«Папаша Гайдн» – так любовно звали его венские музыканты – помогал своему ученику деньгами и, выручая от ростовщиков, даже ссужал довольно крупными суммами. Он почти ничего не брал за уроки. В записной книжке, куда Бетховен со скрупулезностью бедняка, учитывающего каждый грош, заносил всякий расход, сохранились такие записи:
Гайдн великолепно владел классически ясной и чеканной формой. Именно он и Моцарт утвердили могучее единство формы и содержания музыкального произведения – классическую сонатную форму[4] и тем самым проложили один из столбовых путей развития современной симфонической и камерной музыки.
– Да, вы уже это говорили.
– Тина, я только что просмотрел твое досье. До марта все великолепно, а потом срыв. Что произошло?
Сонатная форма таит в себе богатейшие возможности для воплощения самых различных идей и образов. Оттого Бетховену так важно было овладеть ею.
– Погиб мой брат.
– Жаль, жаль. Прости. Я не знал. Школа большая, учеников много, сама понимаешь...
«Целый возраст европейского духа, почти весь XIX век, – пишет Ромен Роллан, – концентрируется в музыке под видом этой сонатной формы, которую Бетховену суждено было обессмертить… Бетховен же представляет золотой век этой формы. Через него она достигла своей полноты. И через нее он достиг своей полноты. Между ним и ею существует предустановленная гармония».
– Не стоит так потеть.
Поначалу отношения с Гайдном складывались как нельзя лучше. Ученик ловил каждое слово учителя, стремился подражать ему в своих сочинениях. Учитель не мог нахвалиться учеником, прочил ему блистательное будущее. Оценивая ранние, написанные еще в Бонне произведения Бетховена, Гайдн писал:
– Что? Что ты сказала?
«Знатоки и незнатоки, ознакомившись с этими пьесами, вынуждены будут признать, что Бетховен со временем займет место одного из величайших композиторов Европы, и я буду гордиться тем, что смогу называть себя его учителем».
– Я говорю, не стоит так потеть. Март давно прошел. Это уже история. Он погиб в Корее. К нашей школе это не имеет никакого отношения.
Однако вскоре между ними «пробежала черная кошка». Они стали охладевать друг к другу.
– Даже к тому, как ты стала ко всему относиться?
– Мое отношение ни к чему не изменилось. Все как было, так и осталось. Хорошее есть хорошее, а плохое – плохое!
Гайдн прожил большую жизнь, повидал на своем веку всякое и привык ко всему относиться по-своему. Он, неуклонно двигаясь собственным путем, прокладывал пути другим. И делал это без резких и громких деклараций – не ниспровергал старые авторитеты словом, а утверждал свое, новое, делом. Старика раздражала неукротимо бурная натура ученика. Его смелость он принимал за нескромность, уверенность в своих силах – за самоуверенность, революционный порыв – за бахвальство, а стремление разрушить закоснелые каноны в искусстве – за пустое вспышкопускательство. Но, привыкнув всю жизнь воздерживаться от резких и оскорбительных суждений, – не оттого, что он трусил людей, а потому, что по своему добродушию не хотел их обижать, – Гайдн всего этого не высказывал вслух. Он лишь, посмеиваясь, называл Бетховена «великим Моголом».
– Да, но другие могут думать иначе.
Гайдн считал, что открыть новые, еще неведомые вершины искусства можно, только пройдя перевалы, ранее открытые другими. Старик с присущей ему мудростью и скромностью благодарно чтил предшественников, понимая, что без них он был бы принужден блуждать впотьмах и ни за что не сумел бы достичь того, чего достиг. Он презирал самонадеянных хлыщей, убежденных в том, что ими начинается и ими кончается музыка. Однако Гайдн был не прав, подозревая в «великом Моголе» непомерную гордыню, самовлюбленность и заносчивые поползновения ниспровергнуть все и вся.
– Это их дело. Пусть думают что хотят. А я буду поступать как мне хочется! Собираетесь исключить меня из школы? Или наказать как-то иначе? Делайте! Это ваше полное право, но при этом учтите: лично мне все равно. Я с готовностью приму и то и другое!
Бетховен в самый разгар известности и славы писал:
– Даже если ради этого придется расстаться с дипломом? Вот так взять выбросить коту под хвост десять лет тяжелого труда?
«Не следует считать себя настолько божественным, чтобы не делать кое-где в своих сочинениях исправлений».
– Если придется, то да. Не умру. Летом мне будет восемнадцать, и со школой в любом случае будет покончено. Раз и навсегда. Вы же сами прекрасно это знаете.
Бетховен при всей его резкости и нетерпимости ничуть не походил на самодовольного невежду, любящего в искусстве лишь собственную персону. Он знал себе цену, но по-настоящему ценил и других.
– Конечно же знаю. Но я знаю и другое. Сдав нормально экзамены, ты могла бы получить стипендию в университете.
Как-то под вечер он гулял со знаменитым пианистом Иоганном Баптистом Крамером. Сиреневые сумерки мягко опустились на город. Задрожали прозрачные тени. Легкий ветерок приносил с юга аромат цветущего жасмина – и густой и пряный. Дневной шум уже улегся, а вечерний еще не поднялся. В переулке, по которому они не спеша шли, стояла тишина – ласковая тишина весны, вот-вот родящей лето.
– Да, спасибо. И все-таки что дальше? Мне вернуться в класс или идти домой?
Они шли и молчали, не думая ни о чем и не тревожась ничем.
Гровер посмотрел в прекрасные, но откровенно враждебные глаза девочки. Девочки с телом уже взрослой женщины. И у него вдруг появилось странное ощущение поражения. Увы, иногда так бывает: думаешь, ты прав, делаешь как положено, а в результате проигрываешь. Да еще как! Что происходит? Почему он не успевает за ходом современной жизни? Стареет? Уже устарел? В чем дело? Ведь он так мечтал стать профессором... А вместо этого видит откровенно враждебные глаза учеников, их непристойное поведение, слышит грязные ругательства в школьных коридорах!
Вдруг Бетховен схватил своего спутника за рукав и остановился.
– Тина, если тебя что-то беспокоит, тебе лучше со мной поделиться. Я постараюсь помочь.
В темном окне дома напротив вспыхнула музыка, звонкая, серебристая… Моцарт, до-минорный концерт для фортепиано.
– Да, меня кое-что беспокоит.
Бетховен слушал. И всякий раз, когда, возвращаясь, победно взлетала на гребень звуков пленительная мелодия, он, счастливый и радостный, раскачивался всем своим телом в такт музыке и пританцовывал.
– Что же?
Пианист кончил играть. Бетховен порывисто и поспешно зашагал прочь.
– Чем закончится история, которую я читала, когда ваша мисс Форест схватила меня за волосы.
Крамер догнал его лишь на перекрестке, там, где кривой и узкий переулок вливался в улицу. Уже зажглись фонари. В их неверном желтоватом свете глаза Бетховена блестели, а на взбугрившихся скулах посверкивали капли слез.
– Возвращайся в класс, Тина.
