— Замолчите! Что вы такое несете?! Вы городите какую-то ерунду, миссис Хасс. Я не знаю, о чем вы говорите. Что это за... приказы Макса Хейнса?

— Ты что, действительно ничего не знаешь?

— Миссис Хасс, поверьте мне, я действительно... я искренне вам говорю: я не понимаю, не знаю, о чем вы говорите. Она что, правда?..

— Дай подумать, помолчи минуту.

Тяжелый грузовик нарушил тишину, за стеной еле слышно играла музыка. Миссис Хасс шумно вздохнула.

— Прости. Могло быть и так, наверное. Я думаю, Бетти не хотела, чтобы ты знал о ней такие вещи.

— Теперь ее нет, уехала. Вы можете мне сказать что-нибудь в этой связи?

— Скажу, потому что она рассказала бы. Она позвонила мне в тот вечер перед отъездом. Плакала. Она уже упаковалась к тому времени. Рассказала мне, что ее отец так неожиданно умер... и что теперь она свободна и у нее больше нет необходимости сюда возвращаться. Я спросила, едешь ли ты с ней, а она сказала, что порвала с тобой, и еще сильнее заплакала, поэтому я кое-что не разобрала, но это было о том, что любит тебя и что не стоит тебя, что не хочет портить тебе жизнь. Значит, похоже, она ничего тебе не рассказывала, как я понимаю.

— О чем?

— Ничего конкретного я не знаю, но это старый прием. Этот Макс Хейнс, у него что-то на нее было, какое-то доказательство чего-то, что она делала. Думаю, он подстроил ей ловушку наподобие той, какие люди такого типа устраивают женщинам, а заимев против нее средство давления, он заставлял ее делать вещи, которые помогали ему в его бизнесе. Скорее всего, этот сукин сын понял, что Бетти слишком ценна, чтобы ее часто использовать для своих целей. Но когда он имел дело с действительно большим мешком денег, то он подсовывал ее, и так все обтяпал, что ему только стоило приказать... Когда они поймали ее в ловушку, вот тогда-то она и оказалась между жизнью и смертью и я отвезла ее в домик в пустыне. Я понимала, что Бетти и там может наложить на себя руки, но знала, что только там она сможет найти в себе силы жить. Напрямую она мне ничего не говорила, но из того, что сказала в последнем разговоре — что теперь свободна, после смерти отца, — я подумала, что Макс Хейнс мог что-то послать или показать ее отцу. А этого любящая дочь не могла позволить. После того как она оказывала Максу услуги, Бетти приходила сюда. Она никогда не говорила об этом, но я догадывалась. А однажды она пришла сильно избитой каким-то иностранцем, которого ей подсунул Макс.

— А зачем это ему нужно было?

— Ну вот! Почти год в Вегасе. Ты что же, и слепой, и глухой? Соображения бизнеса, парень, большой игры.

— Вы не знаете... когда в последний раз Макс... использовал ее?

— О, давно. Я же сказала, что это бывало нечасто. До того как ты приехал. Прошлым летом. Я не представляю, чтобы она могла встать с твоей постели, потом пойти в другую, потом вернуться к тебе, улыбающаяся и счастливая. Это порядочная женщина, и такие дела не по ней.

— Скотина! Сукин сын!

Миссис Хасс усмехнулась:

— Еще какой! И гордится этим. Это помогает ему в работе. В этом мире привыкли стравливать красивых женщин с большими деньгами, и поражение терпит женщина. Ну что ж, думаю, ты не стал бы искать и расспрашивать старую женщину, если б все это знал раньше, а?

— Я знаю только то, что не могу жить в таком пустом мире, каким он стал в последние шесть недель.

— Ты и правда так думаешь?

— Да.

Она опять усмехнулась:

— Мистер, если то, что ты говоришь, не пустой звон, ты должен быть не здесь, а с ней, где бы она ни была. Быть с ней — это для тебя важнее, чем твоя шикарная работа.

— Я решил бросить работу и поехать за ней, миссис Хасс. Но оказалось, что все не так просто.

— Почему?

Хью рассказал ей все, что узнал от адвоката Джеймса Рэя.

Мэйбл Хасс внимательно слушала его, время от времени задавая вопросы.

— Господи, не нравится мне все это. Совсем не нравится, мистер... как тебя, Хью. Я буду звать тебя Хью, а ты зови меня просто Мэйбл в знак того, что мы ее единственные друзья в этом городе. О, ее любили сотни людей, но друзья — это совсем другое дело.

