мы выработали особый образ действий. Не смотреть друг на друга, избегать друг друга, говорить друг о друге дурное, слишком откровенно любоваться и расхваливать друг друга, или прикидываться отвергнутым, — все эти старые уловки ничего не стоят! Гораздо лучше выказывать притворную страсть к какой-нибудь безразличной тебе особе и учтивое равнодушие к твоему кумиру. Если двое любовников станут играть а эту игру, свет всегда будет одурачен ими. Но они должны быть очень уверены друг в друге. Она в качестве ширмы избрала сановника, бывшего тогда в милости при дворе, человека очень сдержанного и набожного. У себя она никогда его не принимала. Комедия разыгрывалась для простаков в светских гостиных, где ее находили забавной. Между нами не было разговоров о браке. Шесть лет разницы могли тревожить ее, о моем состоянии ей ничего не было известно, — я всегда умалчивал о нем из принципа. Что же касается меня, то я был очарован ее умом, ее манерами, ее образованностью, знанием света и не колеблясь женился бы на ней. Однако ее сдержанность нравилась мне. Если бы она первая заговорила со мной о браке, то, может быть, эта утонченная женщина показалась бы мне вульгарной. Полгода полного, безоблачного счастья, бриллиант чистейшей воды — вот доля любви, предопределенная мне судьбой в этом бренном мире. Однажды утром, страдая ломотой во всем теле, предвещающей простуду и лихорадку, я написал ей записку, прося перенести на другой день один из наших тайных праздников, которые, как жемчужины в море, скрыты от глаз под кровлями Парижа. Отправив письмо, я стал терзаться раскаянием. «Она не поверит, что я болен!» — подумал я. Надо вам сказать, что она притворялась ревнивой и подозрительной. Если вы действительно ревнуете — значит любите по-настоящему, — добавил де Марсе.

— В чем дело, Айзек?

— Почему? — быстро спросила княгиня де Кадиньян.

— Истинная и единственная любовь порождает физическое равновесие, вполне соответствующее тому созерцательному состоянию, в которое впадаешь. Тогда разум все усложняет, работает самостоятельно, измышляет фантастические терзания и придает им реальность. Такая ревность столь же прекрасна, сколь стеснительна.

Она ожидала увидеть улыбку — смущенную улыбку, которая была ему свойственна. И не по причине природной жизнерадостности, а по причине легковозбудимости. Наедине с ним не раз замечала, как вырастает тканевый пузырь на его джинсах, ближе к паху. При этом у него краснели уши, и он быстро прикрывался учебником или ноутбуком. Она притворялась, что ничего не замечает.

Иностранный посол улыбнулся какому-то своему воспоминанию, подтвердившему справедливость этого замечания.

В этот вечер улыбки не дождалась. Юноша выглядел сосредоточенным.

— «Кроме того, говорил я себе, зачем терять минуты счастья? — продолжал рассказ де Марсе. — Не лучше ли поехать на свидание даже больным? Узнав, что я болен, она, конечно, способна приехать ко мне и может себя скомпрометировать». Сделав над собой усилие, я пишу ей второе письмо и везу его сам, так как мой доверенный слуга уже ушел. Нас разделяла река, и мне надо было пересечь весь Париж. Наконец на довольно значительном расстоянии от ее особняка я заметил рассыльного и поручил ему тотчас же отнести письмо. У меня явилась счастливая мысль проехать мимо ее дома, чтобы удостовериться, не получила ли она оба письма одновременно. Когда я подъезжал, в два часа дня, ворота ее особняка распахнулись и впустили экипаж... Чей же он был? Того, кто играл роль ее подставного возлюбленного! Это произошло пятнадцать лет назад, но и сейчас еще, говоря об этом, я, выдохшийся оратор, зачерствевший от государственных дел министр, чувствую, как сжимается мое сердце и мне становится душно. Спустя час я вновь проезжаю мимо ее дома. Экипаж еще во дворе. Вероятно, мое письмо лежало у швейцара. Наконец в половине четвертого экипаж отъехал. Мне удалось разглядеть лицо моего соперника: оно было надменно, он не улыбался, но он был влюблен, это было ясно, и, конечно, они говорили о каком-то важном деле. Я отправился на свидание. Владычица моего сердца тоже пришла, была спокойна, невинна, безмятежна. Тут я должен вам признаться, что всегда находил Отелло не только безумцем, но и человеком дурного тона. Только мавр может вести себя подобным образом. Это чувствовал и сам Шекспир, озаглавивший свою пьесу «Венецианский Мавр». Встреча с любимой женщиной таит в себе нечто, исцеляющее сердце, — сразу улетучиваются все муки, сомнения, горести. Мой гнев остыл, я снова улыбался. Итак, сдержанность и спокойствие, которые теперь, в мои годы, могли бы оказаться страшным притворством, были просто следствием моей молодости и любви. Совладав со своей ревностью, я нашел в себе силы наблюдать. Но было заметно, что я нездоров, а терзавшие меня страшные сомнения еще способствовали этому впечатлению. Наконец я нашел случай и как бы невзначай спросил: «У вас сегодня никого не было?» — и в объяснение своего вопроса сказал, как я беспокоился, что она, получив мою записку, посвятит этот день приему гостей.