– Крамер, Крамер! – и с горечью и с восторгом проговорил он. – Мы никогда не сможем создать что-либо подобное!…
Она встала, задержала на его лице совершенно невыразительный взгляд, повернулась и, вызывающе вихляя крепкими бедрами в клетчатой юбке, медленно вышла из кабинета.
Горестно думать, что ты ограничен в своих свершениях. Но радостно сознавать, что мысль об этом заставляет тебя непрерывно свершать. На путях к недостижимому рождаются достижения. Это, видно, и составляет одну из основ творчества.
Тина вошла в класс, как раз когда зазвенел звонок, оповещающий о конце урока. Сидящая за учительским столом мисс. Форест бросила на нее взгляд, полный нескрываемой, лютой ненависти. Тина же посмотрела на нее с таким равнодушием, будто перед нею было что-то постороннее, неживое... Молча прошла по проходу к своему столу, сложила тетрадки и книжки в ранец, повернулась и все с таким же надменно-равнодушным видом направилась к двери. Вскочивший со своего места Фитц положил ей на плечо руку.
Гайдн не во всем был справедлив к Бетховену. Но и Бетховен далеко не всегда был справедлив к Гайдну.
– Все нормально? – с искренним участием спросил он.
Свое первое зрелое произведение, – во всяком случае, сам он обозначил его опусом первым, тем самым подчеркнув, что все предшествующее не заслуживает серьезного внимания, – три трио для фортепиано, скрипки и виолончели, он впервые исполнил в доме своего близкого друга и покровителя князя Карла Лихновского.
– Да, все. За исключением слез.
В тот морозный вечер в роскошном дворце князя собрался цвет Вены. Сверкали ордена, звенели шпоры, белели обнаженные плечи дам.
– Ты ведь не навсегда?
Сам князь, дородный, лысеющий мужчина средних лет, с продолговатым лицом и по-детски пухлыми губами, растерянно улыбаясь, переходил от одной группы гостей к другой. Лихновский очень любил Бетховена и волновался: какой прием встретят его сочинения? Отличный музыкант, ученик Моцарта, князь сам не раз проигрывал трио и был ими восхищен. Но что скажут другие?
Тина повернулась к нему:
С особой опаской он поглядывал в угол гостиной. Там, подле софы, почтительно склонив головы, собрались самые знатные аристократы столицы – князья Лобковиц, Кинский, Шварценберг, русский посол граф Разумовский. На софе сидели двое: один – сухощавый, прямой, с длинными тощими ногами в белых чулках и туфлях с бантиками, другой – плотный, кряжистый, с грубоватым лицом дровосека. Оба они резко выделялись среди собравшихся. На них были кафтан, кружевное жабо, шелковые панталоны до колен. «Уходящий в прошлое XVIII век. Сальери и Гайдн. Рядом с их пудреными париками с косичкой взъерошенные, свисающие на лоб вихры Бетховена производили впечатление чего-то дерзкого, вызывающего.
– А разве надо?
Бетховен тоже волновался. Это было заметно и по тому, как долго он ерзал на стуле, усевшись за роялем, и по тому, как резко постукивал пальцем по клавишу, давая тон для настройки инструментов, и по тому, как быстро и нетерпеливо поглядывал на скрипача Шуппанцига, флегматичного толстяка, неторопливо подстраивавшего свою скрипку.
Они вместе вышли в вестибюль. Остановились. Он оперся локтем о стену. Она прижала ранец к груди.
С первыми же аккордами волнение Бетховена улеглось. На смену пришел подъем. Музыка заполнила зал, захватила и поглотила слушателей. Да и не только слушателей, но и самого композитора. Звуки, некогда рожденные в его душе, вернулись обратно в душу и высекли искру радости. Бетховен как бы заново создавал образы, когда-то созданные им же самим. Он совсем позабыл, что все это написано им, и потому суетные мысли о публике и успехе больше не тревожили и не волновали его. Робость и волнение сменил творческий подъем.
– У меня есть несколько штук, – тихо сообщил он ей в самое ухо.
Трио встретили восторженный прием. Понравились они и Гайдну. Впрочем, не все, а лишь первые два. Говоря о третьем, до-минорном, Гайдн запнулся на полуслове и задумался. В ответ на все расспросы Лихновского он лишь нюхал табак, жевал губами и вздыхал. Только после того, как сам Бетховен, то ли упрашивая, то ли угрожая, стал добиваться его ответа, старик заговорил.
– Сколько?
– Не бойся, нам хватит. А у Джинни есть и другие штучки. Те, которые нам нужны. Говорит, их тоже всем хватит. Насчет машины Бакси вроде бы договорился. Ну, так как?
Он не привык кривить душой. Если истина горька, лучше о ней умолчать. Но раз уж зашла речь, значит надо выкладывать правду… Два первых трио превосходны. Их музыка изящна, ясна, красива, согрета настоящим чувством. Мысли глубоки и значительны. Изложены они легко и остроумно, разработаны мастерски. Что же касается до-минорного – в нем много темного, непонятного, пугающего и отталкивающего… Лучше воздержаться от его опубликования…
– Они хотят, чтобы мы поехали вместе с ними?
Весь остаток вечера Бетховен угрюмо молчал. А на другой день вне себя от ярости стал на чем свет костить Гайдна. Старик завидует… Только черный завистник может отказать в признании до-минорному трио, лучшему из трех…
Он был прав лишь наполовину. До-минорное трио действительно лучшее из трех. В нем уже буйно пробиваются истинно бетховенские ростки. Композитор смел и оригинален в решении творческих задач. В музыке ощущаются сила, могучий драматизм, вспыхивает страсть, вскипает борьба.
– А почему бы и нет? Им хочется по-настоящему оттянуться. Не самим по себе, а вместе с друзьями.
Но заподозрить Гайдна в зависти можно было только сгоряча. Бетховен вскоре раскаялся в своей запальчивости и поспешил загладить допущенную несправедливость. Он посвятил свой второй опус – три фортепианные сонаты – Иосифу Гайдну.
– А что? Как ты говоришь, почему бы и нет?
Гайдн не завидовал Бетховену. Он не понимал его. То новое, что бурно созревало в ученике и неудержимо рвалось наружу, было чуждо учителю. Больше того: пугало его.
Фитц просунул руку ей под кофточку, молча застыл... Тина, тихо охнув, закрыла глаза и тоже застыла.
Гайдн однажды мудро заметил, что стиль композитора – это он сам. Другими словами, каков человек, такова его музыка.
– Значит, встречаемся, как всегда, на углу у Дувала, – прошептал он. – Сразу же после звонка.
Среди множества симфоний Гайдна есть одна. Начало и конец ее необычны для творчества композитора, классически ясного и спокойно уравновешенного. Это Прощальная симфония. Начало ее полно тревоги и смятения, а конец овеян тихой грустью и печалью.