— Значит, она не останавливалась у вас в ту ночь?

— Нет, только попрощалась по телефону, вот и все.

— Вы не думаете, что Бетти могла переночевать в вашем домике в пустыне?

— Нет, она сказала бы, что едет туда... Стой! Я помню, она сказала, что высылает мне ключи почтой. А я их и не получила, да и не вспоминала о них до этой минуты. Бетти тогда извинилась за то, что не сможет привезти ключи лично, сказала, у нее так много дел утром, нужно закрыть все свои дела и она чувствует, что ей на все не хватит времени.

— Банк, машина — вот что ей надо было сделать. Но что-то помешало ей, Мэйбл.

— Так почему она не приехала на похороны и почему не вернулась сюда и не покончила с делами, которые здесь остались?

— Не знаю. Если бы знать.

— Если бы Бетти уехала отсюда, то уехала бы на своем автомобильчике, а этот адвокат из Сан-Франциско говорит, что он до сих пор стоит в аэропорту, там, где она его оставила.

— Да, верно. Думаю, я съезжу туда, в ваш домик, и посмотрю там, если вы не возражаете и дадите мне ключ.

— Ключ я тебе дам, Хью. Все это начинает меня ужасно беспокоить, я боюсь за нее. Я нутром чувствую, что этот адвокатик прав. Если б с ней ничего не случилось, она прислала бы мне хоть открыточку, потому что она внимательная девочка. Она... Как будто меня снова... Как вроде я снова переживаю свой прежний позор, опять прыгаю на этих старых железных кроватях в паршивых отелях от Акрона до Атлантик-Сити, и все ради того, чтобы выйти на сцену в блестках и подавать полупьяному фокуснику его проклятый цилиндр или тросточку с секретом, да деньги, которые мне или не платили, или одалживали обратно. От такой жизни сердце превращается в камень. Но в конце этого пути я нашла себе человека, и он постепенно вернул меня к жизни. Все, что было до него, стало казаться или кошмарным сном, или несуществовавшим.

Уезжая от нее, Хью взял ключ и в середине следующего дня съездил в каменный домик в пустыне. Тишина и пустота дома убили его. Он видел Бетти так явственно — каждое движение, позу, выражение лица, и за тишиной слышал малейшие оттенки ее голоса. Здесь их любовь впервые обрела свое завершение, и это было много больше того, чего каждый из них ожидал.

Здесь слишком многое напоминало о ней. Все здесь было слишком личное, слишком особое, слишком памятное. Но Хью не нашел ни малейшего признака того, что Бетти провела здесь эту ночь. Если бы да, то она оставила бы след, какой нашла бы нужным.

Обратно он ехал очень быстро, терзая автомобиль на неровной дороге. Хью передал ключ Мэйбл и сообщил, что ничего не обнаружил.

Вернувшись в свой кабинет, он уже знал, каким будет его следующий шаг. Хью не знал, сработает ли он, но точно знал, что должен его сделать.

Глава 12

В любом большом отеле тонко и сложно завязаны отношения сотен человеческих существ. Мир служащих полностью отделен от мира, населяемого гостями. Работники отеля — это вообще особая человеческая порода. От них ничего не скроешь. Если, скажем, временный мойщик посуды выиграл на спор пару долларов, то старая дева, исполняющая обязанности кастелянши по четвертому этажу, узнает об этом через десять минут. О том, что молодая жена второго шеф-кондитера забеременела, будут знать все вплоть до старого садовника.

У Хью Даррена родители работали в отеле, и он вырос в этой необычной атмосфере. Поэтому он знал, что хороший менеджер не обращает внимания на эту ерунду, если она не мешает работе отеля. Одновременно он испытывал презрение к таким менеджерам, которые насаждают и поддерживают в отеле настоящую шпионскую сеть, собирая любую грязь, чтобы шантажировать служащих, — не только для того, чтобы держать в узде персонал, но и в некоторых случаях для получения навара при выплате жалованья или получении товара. Результат такого администрирования гости видят, не догадываясь об истинных причинах, в грубости персонала, в грязи и безразличии к работе.

Но теперь у Хью были веские личные причины пойти на риск разрушения системы, им созданной, не думая особенно о последствиях.