Восемь часов четырнадцать минут вечера. Комната детективов почти опустела, нормальные люди ушли домой. Петра сидела у компьютера, просматривала базу данных о пропавших подростках: она пыталась отыскать след девушки в розовых кроссовках.

— Ах, — воскликнула она, — только у мужчины может возникнуть такая мысль! Как могла я думать о чем-нибудь ином, кроме твоей болезни? Пока я не получила твою вторую записку, я все придумывала, как бы тебя увидеть,

— И ты была одна?

— Вы уверены, что я не мешаю?

— Уверена. Что вы делаете здесь в такой час? Айзек пожал плечами.

— Одна, — ответила она простодушно; вероятно, именно такое простодушие и побудило мавра убить Дездемону. Так как моя возлюбленная занимала весь особняк и других жильцов там не было, эти слова являлись ужасной ложью. Одна такая ложь разрушает безграничное доверие, на котором для иных душ зиждется любовь. Чтобы передать вам, что я переживал в это мгновение, следует допустить, что в нас сокрыто какое-то внутреннее существо, для которого наше видимое «я» служит оболочкой. Это существо, блистательное как звезда, нежное как тень, навеки облеклось в траур... Да, я почувствовал, как сухая и холодная рука распростерла надо мной саван тяжкого опыта и навсегда оставила в моей душе горечь, вызываемую первым предательством. Я потупился, чтобы она не заметила, как я потрясен. Но тут мне пришла тщеславная мысль, которая несколько отрезвила меня: «Если она обманывает, она не достойна тебя!» Я объяснил краску, выступившую на моем лице, и слезы на глазах нездоровьем, и нежное создание пожелало проводить меня домой на извозчике; она опустила в карете шторы и всю дорогу была так ласкова, так нежна, что обманула бы самого венецианского мавра, которого я привел в пример. Действительно, если бы это большое дитя стало еще несколько мгновений колебаться, то всякий догадливый зритель сообразил бы, что он готов просить у Дездемоны прощения. Да и убить женщину — это ребяческая месть. При расставании моя возлюбленная плакала: до того она была огорчена, что не может ухаживать за мной. Ей хотелось быть моим слугой, она завидовала этому счастливцу, и все говорилось ею так гладко, словно было взято из писем Клариссы[17] в дни ее счастья! Даже в самой красивой и в самой ангелоподобной женщине всегда скрыта ловкая обезьяна.

— Да я тут… начал одну вещь, а закончил другую.

Тут все женщины потупились, словно их задела эта жестокая истина, так жестоко высказанная.

— Я не стану говорить, как я провел ночь и всю следующую неделю, — продолжал де Марсе. — Я признал в себе способности государственного человека.

Он подкинул в руке стопку голубых тетрадей. Его глаза лихорадочно горели.

Это было сказано так к месту, что все мы с восторгом посмотрели на него.

— Пересматривал с дьявольской изощренностью все настоящие, жестокие способы мести женщине (а так как мы друг друга любили, то были среди них страшные, непоправимые), — я презирал себя, чувствовал себя вульгарным и бессознательно создавал отвратительный кодекс: кодекс Снисходительности. Отомстить женщине — разве не значит признаться, что, кроме нее, для тебя не существует женщин, что без нее ты не в силах жить? В таком случае можно ли местью вернуть ее? А если она нам не необходима, если для нас существуют и другие, то почему не предоставить ей право, которое мы присвоили себе, — право измены? Все эти рассуждения, конечно, относятся только к страсти, иначе они были бы антиобщественны. А неустойчивость страсти убедительнее всего доказывает, насколько необходима нерасторжимость брака. Словно дикие звери, каковы они и есть, оба пола должны быть прикованы друг к другу нерушимыми, неумолимыми и безгласными законами. Уничтожьте месть, и измена в любви станет пустяком. Те, которые полагают, что для них в целом мире существует лишь одна женщина, должны признавать месть. Но тогда настоящая месть только одна, — месть Отелло. А вот какова была моя месть.

Эти слова вызвали среди слушателей неуловимое движение, которое журналисты в отчетах о парламентских выступлениях обозначают так: (сильное оживление).

— Почему вы не положите их на стол? — сказала Петра. — Возьмите стул.

— Извините за беспокойство, детектив Коннор. Я знаю, что вы работаете над делом «Парадизо». При обычных обстоятельствах я бы не подошел.