Фитц убрал руку и ушел. Она немного постояла, подождав, пока не уймется дрожь в коленках, потом медленно пошла на последний урок. Думая, естественно, не о нем, а о том, что будет после этого... Сидя за столом. Тина не слышала даже хихиканья соучениц, не замечала откровенно возмущенного взгляда учителя. Она представляла себе, как у них все будет с Фитцем, волновалась, хватит ли у Джинни этого, не захочется ли ей еще и не станет ли она похожей на Джинни. Хотя почему бы и нет? Джинни ей нравилась. А Фитц всегда придумывал что-то новое, необычное, интересное.
Когда пришло известие о гибели Генри, дом, казалось, просто умер. Из него будто вынули душу. И жизнь в нем потеряла для Тины всякий смысл. Поэтому, когда в ту же самую неделю в ее жизни появился Фитц, ей в принципе было абсолютно все равно – он или другой. Лишь бы рядом был кто-то!
Она написана в Айзенштадте, маленьком, полусонном городке, затерянном в бургенландских степях, где летом трещат цикады, а зимой ветер со злым посвистом гоняет колючую порошу. Здесь стоит замок Эстергаз, одна из резиденций венгерского магната князя Эстергази. У него Гайдн тридцать лет прослужил капельмейстером. Князь держал большую охоту, конюшню и собственную капеллу. Он полновластно распоряжался судьбами псарей, форейторов и музыкантов. Однажды ему пришло в голову распустить оркестр. Музыкантам предстояло остаться без куска хлеба.
Этот чертов Бакси вел машину очень быстро. Недопустимо быстро! Ну и пусть, думала она. Фитц сидел на заднем сиденье рядом с ней, обнимая ее правой рукой.
И тогда Гайдн написал Прощальную симфонию. Поздно вечером собрались музыканты на свой последний концерт. Пришедший князь удивился: в высоком и просторном зале замка было почти темно. Люстра осталась незажженной. Не горели и бра. Лишь на каждом оркестровом пульте слабо мерцала свечка, кидая дрожащие блики на бледные лица музыкантов.
– Нет, нет, золотце, это делается совсем не так. Вот, смотри. Вставляешь сигарету в уголок рта. Вот так, видишь? Но не сжимай губы. Пусть воздух свободно входит и выходит... Так, а теперь вдохни это как можно глубже в легкие... Молодец! Теперь еще... Делай всегда именно так, золотце, и никогда не ошибешься.
Вот уже сыграны четыре части симфонии. Стремглав пронеслось финальное престо[5]. Казалось бы, сейчас придет конец. Но короткий вздох-пауза, и нежно заговорили духовые и струнные. Грустен их медленный напев. Все время настойчиво повторяется одна и та же жалобная фраза.
– Да, но я ничего не чувствую!
– Не торопись, дорогая. Сейчас оно начнет работать, и ты очень скоро почувствуешь все, что надо!
Вдруг смолкла валторна. Валторнист прикрыл ладонью свечку, задул ее и тихонько вышел из зала.
Странно, но так и случилось, как он сказал: мир вдруг резко замедлился, стал прекрасным, в нем захотелось жить... Перестала смущать даже стрелка спидометра, показывающая сто двадцать. Да бог с ней! Это же замечательно! Тина отчетливо слышала ритмический стук каждого поршня. Более того: у нее появилось фантастическое ощущение, что она может в любой момент открыть дверь стремительно несущейся машины и выйти, когда ей захочется...
Стихла флейта. Погасла еще одна свеча. Бесшумно удалился еще один музыкант.
Все тише и тише звучит мелодия. Все сильнее редеет капелла. Все больше сгущается тьма.
Затем скорость стала постепенно падать – они приблизились к месту. У Бакса была своя маленькая комнатка прямо над гаражом их здоровенного дома. Чисто в американском стиле. Его родители были очень состоятельные люди, но вот он... Тина вспомнила, как, отвечая на чей-то вопрос. Бакс как-то сказал, что учится в самой обычной школе только потому, что из всех элитных, куда родители его определяли, его уже с треском выгнали за «неординарное поведение в престижном заведении»! В этой-то комнатке, где сохранилось множество детских вещей и игрушек, они и устроились, чтобы под дивную музыку, качаясь на ласковых волнах, отправиться в волшебное плавание – манящее в никуда... Тина, как и учил ее Фитц, сразу же выкурила еще одну. Счастливо улыбнулась. А потом внимательно смотрела, что происходит вокруг. Бакс зажег стоящую на столе коренастую свечу, подогрел на ней стальную ложку. Джинни стояла отвернув лицо в сторону, сжимая и разжимая пальцы левой руки... Затем Тина увидела проблеск чего-то похожего на длинную иглу, которая медленно входила в заметно посиневшую, набухшую вену. У Джинни были забавные коротенькие кудряшки и чудесные масленые бусинки-глазки. И вдруг она вся затряслась...
Теперь уже музыка чуть слышна. Играют только две скрипки. Во мраке едва белеют листы нот и лица двух скрипачей.
Замер последний звук. Угас последний огонек. И в беспросветно-темном зале остался лишь скорбный запах свечного нагара…
– Что он с ней делает?
– Вводит «лекарство» прямо в вену. Напрямую! Так оно и проще, и куда эффективнее.
Говорят, князь был настолько растроган прощанием с капеллой, что переменил решение и не уволил ни одного музыканта.
А потом... потом время, казалось, сошло с ума. Все куда-то пропало, осталась только музыка. Странная музыка и качание на волнах. Тина и Фитц, обнявшись, сидели на полу рядом с динамиком. Он прикурил ей еще один «гвоздик», после чего Тина окончательно «провалилась»...
Так Гайдн – по его собственным словам, «крепостной музыкальный лакей» князя Эстергази – отстаивал свои права перед аристократами.
Много-много времени спустя она очнулась со странным ощущением давящей тяжести. Но не внутри, а снаружи... На ней лежал Фитц, причем так близко, что она могла рассмотреть каждую его ресничку. Бакс и Джинни тоже были где-то совсем рядом...
Бетховен поступал иначе. Когда на званом ужине спесивая хозяйка дома усадила рядом с почетным гостем – особой императорской фамилии – лишь самых знатных аристократов, а Бетховену отвела скромное место за одним из соседних столов, он разразился бранью и вышел из комнаты, хлопнув дверью.
Когда Тину привезли домой, она вышла из машины будто во сне. Фитцу пришлось позвать ее назад, чтобы отдать ранец со школьными учебниками и тетрадками, которые показались ей странными и чужими. Как будто совершенно с другой, далекой-далекой планеты. Равно как и дом, полный странных лиц, чужих глаз... Красивые часы на стене ее комнаты показывали десять пятнадцать.
Как-то сама императрица прислала к нему камер-лакея с всемилостивейшим приглашением прибыть во дворец. На это он спокойно ответил, что сегодня занят и прийти не может. Если же завтра выберет время, то зайдет.
На следующее утро она все вспомнила. Причем в таких деталях, которые ее ужаснули. Даже остро защемило сердце. Реальным был этот дом! Реальными были эти учебники и тетради! А то, другое – просто кошмаром!