Он был уверен, что фрагменты того, что произошло в ночь с понедельника на вторник, рассеяны в памяти служащих отеля, как и все части двухлетней истории того, как Макс Хейнс шантажировал Бетти Доусон. Силой, запугиванием, принуждением — только так можно было собрать этот разбросанный фактический материал в одну стройную картину.

Хью приступил к делу во вторник, в последний день мая, во второй половине дня. Он вызвал Джорджа Ладори в кабинет и поговорил с ним один на один.

— Джордж, я хочу немного скорректировать свою политику. Отныне персонал не будут автоматически принимать и увольнять по твоей рекомендации, я сам буду рассматривать каждый случай.

— А если ты оставишь того, кто мне не нужен?

— Тогда уже ты будешь решать, уходить тебе или оставаться.

Ладори уставился на Хью из-под густых бровей:

— Кто тебе дает такие указания? Что ж, тебе лучше знать. Так все хорошо идет, теперь ты крушить начинаешь.

— В дополнение к этому, Джордж, я оставляю за собой право поднимать зарплату любому лицу в твоем подразделении без твоего ведома.

— А как это будет сказываться на бюджете?

— Бюджета ты будешь придерживаться.

— За счет качества?

— Это твои проблемы.

Ладори встал:

— Было так все хорошо, Даррен. Теперь будет такая же дрянь, как в других местах. Тебя что, кто-то запугал?

— Пока все, Джордж. Когда я снова захочу увидеть тебя, я тебе скажу.

— С этим не торопись.

То же самое он сказал Джону Трэйбу, заведующему питейным хозяйством, Уолтеру Уэлчу, шефу ремонтно-эксплуатационной службы, Банни Раису, своему «ночному управляющему», и своему управляющему делами. У каждого из них это вызвало настороженность, и Хью понял, что нормальные отношения испорчены и, возможно, уже не подлежат восстановлению.

Теперь ему надо было сидеть и ждать.

Первым клиентом оказалась горничная, которая работала в мотеле четыре месяца и которую кастелянша этажа заподозрила в мелком воровстве. Гости несколько раз жаловались на таинственные мелкие пропажи. С этим вопросом пришли к Хью. С помощью одного из гостей ей подстроили западню, оставив в номере на туалетном столике семь стодолларовых купюр. После произведенной ею уборки купюр осталось шесть. Сотрудник по безопасности — у Даррена их было двое — привел женщину в его кабинет. После бурных протестов, сила которых постепенно сошла на нет, горничная достала из потайного места на себе меченую купюру, бросила ее на стол Даррена и разразилась слезами.

Хью отпечатал ее признание, женщина подписала его, а Хью и его сотрудник подписались в качестве свидетелей. Только сотрудник ушел, появилась Джейн Сандерсон, села за свой стол и с любопытством стала посматривать на происходящее. Хью увел женщину в маленькую комнату для совещаний рядом с кабинетом и закрыл дверь. Когда эта женщина с осунувшимся лицом по имени Мэри Майчин пришла в себя, Хью обратился к ней:

— Это не мелкое воровство, это сто долларов. Вы это понимаете. Стоит мне дать ход делу, и вы получите не меньше шести месяцев. Шесть могу вам смело обещать. — Выждав, пока утихнет новый всплеск причитаний и слез, Хью продолжил: — Но я могу и не делать этого, если получу от вас кое-какое торжественное обещание, после первого же нарушения которого я отдам вас полиции. — Она торопливо закивала. — Я не буду говорить вам сути, но вы должны будете собирать любую информацию о Бетти Доусон, которая уехала отсюда шесть недель назад, и все передавать мне. Любые слухи о ней и о том, что с ней могло случиться. Понимаете? Прекрасно. Дальше. Мне нужны слухи о работниках отеля, у которых есть проблемы — денежные, семейные. Только не пытайтесь искать меня. Во время своих регулярных обходов я сам буду находить вас и вы мне будете рассказывать все, что знаете. Слушайте, спрашивайте. Но если вы не сумеете достать для меня никакой информации, то я, Мэри, извлекаю ваше чистосердечное признание из своего личного досье и вы идете прямиком в тюрьму. С этим ясно?

Отпустив запуганную женщину, Хью задумался над тем, как это все грязно и жестоко, но другого пути он не видел. С помощью подобных методов и угроз он поставил себе на службу слух и память электрика из ремонтно-эксплуатационной службы, официантки кафетерия, толстого и жадного рассыльного. Те рассказали кое-что о других работниках отеля, и у Хью появились бармен, смотритель солярия, молодой садовник, охранник бассейна. Хью хладнокровно и безжалостно прижал их, используя против этих людей их собственные страхи, жадность, неуверенность, и заставил их усердно заниматься шпионажем.