— Излечившись от простуды и от единственной, божественной, чистой любви, я разрешил себе любовное приключение, героиня которого была очаровательна и совсем не похожа на моего ангела-предателя. Я не порвал окончательно с обманщицей, такой сильной и такой ловкой комедианткой, так как не знаю, доставляет ли истинная любовь такие же тонкие наслаждения, как искусный обман. Подобное лицемерие стоит добродетели (я говорю это не для англичанок, миледи, — мягко сказал министр, обращаясь к леди Баримор, дочери лорда Дэдлея). Словом, я старался быть прежним влюбленным. Мне надо было заказать цепочку из нескольких прядей моих волос для моего нового ангела, и я отправился к искусному мастеру, жившему на улице Буше. Этот человек не знал соперников в изготовлении подарков из волос. Я даю его адрес тем, у кого мало волос: у него в мастерской всегда имеются волосы всевозможных оттенков и всяких сортов. Приняв от меня заказ, он показал мне свои работы. Я увидел предметы, стоившие такого кропотливого труда, который превосходит все, что в сказках приписывают феям, и все, что изготовляют каторжники. Он посвятил меня во все причуды моды на волосяные изделия. «Вот уже год, как все неистово увлекаются модой метить белье вышивкой из волос, — сказал он. — К счастью, у меня превосходный подбор волос и умелые вышивальщицы». При этих словах меня кольнуло подозрение; я вынимаю свой носовой платок и говорю: «Так это вышивали у вас из фальшивых волос?» Он взглянул на платок и ответил: «О, конечно, и заказчица была очень требовательна, она пожелала сличить вышивку с оттенком своих волос. Эти носовые платки моя жена метила сама. У вас, сударь, одна из лучших вышивок, которые когда-либо нами выполнялись». До этого последнего луча, осветившего мне всю картину, я все еще верил во что-то, я придавал еще значение женскому слову. Я вышел из мастерской другим человеком. Веру в наслаждение я сохранил, но веру в любовь утратил. Я стал атеистом, как математик. Два месяца спустя я сидел около моей божественной возлюбленной, в ее будуаре, на ее диване, держал ее руку в своей руке, — а ручки у нее были прелестные, — и мы взбирались на альпийские вершины чувств, срывая самые дивные цветы, обрывая лепестки ромашек (всегда бывают минуты, когда обрываешь лепестки ромашек, даже если находишься в салоне и никаких ромашек нет). В минуту самой глубокой нежности, когда сильнее всего любишь, сознание бренности любви так остро, что непреодолимо хочется спросить: «Любишь ли ты меня? Всегда ли будешь любить?» Я воспользовался этим элегическим моментом, таким сладостным, таким опьяняющим, чтобы заставить ее искусно лгать мне, говорить на очаровательном, поэтическом языке влюбленных. Шарлотта расточала сокровища своих лживых фантазий: она не может жить без меня, я для нее — единственный на свете, она боится надоесть мне, ибо в моем присутствии теряет разум, возле меня все ее способности воплощаются в любовь. К тому же она слишком нежно любит меня, а это внушает ей страх. Полгода она придумывала, как бы привязать меня к себе навеки, но эта тайна известна только Богу. Одним словом, я был ее божеством.

Лицо осветилось улыбкой.

Женщины, слушая повествование де Марсе, казалось, были обижены, что он так хорошо их изображает, — он сопровождал рассказ ужимками, качал головой, жеманничал, создавая полную иллюзию женских повадок.

— Я уже готов был поверить этой очаровательной лжи, но, продолжая держать ее влажную ручку в своей руке, спросил: «А когда ты выходишь замуж за герцога?» Удар был так метко направлен, мой взгляд так смело встретил ее взгляд, а рука ее так безмятежно покоилась в моей, что, как ни легко было ее содрогание, скрыть его совсем было невозможно. Она не вынесла моего взгляда, легкий румянец окрасил ее щеки.

— Я знаю, что вы говорите мне неправду из вежливости. Я вас отвлекаю.

— За герцога? Что вы хотите сказать этим? — спросила она, притворяясь глубоко изумленной.

— Мне все известно, — продолжал я, — и, по-моему, вам не следует больше медлить: он богат, он герцог, он более чем набожен, — он верующий. И я вполне убежден, что благодаря его щепетильности вы оставались мне верны. Вы и не представляете себе, как для вас важно, чтобы он согрешил перед самим собой и перед богом, — ведь в противном случае вы ничего не добьетесь от него.

— Нисколько, — соврала Петра.

— Что это — сон? — воскликнула она, проводя рукой по волосам, — знаменитый жест Малибран[18], но она опередила Малибран на пятнадцать лет.

На самом деле нянчиться с вундеркиндом, когда хлопот полон рот, ей не хотелось. Она указала на стул, и Айзек уселся.

— Полно, не ребячься, мой ангел, — сказал я и хотел взять ее за руки, но она с видом недотроги гневно спрятала их за спиной. — Выходите за него замуж, я разрешаю вам, — продолжал я, ответив церемонным вы на ее жест. — Больше того, я настаиваю на этом.

— Но, — воскликнула она, падая передо мной на колени, — это какое-то ужасное недоразумение. Я люблю только тебя, проси у меня каких хочешь доказательств.