Он был очень многим обязан князю Лихновскому. Тот, ежегодно выплачивая ему большую сумму денег – шестьсот гульденов, – высвободил его от материальных забот. И тем не менее стоило князю поступить не так, как ему, по мнению Бетховена, надлежало поступать, и тот бросил своему покровителю в лицо гневные слова:
Дорога до школы на этот раз показалась Тине поистине бесконечной. Снежная крупа больно жалила ее в щеки, она физически сгорала от стыда, как будто все вокруг видели, что ее только что вываляли в грязи. И тем не менее у нее все-таки хватило сил посмотреть на Фитца, когда он в упор уставился на нее откровенно вопросительным взглядом. Джинни подошла к ней чуть позже, в женском туалете.
– Князь! Всем, чего вы достигли, вы обязаны случайности своего рождения. Всем, чего я достиг, я обязан только самому себе. Князей были и будут тысячи. Бетховен только один!
– С чего бы это ты так набычилась, Тина?
Гайдн и Бетховен были слишком разными людьми, чтобы до конца понимать друг друга. Разными не только по характеру, но и по своим взглядам на общественную жизнь и на пути ее переустройства.
– Я? Набычилась? Да нет, я просто...
Они были сынами разных социальных эпох.
– Да будет тебе! Просто, просто! Мы много о тебе говорили. Ты нам подходишь, Тина. Нормальная телка.
Один – дитя Просвещения, воспитанный в благодушную пору, когда люди еще наивно верили, что высокие идеи гуманизма, просвещения, человеколюбия, распространившись в обществе, мирно овладеют умами власть имущих и перестроят жизнь на светлых началах добра и справедливости.
– Спасибо, конечно, но...
Другой – дитя Революции, воспитанный в грозную годину великих потрясений, когда в непримиримой схватке не на жизнь, а на смерть, в крови и муках рождалось новое и умирало старое.
– От христосиков нас просто тошнит! А ты наша. Не лажаешь, не кидаешь. Так что не дуйся и добро пожаловать.
Он был не только сыном Революции, но и творцом ее в искусстве.
– Может, ты и права. Может, мне и надо бы...
Не мудрено, что их размолвка увеличивалась с каждым днем.
– Расслабься. Все в полном порядке. Хуже от этого никому не будет. Мы все хотим ловить свой кайф, не более того. Кстати, сегодня в три. Будут только свои. Ну как?.. Отлично. Значит, увидимся в три на нашем месте. Тогда до встречи!
Бетховен жадно искал знаний. Он постоянно ощущал их нехватку, и это сильно мешало. Нередко ему приходилось подолгу биться над какой-нибудь творческой задачей, решение которой для любого образованного музыканта было сущим пустяком. Ему недоставало знания контрапункта – алгебры музыки. Познав эту науку, композитор овладевает искусством сочетания двух или нескольких голосов, звучащих одновременно.
И она снова оказалась рядом с Джинни, и они опять неслись на огромной скорости, на этот раз невзирая даже на лед, и вновь у нее сначала перехватило дух, а потом... Потом та же самая комната, полет в никуда, короткие моменты нереального счастья... Нереального! Хотя все равно так было проще и удобнее. Если тебе все равно, значит, тебя уже никто не может ни оскорбить, ни обидеть. Вот так!
Контрапункт Бетховен изучал под руководством Гайдна. И не жалел на это ни времени, ни сил. За сравнительно короткий срок он выполнил около трехсот упражнений. В его комнате повсюду – и на письменном столе, и на рояле, и на стульях, и на креслах, и даже просто на полу, по углам, – валялись листки нотной бумаги и тетради, исписанные задачами по контрапункту.
Точного времени, когда Бакс дал им главное «лекарство», Тина, естественно, не помнила. Но это было не то что раньше. Не таблеточки, не «колеса». Нет, прямо в вену! Что-то теплое, влажное проникло внутрь и... вдруг взорвалось, унося на небеса! А потом обратно, давая самое приятное чувство в мире – что ты та самая главная звезда Голливуда! Звезда, которую миллионы людей мечтают хотя бы увидеть.
Как-то сюда заглянул композитор Иоганн Шенк, автор нашумевшего в свое время зингшпиля «Деревенский брадобрей», отличный музыкант, первоклассный теоретик музыки. Хозяина не было дома, и Шенк в ожидании его от нечего делать стал просматривать подвернувшуюся под руку тетрадку. Это оказались упражнения по контрапункту. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы обнаружить множество ошибок. Самых грубых и самых очевидных.
Но в этом прекрасном сумасшедшем мире жили не все. Учитель нудно и монотонно продолжал изрекать свои вечные истины. А Тина сидела и думала о словах Фитца, что кому-то мясо, а кому-то леденцы... «Мясо, конечно, им, а мы нужны только для компании. Ведь без компании мясо становится безвкусным и даже теряет смысл! Значит, мы не более чем простая приправа, гарнир для мяса». Каждый раз, когда она задумывалась над этим, что-то внутри ее восставало. И морально и физически! Иногда оно даже хотело вырваться наружу, и только колоссальным усилием воли Тине удавалось сдержать себя. Себя? Да нет, не себя, а это. Это! Долго, слишком все это долго. Три дня. Целых три дня! Вечность, нет, больше чем вечность... Лицо все время чешется, глаза непрерывно слезятся... Да, еще вот жратва. Как бы хорошо было жевать, жевать, жевать, полностью ощущая вкус, но никогда не глотать... Никогда! Чтобы ничто никогда не падало в желудок. Джинни ушла из школы еще в прошлом месяце.
Шенк был поражен. Он никогда не предполагал, что прославленный виртуоз, ученик великого Гайдна, так мало сведущ в теории музыки. Однако после прихода Бетховена он поразился еще больше. Оказалось, что все эти работы не только выполнены учеником, но и просмотрены учителем. И ни одного его замечания не вызвали. Значит, Гайдн был настолько невнимателен, что не исправил вопиющих ошибок.
Час беспредела наконец-то закончился. Закончился? А очередная неделя? Ведь наступит и следующая. Ну и чем она будет отличаться от предыдущей?
Дальше так заниматься не имело смысла. Это стало совершенно очевидно и Бетховену и Шенку.
Все трое, как и сказал Фитц, нетерпеливо ждали ее в машине Бакса. Тина, если честно, с большим, даже ей не совсем еще понятным, трудом заставила себя подойти к ним, села на заднее сиденье рядом с Фитцем.
– Привет, мальчики!
Бетховен был безрассудно горяч и резок, Шенк – трезво предусмотрителен. Он ясно понимал, что Бетховен, с пылу наговорив старику грубостей, жестоко обидит его, а потом будет казнить себя угрызениями совести. Шенк преклонялся перед Гайдном и любил Бетховена. Поэтому он не пожалел усилий на уговоры и, наконец, добился своего: Бетховен немного отошел и поостыл. Спокойно рассудив, они решили: отныне все задания по контрапункту сначала будет проверять Шенк, а уже после его исправлений они попадут к Гайдну. Чтобы старик ни о чем не догадывался, Бетховен будет старательно переписывать все сделанное и подавать свои работы учителю в чистом виде.