По кусочкам начала складываться ужасающая картина. Хью даже не мог себе позволить думать, что собирает такие сведения о женщине, которую любит. Он выковал в себе особую объективность. Ее составляющей было сознание высокой цели, ради которой он затеял все. Эта высокая цель была как бы существом, поддерживавшим его и следовавшим за ним вполшага сзади, но он боялся оглянуться и посмотреть ему в лицо, чтобы не сломаться.

Он записывал любой значительный фрагмент, и, по мере того как начала вырисовываться общая картина, она подсказывала ему, по каким направлениям надо усилить нажим, чтобы добиться завершенности.

В пять часов пятнадцатого июня, в среду, в кабинет решительно вошла Джейн Сандерсон, села в кресло, посмотрела на него с возмущением и любопытством и спросила:

— Не кажется ли вам, что пора бы сказать мне, какого черта вы вытворяете?

— Вы о чем?

— Ах, какая невинность! Господи, Хью, за две недели вы посеяли в отеле такой страх и замешательство! Ладори потихоньку ищет себе другую работу. Люди так любили вас, что готовы были сделать для вас что угодно. Но внезапно вам стало абсолютно все равно, что о вас думают другие. Люди стали бояться вас. Вы развели любимчиков. И теперь мы начали получать массу жалоб от гостей.

— Джейн, честное слово, сейчас я не могу сказать вам, что я делаю и зачем. Одно обещаю: это ненадолго.

— А вы понимаете, сколько вам понадобится времени, чтобы починить то, что вы сейчас ломаете?

— Много.

— Через месяц мы окажемся там, с чего начинали.

— И это я знаю.

— Так зачем же вы это делаете?

— На это есть очень важная причина.

Джейн глубоко вздохнула:

— Сдаюсь. Но когда-нибудь вы скажете мне о причине?

* * *

В тот же вечер Хью сидел за маленьким столиком в своей комнате и старательно заносил на бумагу цепь заключений, не обязательно по порядку. Хотя у него не было доказательств ни по одному из них, он был уверен в их точности. Вот как они выглядели:

\"1. Где-то вне отеля есть место, куда заманивают крупно выигравших гостей в целях шантажа.

2. Бетти помогала Хейнсу в его планах.

3. Хейнс с ведения и одобрения Марта имел и, возможно, имеет сейчас грязные фотографии, магнитофонные записи или кинокадры, доказывающие участие Бетти в шантаже.

4. Гэллоуэлл выиграл большую сумму денег. Вечером того же дня Бетти видели входящей в его номер. До этого она покинула отель с маленьким чемоданом, а вернулась без него.

5. Хотя запечатанное прощальное письмо было предположительно подложено под дверь самой Бетти, а я об этом никому не говорил, Хейнс и другие знают о нем.

6. Билет на самолет был доставлен в ее номер в восемь тридцать вечера. Она в это время упаковывала вещи.

7. Гиджа Аллена видели в час ночи во вторник выезжающим со стоянки у отеля на машине Бетти. Он был один. Вернулся он в отель через полчаса на такси.

8. Браунелла видели на втором этаже после девяти часов в понедельник, он держал служебный лифт. Потом его снова видели, примерно через полчаса, катящим пустую тележку для белья по наклонной дорожке цокольного этажа.

9. Вечером того дня в неустановленное время Гарри Чарм поставил «линкольн» Эла Марта у выхода с хозяйственного двора в тени за конференц-залом.

10. (Возможно, не имеет отношения.) Во вторник утром Аллен встал намного раньше обычного и при помощи людей Марта начал разыскивать женщину по имени Муриэль Бентанн.

11. «Линкольн» Эла Марта, хотя его в понедельник утром мыли, во вторник был такой пыльный, что его повезли на мойку и обслуживание, недалеко по нашей улице.

12. Браунелл во вторник обращался к врачу из-за какой-то раны или ушиба.

13. Это неопределенно, но, возможно, самое важное из всего. Надо всем этим — какой-то налет секретности. У осведомителей, всех до одного, сложилось полное впечатление, что излишнее любопытство насчет Бетти считается нездоровым. Кажется, существует желание, чтобы она была как можно скорее забыта. Исходит от Марта, Чарма, Аллена, Хейнса и их людей из персонала отеля, поощряется ими.