– Наконец-то, гордость нашего самого лучшего колледжа в мире, – отозвалась Джинни. – Ну и как у тебя?
Так началось тайное, за спиной у Гайдна, ученье у Шенка. Оно, хотя и отнимало вдвое больше времени, приносило неизмеримую пользу. Уроки с Шейком продолжались несколько лет.
– Так же, как и у тебя, Джинни. И у тебя, Фитц. Кайфово. Просто кайфово. Лучше не бывает! Или, может, хотите предложить что-нибудь получше?
Но Бетховен никогда не довольствовался имеющимся. Он всегда стремился получить больше того, что у него есть. В этом проявлялась могучая неукротимость его характера.
Бакс почему-то не заводил машину. Он обернулся, в упор посмотрел на Тину. И Джинни тоже. А затем последовало длительное молчание. Ну и что дальше? Тина невольно занервничала.
Он учился также у Иоганна Альбрехтсбергера, превосходного музыканта, человека, которого уважал еще Моцарт и которому завещал на смертном одре место органиста собора святого Стефана. Суховатый и педантичный Альбрехтсбергер был виднейшим музыкальным теоретиком своего времени. Он строго требовал твердого знания правил музыкосложения и безжалостно подавлял всякую попытку нарушить их. Но ученик был уже настолько сложившимся музыкантом, творческая индивидуальность его была так ярка, что деспотизм учителя не мог ему повредить. Напротив, строгость Альбрехтсбергера способствовала тому, что Бетховен в совершенстве познал сложные законы теории музыки и техники композиции.
– Дальше? – протянул Бакс. – Дальше, не бойся, все будет как раньше. Если ты сама не захочешь чего-то нового...
Но и это показалось ему недостаточным. С не меньшим рвением он овладевает музыкальным ремеслом: изучает скрипку под руководством Шуппанцига и Крумпхольца, флейту – под руководством Шоля, кларнет – под руководством Фридловского. Все это были лучшие музыканты Вены. Неудивительно, что он всесторонне познал богатые возможности каждого инструмента и с наибольшей полнотой использовал их.
– О чем это ты? Что значит «что-то новое»?
С валторной его знакомил гениальный валторнист, любимец и баловень Европы Ян Штих, чех, известный публике под звонким итальянским псевдонимом Джованни Пунто. Оттого с таким мастерством и глубоким знанием инструмента написана блистательная соната Бетховена для валторны и фортепиано.
Но ей никто не ответил. Только Фитц легонько похлопал ее по колену. Бакс наконец-то завел мотор.
Антонио Сальери приобщил его к высокому искусству музыкального театра. Маститый итальянец, в свое время – глава итальянской оперы в Вене, любимый ученик и последователь великого Глюка, в это время уже не писал для сцены, а сочинял лишь духовную музыку и посвящал свой досуг занятиям с молодежью. Давал он уроки и Бетховену, знакомя его с основами итальянского оперного стиля и приемами вокального письма.
– Куда?.. А куда мы едем?.. Почему не к тебе?.. Как всегда?.. – неожиданно для самой себя тонким голосом спросила Тина.
– Предки вернулись. Теперь приходится ехать к Джинни. Не совсем удобно, конечно, но...
Мрачноватый, угрюмо задумчивый Сальери был внимательным педагогом. Не беря ни гроша за уроки, он делился с учениками всем, что знал. А знаний у него было много, ибо прожил он долгую и содержательную жизнь, немало создал сам, а еще больше повидал и услыхал, близко общаясь с Глюком
Бетховен надолго сохранил теплое чувство благодарности к своему учителю. Ему посвящены три сонаты для фортепиано и скрипки опус 12.
– Ну и дела... Джинни, а что, теперь уехали твои предки? – искренне поинтересовалась Тина.
А много лет спустя, когда Бетховен уже стал композитором с мировым именем, Сальери получил такую записку:
В ответ ребята только рассмеялись, что ее сильно обидело. Настолько, что она, нахмурившись, молча отодвинулась от Фитца.
«Был у вас и не застал дома.
Бакс повез их куда-то мимо железнодорожной станции, дешевых баров и мотелей... Припарковались они в самом конце какой-то аллеи, за задней стеной на редкость допотопного и ветхого краснокирпичного здания. Затем поднялись на третий этаж подъезда с сильным заплесневелым запахом. Джинни открыла дверь своим ключом, впуская их в небольшую комнатку с одним маленьким окошком в углу. Обшарпанная кровать, вконец раздолбанный шкаф, который вот-вот развалится, всего один стул...
Ваш ученик Бетховен».
– Кротким принадлежит мир, Тина. Так говорится в Библии, – сказала Джинни. – Так что садись и чувствуй себя как дома.
– Мы это здесь будем делать?
Правда, это не помешало завистливому Сальери позже плести против своего бывшего ученика сети козней и интриг.
– Кто знает, может быть, и здесь, – вместо Джинни с загадочным видом ответил Бакс.
Он сидел рядом с Фитцем на кровати, в то время как Джинни стояла у окна, скрестив руки на груди.
Сложным умением писать квартеты, где каждый из четырех инструментов имеет свою краску, а все вместе образуют единую многокрасочную картину, Бетховен овладевал под руководством выдающегося чешского композитора Алоиза Ферстера, превосходного знатока камерной музыки.
– Почему вы все на меня так странно смотрите? – почувствовав что-то неладное, нервно спросила Тина.
Молодости свойственна порывистость. Но она – родная сестра разбросанности. Молодому человеку, полному сил, кажется все под силу. Потому он с нетерпеливой жадностью хватается за многое, толком не освоив и малого.
Эта болезнь у одних проходит с годами, у других остается навсегда. В таких случаях человек, оглянувшись на прожитое, вяло произносит:
– А что тут странного? Сейчас...
– Что поделаешь, жизнь не удалась… – хотя виновата во всем не жизнь, а он сам.
– Заткнись, Фитц! – перебила его Джинни. – Я сама ей все объясню. Коротко и предельно ясно... Скажи, Тина, тебе хочется сделать укольчик?
Бетховен при всей необузданной порывистости его натуры обладал стальной выдержкой. В двадцать два года он научился подчинять порывы души безжалостному контролю разума и воли. Оттого он отмел все соблазны, сулившие приятность, и обратился к тому, что несло пользу. Потому, поначалу озарив горизонт музыкальной жизни Вены ослепительной вспышкой своего исполнительского гения, он презрел звонкую славу виртуоза-импровизатора и за два с лишним года жизни в столице не дал ни одного открытого концерта, а лишь изредка выступал в аристократических салонах. Умение повелевать своими страстями и желаниями, строжайшая самодисциплина – одна из самых поразительных черт бетховенского дарования.
– Естественно! У меня внутри все горит!
Он никогда не был рабом жизни – он всегда стремился стать властелином ее.
– Хорошо. Тогда вспомни, пожалуйста, сколько раз ты делала это на халяву? Бесплатно. Просто получала удовольствие и ничего никому не платила. Платить за тебя приходилось нам!