Итак, если свести все это воедино, то, как ни больно, можно предположить, что Бетти по причине, которая мне неизвестна, была силой увезена из отеля Браунеллом и Чармом — и, возможно, Алленом — на «линкольне» Марта. Мне точно известно, что Аллен выезжал на ее автомобиле, это я перепроверил. Это наиболее беспокоящий меня факт из того, что я узнал. Он указывает на попытку создать впечатление, будто Бетти улетела тем рейсом. Если же она не улетала, то кто-то это сделал, изображая ее. Вот почему следы теряются в Сан-Франциско. Я начинаю верить, что она, быть может...\"

Хью не мог написать этого слова, не мог нанести на бумагу этого слова-камня, которое означало бы конец всякой надежды. Он пытался убедить себя в том, что они сильно запугали ее и она не решается вернуться.

Хью понимал, что ему придется еще раз просеять всю информацию, включая дополнительную, которая поступила и поступит от его разведывательной сети, но он подозревал, что пойдут повторы и вряд ли он узнает что-нибудь значимое.

Он просмотрел запись и уже знал, какой шаг будет следующим. Пункты четыре (Гэллоуэлл) и десять (Муриэль Бентанн) взывали, чтобы их расследовали, и этим он займется лично.

* * *

В воскресенье, девятнадцатого июня, Муриэль Бентанн проснулась в два часа дня. Прошло более шести недель, как она переехала в эту еще более крошечную и дешевую комнатушку на Перри-стрит. Два маленьких окошка выходили на запад, и солнце, проглядывая сквозь безжизненно висящие желтые выгоревшие занавески, нагрело комнату до невыносимой жары. Муриэль лежала раздетая, исходя потом, на узенькой кроватке до тех пор, пока не пришла к выводу, что больше не заснет.

Хотя за последние сорок часов ей не пришлось выпивать, да и ела она очень мало, ее продолжала мучить тупая ноющая головная боль, как после перепоя. Муриэль подумала, что это от курения и внутреннего напряжения тех часов, что она провела за рулеткой.

«Все это от долгого стояния у чертова стола, — размышляла она. — Как я пролетела в этот раз? Пришла к Дасти — было триста долларов. Я Бог знает сколько раз переходила за четыреста, два-три раза — за шестьсот, однажды было раз плюнуть до тысячи, но каждый раз в решающий момент меня проносило мимо денег, и к трем часам все было кончено».

Муриэль села на край постели, некоторое время собираясь с силами, потом встала, влезла в халат и пошла по коридору в ванную комнату, неся с собой мыло, полотенце, туалетные принадлежности и набор для макияжа. После душа она не решилась сразу рассматривать себя в зеркале, пока не заколола волосы и не накрасила губы. Только после этого она рискнула дать себе беспристрастную оценку. Глаза ввалились, черные круги под ними, но это пустяки — наденет солнечные очки.

Она дружески улыбнулась себе: мол, ничего, годишься еще, девочка, это чудо, что при такой жизни, какую ты ведешь, ты еще не похожа на Синатру в парике.

Вернувшись в комнату, она торопливо оделась, чтобы жара не испортила освежающего эффекта душа. Надела симпатичные серо-голубые шортики, потому что у нее были хорошие ноги, стоившие того, чтобы об их цене поторговаться, и белую блузку без рукавов, со странным карманчиком, на котором был вышит красный вопросительный знак: элементы чудачества в одежде способствуют установлению контакта. Очки, сандалии, плетеная сумочка — и она экипирована предстать миру. После беглой ревизии наличности на лице у нее появилась удивленно-недовольная гримаса — у нее осталось шесть долларов и мелочь.

Перекусив в кафетерии, Муриэль прошла полтора квартала до «Каса Кьюпид», маленького коктейль-бара, который она привыкла называть своей «дневной стоянкой». Им владел и управлял Джимми Кьюпид, крупный дружелюбный человек. Когда-то он колесил по ярмаркам, у него был передвижной тир, но потом избрал более оседлое занятие.

Джимми стоял за стойкой. В помещении не было ни души. Громко шлепая сандалиями, Муриэль прошла к стойке. В зале было темно и прохладно, после солнечного света первое время она чувствовала себя полуслепой.

— Да-а, не очень-то тут весело у тебя, — сказала она, садясь на высокий стул и копаясь в своей сумочке в поисках сигарет.