Даже с бурным потоком времени, подхватывающим, бешено мчащим, захлестывающим и погружающим человека в пучину, он сумел совладать. Он не отдавал себя на милость потока, а вступал с ним в единоборство. Так было в детстве. Мальчишкой, убегая из дому от кулаков и ремня пьяного отца, он бросался в холодные волны любимого Рейна. А достигнув середины, не перевертывался на спину, чтобы легко плыть по течению, а яростно, до боли в плечах рассекал руками воды реки, идя им наперерез. Куда проще и покойнее не противиться могучей реке, а покориться ее власти. Но тогда тебя снесет вниз, и цель, которую ты поставил перед собой, еще больше отдалится от тебя.
В конце концов он приплывал туда, куда хотел приплыть. Приплывал хоть и усталый и обессиленный, но торжествующий. Ничего, силы опять придут, а если цель уйдет, до нее снова не скоро доберешься.
– Господи, ну откуда мне...
Он взнуздал время крепкой уздой распорядка дня. Вставал чуть свет, вместе с солнцем. С полчаса, фыркая, рыча и отдуваясь, умывался. Не так, как это делает большинство людей. Стоя на кухне в чем мать родила, окатывал себя с ног до головы кувшинами ледяной воды. Он любил воду, холодную в особенности. Она бодрила тело и проясняла голову.
– Много, дорогуша, очень много! Ты что думаешь, это растет на дереве? Просто подходи, срывай и балдей сколько влезет? Только потому, что у тебя хорошие глазки? Нет, подружка, так не бывает. Пора понять, что за все надо платить. Причем чем раньше ты это поймешь, тем легче будет расплачиваться. Вот так, Тина. Так, и только так!
С мокрыми, нерасчесанными волосами и неостывшим лицом садился за стол. Завтрак отнимал немного времени. Ел он быстро, едва прожевывая пищу. Торопился поскорее покончить с едой – этим неизбежным, но малопроизводительным занятием. Еду он не любил – он с ней мирился.
Тина медленно перевела глаза с одного на другого. Они все явно чего-то от нее ждут. Но чего?
Сразу же после завтрака принимался за работу и не вставал из-за письменного стола или рояля до самого обеда, если не отправлялся на уроки к своим учителям.
– О чем это вы?
– Да все о том же, Тина, – скривив губы в ледяной ухмылке, ответила Джинни. – О том, что каждый должен делать свою часть нашего общего дела. Я, как сама видишь, свою делаю без проблем: товар у нас всегда есть, всегда первосортный, всего всем хватает. Теперь дело за тобой.
Так же наскоро пообедав, шел гулять. Гулял он долго. В любую погоду – под палящим солнцем, и проливной дождь, в метель он часами бродил по городу, а чаще всего за городскими бастионами – в полях и лугах под Веной или в кудрявом Венском Лесу. Крестьяне окрестных деревень уже давно привыкли к тому, что по полевым тропам, а то и прямо по пашне или жнивью шагает широкоплечий, приземистый человек в заломленной набекрень шляпе, с низко опущенной головой и заложенными за спину руками. Он то внезапно остановится и что-то занесет в записную книжку огромным плотничьим карандашом, то сорвется с места и, размашисто жестикулируя, почти бегом бросится вперед, то снова станет и, задрав голову, что-то забормочет себе под нос.
Под вечер или уже затемно вернувшись домой, он наспех ужинал тарелкой супа, оставшегося от обеда, и два-три часа читал газеты, книги. В полодиннадцатого уже ложился в постель и тут же засыпал.
– Дело? За мной? Какое?
Теперь Бетховен почти совсем не выступал. И лишь иногда после долгих и назойливых упрашиваний появлялся на музыкальных вечерах аристократов. Впрочем, недоступность только разжигала интерес к нему, и слава его еще больше росла. Хотя сам он относился к ней с полным равнодушием и даже презрением.
Почти все время он отдавал занятиям. И лишь в часы прогулок, уходя далеко за город и оставаясь один на один с природой, он уже не подавлял своего вдохновения, а, напротив, давал ему волю. И тогда бурлившие в нем мысли и образы извергались и оседали на листках записной книжки торопливо и беспорядочно бегущими нотными строками. Здесь отрывочно, пунктирно, иной раз малопонятным намеком набросаны гениальные идеи-мотивы – зародыши его великих творений.
– Очень простое. Там, внизу, есть комнатка, где тебя ждет один парень. Друг моего друга. Все это время за тебя, дорогая, платил он. Платил лично мне. И все, что тебе теперь надо сделать, – это пойти туда и доставить ему удовольствие. Побыть хорошей девочкой, только и всего. А когда вернешься, тебя уже будет ждать твоя законная доза. На этот раз честно заработанная. И, значит, еще более желанная.
Он обладал редкостной способностью: находясь в центре музыкальных интересов Вены, будучи на людях, оставаться один на один с собой. Был он не по возрасту скрытен и свой внутренний мир оберегал от нескромных глаз любопытных соглядатаев.
Меж тем все, кто знал его, мучились загадкой. Молодой человек, избранник славы, отверг ее ярко-пестрые наряды и предпочел жизнь в тихом уединении звонкому шуму успеха.
Тина почувствовала, будто внутри ее что-то оборвалось. Превратилось в пустоту.
Почему он это сделал? Ради чего?
Ради творчества? Но ведь за все это время он почти ничего не создал.
– Один парень?.. Кто-то, кого я не знаю?
Отчего? Неужели ему нечего сказать миру?
– Думаешь, ты лучше, чем я? Интересно, чем?
Особенно беспокоились друзья. Но в ответ на все их расспросы он лишь молчал и мрачно, исподлобья поглядывал по сторонам.
– Нет, нет, Джинни, нет! Но...
Больше всех тревожился и огорчался его друг и один из учителей, Вацлав Крумпхольц. До чудаковатости восторженный человек, он, как только услышал Бетховена, тотчас проникся к нему любовью, граничащей с обожанием. В Вене не было музыканта, которому он, смешно коверкая на чешский лад немецкие слова, не заявил бы, что Бетховен – гений, не имеющий равных. В первые месяцы по приезде его в столицу Крумпхольц ни на шаг не отходил от своего кумира, не пропускал ни одного его выступления, до хрипоты кричал «браво!», а после концерта, преданно заглядывая в глаза своему любимцу, провожал его домой.
Насколько Бетховен был сдержан, настолько Крумпхольц – буйно эмоционален. Быть может, это и сблизило их.
– Какая тебе разница, Тина? Сегодня, завтра... Вчера, позавчера... Все равно рано или поздно это должно случиться! Так чего ждать? Он хороший парень, Тина, иди и ничего не бойся... Комната 38. На втором этаже справа.
Бетховен, обычно замкнутый и неразговорчивый, оттаивал в обществе этого милейшего старика. Он, почти никого из венцев не любивший, по-своему полюбил Крумпхольца. Полюбил за безмерную доброту, искренность, готовность к самопожертвованию.
Тревоги и огорчения старика тронули Бетховена, и он однажды открылся своему другу.
– Да, но... но я... я не могу...
Они гуляли. Бетховен по обыкновению шел впереди, шагая быстро и размашисто, Крумпхольц – чуть позади, часто семеня и стараясь не отставать. Шли знакомой, много раз хоженной дорогой – узкими, кривыми улочками, где без привычки заблудишься, а знаючи, вдвое срежешь путь до городских бастионов. Бетховену, как всегда, не терпелось вырваться из судорожной сутолоки города и очутиться в поле. Только здесь к нему приходил душевный покой.
Джинни прошла так близко, что чуть не ударилась о ее ногу своей острой коленкой. Резко выдвинула верхний ящик обшарпанного комода, достала оттуда небольшую коробочку, открыла ее и протянула Тине.
В одном из проулков они внезапно остановились. Здесь вырос тупик. А всего неделю назад, когда они заходили сюда в последний раз, проулок еще был сквозным. Его замыкал старый заброшенный сад, миновав который можно было напрямик выйти к городским воротам.
Теперь сад огородили каменной стеной. Впрочем, в ней еще оставался проход; Один из проемов стены стоял незаконченным. Подле него краснела грудка кирпича. Двое рабочих, видимо только что сбросив ее, удалялись с носилками на плечах по узкой аллее сада, заросшей кустами и травой.
– Вот смотри. Это все твое, дорогая... Как только вернешься оттуда.
Третий рабочий – пожилой человек в очках, прикрепленных к ушам железной проволокой, сидел на бадье, забрызганной известью, и не спеша, глубоко затягиваясь, курил трубку. Он был без сорочки. Солнце, пробиваясь сквозь листву платанов, испещрило пятнами его широкую грудь и сухие, мускулистые руки, словно на него надели рубашку из леопардовой шкуры.
Двое вернулись, принесли новую партию кирпича, свалили в кучу, опять ушли, а он все сидел и покуривал.
Тина содрогнулась. Ей стало холодно, как никогда еще не бывало. Чудовищно холодно где-то глубоко-глубоко внутри.
– Безобразие! Бездельник рядом с работящими людьми, – с жаром проговорил Крумпхольц. И не потому, что был действительно возмущен, а лишь потому, что старался попасть в тон и высказать мысль, угодную другу. Крумпхольц всегда и во всем старался потрафить Бетховену.
– Вот так... вот так просто я не могу... я...
Но на этот раз он не угадал. Бетховен недовольно мотнул головой, нахмурился и раздраженно замахал рукой.
– Да, в этом ты права. В первый раз всегда не так просто, Тина. Но это только в первый раз, уж поверь мне, подружка. Потом все и проще, и приятнее. Как говорят, с кем привыкнешь, того и полюбишь. Да не так уж часто это и будет. Всего-то пять-шесть раз в неделю, не больше.
Они долго стояли поодаль от проема и молча наблюдали, как двое трудятся, а третий сидит и ничего не делает. Но вот он встал, смерил взглядом только что выросшую пирамиду кирпича и, неожиданно легко подняв бадью с известью, поднес к самому проему.
– Эй-эй, Джинни, не забывай, я тоже в доле, – почему-то обеспокоенным тоном вставил Фитц.
– А ну, давай! – выпрямившись, крикнул он товарищам, и те стали подносить ему кирпич.
Мастер проворно – только руки мелькали – укладывал его в ряд, обмазывал известью, клал новые ряды и только покрикивал:
– Только потому, что ты ее нашел и привел? Но за это с тобой уже расплатились. Сполна. Так что платить и тебе придется. Причем тоже сполна. Бесплатный сыр сам знаешь где бывает... А доза тебе нужна уже намного больше, чем ей. Понятно?
– Давай, давай! Не копошись! Не зевай, не задерживай!
– Пока да, но...
Работал он споро, легко, красиво и все время обгонял своих помощников. Теперь уж они не ходили вразвалку от пирамиды к проему, а, запыхавшись, с красными от напряжения лицами, бегом, по цепочке передавали мастеру кирпичи. А он на ходу подхватывал их, вел кладку и весело покрикивал:
– Заткнись! – резко перебила его Джинни. – Здесь командую только я! – Она бросила взгляд на свои наручные часы. – Тебе пора, подруга. Опаздывать в нашем деле негоже. Возможны проблемы.
– Давай, давай! Не копошись, не задерживай!…
– Дай мне сначала дозу, Джинни. А потом... потом я пойду и сделаю все, что надо...
Стена поднималась ввысь. Казалось, кто-то огромный и сильный, напружинив мускулы, выжимает ее из-под земли.
– Нет, дорогая. Ему нужно живое тело, а не зомби. Иди. Все свое получишь потом. Иди!
– Вот вам и бездельник! Ха! – Бетховен с силой хлопнул Крумпхольца по плечу, во весь голос расхохотался и зашагал прочь.
Они все смотрели на нее не отрывая глаз. Тина медленно встала. Как будто страшно боялась, что, сделай она это чуть быстрее, тут же упадет и разобьется на тысячу маленьких кусочков. А потом? Что будет с ней потом? Она изо всех сил заставляла себя думать только о «потом» – ложке с кипящей жидкостью, об игле, о нескольких секундах нетерпеливого ожидания, после которого наступит вечное блаженство... Вечное до следующего раза. Как можно скорее! Как можно...
Много часов спустя, когда они, нагулявшись по лесу, вернулись к вечеру в город, Бетховен с минуту молча, потупившись, постоял у входа в свой дом. А потом вдруг резко вскинул голову и в упор Крумпхольцу прокричал:
– Чтобы работа пошла хорошо, надо заранее заготовить кирпичи!… Все до одного!… Да, да, все как есть!…
– Туда. Вниз и направо, – повторила Джинни, вышедшая вместе с нею в коридор, чтобы показать ей дорогу. – Комната 38, смотри не перепутай.
Тина шла туда как сомнамбула, ничего не видя, ни о чем не думая, но почему-то считая шаги. Двадцать два, двадцать три... Ручка двери номера 38 была холодная как лед. Добро пожаловать в ад... Такая же обшарпанная комната, такая же мерзкая обстановка, вот только на краешке кровати сидел не Фитц, а толстенный мужчина. Совершенно лысый, со взглядом мрачного убийцы... Он вынул из узких губ недокуренную сигарету, затушил ее о стену, встал.
Он снова с шумом расхохотался и захлопнул дверь перед самым носом оторопевшего Крумпхольца.
– Ну наконец-то! Давай, давай, заходи, милашка! Только не забудь закрыть за собой дверь, и поплотнее. А то на сквозняке недолго и простудиться...
«Двадцать пять лет! Они уже исполнились! В нынешнем году я должен себя проявить! Целиком, без остатка!» – записал он в своем дневнике.
Повинуясь какому-то непонятному внутреннему инстинкту, Тина вдруг резко развернулась и побежала, с громким треском захлопнув дверь. Прямо перед его носом. Сбежала вниз по лестнице, вылетела на улицу, услышала за собой визгливый, злобный вопль Джинни:
Это были не праздные слова.
– Тина, опомнись, что ты делаешь? Вернись, немедленно вернись!
И даже не обещание.
Она бежала по аллее и плакала, плакала громко, горько, навзрыд! И не могла прекратить отчаянные рыдания даже после того, как увидела, что на нее удивленно смотрят люди...
Это была программа. Твердая, решительная, точно соразмеренная со всеми возможностями. А их накопилось множество.
Влетев в свою комнату. Тина бросилась на кровать, долго-долго лежала, не открывая глаз, даже не пытаясь пошевелить ни руками, ни ногами. Вообще ничем! Она все еще видела перед собой этого лысого толстого самца с его маслеными глазами и мокрой сигаретой в уголке тонких, похотливых губ.
Все кирпичи были заготовлены. Теперь можно было приниматься за работу.
И работа пошла. Ходко и споро.
Затем последовало неизбежное воспоминание о той самой коробочке, которую Джинни достала из верхнего ящичка обшарпанного комода, открыла и сунула ей под нос. А как же иначе? Иначе и быть не может. Поскольку желание просто так никогда не проходит! Наоборот, оно становится все больше и больше! Оно требует своего все сильнее и сильнее! Тина с силой зажала уши и отчаянно замотала головой из стороны в сторону, перемежая глухие стоны с тупым мычанием...
Он пишет много. Из-под пера щедрыми пригоршнями сыплются произведения. Создать каждое сочли бы за честь лучшие композиторы века. Фортепианные сонаты, сонаты для фортепиано и скрипки, для виолончели и фортепиано, фортепианные трио, струнные трио, ансамблевые произведения для струнных и духовых инструментов, для фортепиано и духовых. Целый мир. Мир прекрасного, сотканный из образов, словно лучами солнца пронизанных светлым чувством, сверкающих весельем, напоенных оптимизмом и бодростью. Мелодии, одна другой пленительнее, струятся в неудержимом потоке. Стремнина мыслей, чувств, настроений подхватывает слушателя и несет за собой.
Снова и снова из уголков памяти вдруг возникал тусклый блеск иглы, негромкое журчание подогреваемого в ложечке состава дозы, ожидание бесконечного удовольствия. И горькие воспоминания о том, что было потом. Но все только потом. А сейчас? Сейчас лишь острое, как никогда раньше, желание! Дай, дай, дай...
Правда, музыка эта еще не потрясает. Она лишь восхищает. Но публика той поры, когда Бетховен выступил со своими ранними творениями, как раз и желала восхищаться искусством. Она искала в нем наслаждения, всячески избегая потрясений. Недаром лучшее и гениальнейшее из того, что создал еще Моцарт – «Дон Жуан» и три последние симфонии, – так и осталось неоцененным современниками.
Откуда-то издалека она услышала мягкий, теплый голос Яны:
Только Бетховен пробил, наконец, брешь в вековой кирпичной кладке непонимания и открыл людям своего времени великую истину, что подлинно высокое искусство, лишь потрясая, восхищает.
– Телефон, Тина! Тебя к телефону. Ты не спишь. Тина? Тина! Ты подойдешь, Тина?
Впрочем, даже ему, с его исполинской силой, удалось это сделать не сразу, а в зрелом периоде творчества.
Она постаралась не закричать, попыталась зажать рот рукой, но только больно сама себя укусила... Яна прекратила звать ее к телефону. Тина посмотрела на следы укусов на руке, которые сама себе сотворила от боли, ожидания и бесконечного отчаяния. Эта боль сковала все ее тело, лишила его смысла и разума... Интересно, а Фитцу дадут его положенную дозу?
Пока же, на первых порах, он услаждает слушателей классически ясной и гармоничной при всей ее яркой эмоциональности и самобытности музыкой.
Скорее всего, нет. Они ведь крутые! Что хотят, то и воротят! Да, но... И вдруг вспомнила про заначку в косметичке. Может, этого ей хватит? Может, ей тоже будет хорошо?
Бетховен не рвет с традицией, а продолжает ее. Молодой Бетховен бережно хранит сокровища, накопленные венскими классиками XVIII века. Но он не музейный хранитель, который преклоняется перед доверенными историческими ценностями и тщательно оберегает их от малейшего дуновения жизни. Не эпигон, плетущийся по следам предшественников. Он творец, шагающий вровень с лучшими из них. Если не знать, что многие пьесы сочинены Бетховеном, композитором их назовешь Гайдна или Моцарта. Настолько они родственны им по своему характеру, интонациям, стилю, музыкальному языку. Настолько они не уступают им по своему мастерству.
Руки тряслись, и был даже момент, когда ей вдруг показалось, что в косметичке, кроме обычных женских мелочей вроде губной помады, флакончика духов, лака для ногтей и тому подобного, ничего нет. Но вот пальцы все-таки нащупали знакомую обертку... Тина сделала глубокий вдох, задержала воздух в легких до тех пор, пока руки не перестали предательски дрожать, затем, стараясь делать все как можно аккуратнее, скрутила бумажную трубочку, насыпала туда волшебную травку пополам с порошком, прикурила и легла на кровать. Блаженство! О, это непередаваемое блаженство полета в бесконечность!
Сам Бетховен ничуть не скрывал этого родства. Напротив, он подчеркивал его. В знак уважения к предшественникам.
Обычно она всегда боялась делать это в собственном доме из-за специфического запаха «дури», но сегодня был тот самый случай, когда непреодолимое требование души было сильнее любого риска!
В игривом, лучезарно улыбчивом квинтете для фортепиано, гобоя, кларнета, валторны и фагота ми-бемоль-мажор вдруг в финале беспечно вспархивает грациозная мелодия, как две капли воды похожая на тему заключительного рондо ми-бемоль-мажорного концерта Моцарта для фортепиано с оркестром.
Потом Тина широко открыла оба окна, растерев в мельчайшую пыль крохотный остаток чинарика, высыпала ее на улицу и довольно вздохнула. Микродоза не избавила ее от желания уколоться, чтобы «улететь по-настоящему», но хотя бы отодвинула его на потом, хотя бы позволила залезть под одеяло и забыться глубоким сном.
Слушая спокойно льющуюся, удивительно простую и красивую вторую часть ми-бемоль-мажорного трио для скрипки, альта и виолончели, невольно переносишься в поэтичный мир гайдновских адажио[6], задумчивых, мягких и светлых, как весенние сумерки.
Смятенная, полная тоски и отчаянного порыва главная тема Первой фортепианной сонаты – почти сколок с главной партии финала соль-минорной симфонии Моцарта.
С того, чем Моцарт кончил, Бетховен начал. Но не остановился на этом, а упорно стремился перешагнуть завоеванные до него рубежи.
Глава 6
Это дерзновенное стремление ощущается даже в ранних произведениях. В них то и дело проглядывает лицо подлинного Бетховена. Уже первые такты знакомого нам струнного трио ми-бемоль-мажор настораживают своей мощью и силой. Это отдаленные раскаты оглушительного громового удара, который обрушится в бессмертном начале Пятой симфонии.
Героика, драматическая борьба, патетические взлеты слышатся в Пятой фортепианной сонате.