— Июнь, воскресенье, день, жара — откуда быть народу? Сейчас хоть бесплатно всех пои — все равно не набегут.

Джимми подал ей, как обычно, рейнское с содовой. И, как обычно, за свой счет. Муриэль могла пить за его счет сколько ей вздумается, но много никогда не выходило, потому что она растягивала каждую порцию надолго. У них было что-то вроде соглашения. Контракта они не подписывали и даже не говорили об этом. Но если клиенту она настолько нравилась, что тот угощал ее, то она возвращала Джимми долг — в этом случае ее ром с кока-колой только отдавал запахом рома. Иногда Муриэль вообще получала подарок в виде небольшой суммы — это когда она приводила кавалера или даже компанию. И в этом случае негласный договор продолжал действовать, никаких фиксированных эквивалентов не устанавливалось, иначе на Муриэль падало бы пятно продажной женщины.

— Как поиграла? — поинтересовался Джимми.

Муриэль скривила лицо:

— Они меня... Джимми.

Джимми покачал головой:

— Ну сколько говорить тебе, Муриэль? Могла бы и поумнеть за это время.

— О чем это ты?

Джимми Кьюпид заерзал на месте:

— Я просто смотрю на тебя: сколько раз ты уже пролетала так. Живешь в паршивой комнатушке, моришь себя голодом, а что где ухватишь, ставишь на кон.

— Ты хочешь сказать, что я?..

— Не обижайся, ничего я не хочу сказать. Ты не заказываешь цену й не берешь всех подряд, так что ты не вышла на панель. Я просто о том, что ты не бережешь себя. Думаешь, ты вечно будешь красивой? Тридцать уже есть? А дальше что?

— Я урву все-таки, Джимми. Должно же когда-нибудь повезти, рано или поздно. Честное слово, я им когда-нибудь покажу, я верну свое. А кому я, в конце концов, мешаю? Сама зарабатываю и на это играю. Нет, рано или поздно я свое возьму.

— Но если ты много отхватишь, тебя же не остановить.

— Остановлюсь, поверь. Когда я получила развод, у меня были «кадиллак», норковое манто, бриллианты и восемь тысяч баков наличными, Джимми. Я верну все это назад и уеду домой.

— Не превращаешься ли ты в человека, который живет только тогда, когда подходит к столу с колесом, Муриэль?

— Что ты имеешь в виду?

— Есть в этом городе старухи, которые ходят по помойкам и свалкам, чтобы найти что-нибудь продать, выручить доллар, разменять его на десятицентовые монеты и сыграть на них с игровым автоматом.

— Автоматы — это для дураков.

— А рулетка — для умников?

— Ладно, хватит, Джимми, не люблю я...

Она замолкла, потому что дверь отворилась настежь и звуки улицы проникли в прохладную тишину маленького бара. Вошел высокий мужчина, спокойный и неторопливый, сел на стул футах в восьми от нее и заказал бутылку импортного пива. Муриэль незаметно рассмотрела его с ног до головы. В городе столько проходимцев, что надо быть все время начеку. Обычно их выдавала обувь. Но у этого были черные мокасины с матовым блеском. Носки — темные (надо настороженно относиться к тем, кто носит яркие дешевые носки, и уж совсем неприбыльны такие, которые вообще без носков). Брюки — серые, глаженые, спортивная рубашка, по фактуре вроде льняная, плоские наручные часы, похоже дорогие. Руки чистые, ногти ухоженные.

Потягивая вино, она посматривала на его отражение в зеркале. Действительно, привлекательный парень. Лицо костистое, несимметричное, как будто левая и правая части не подходят друг к другу. Занятное выражение лица, большие колючие медные брови, чуть светлее, чем коротко стриженные волосы. Муриэль не могла освободиться от впечатления, что встречала его где-то в Лас-Вегасе, и не раз. А это плохо. С местных ничего не возьмешь. Они все видели, все слышали и все знают.

— Ну и жарища сегодня, — сказал мужчина, и ей понравилась его медленная, солидная речь.

— Куда еще больше, черт бы ее побрал, — ответил Джимми.

Незнакомец впервые повернул голову в сторону Муриэль, озадаченно наморщил лоб и спросил:

— Я вас нигде раньше не видел? — Потом улыбнулся. — Понимаю, похоже на избитый прием.

— У меня такое же впечатление, — ответила Муриэль. — Вы здешний?

— Я работаю в «Камеруне».

— Ну конечно! Я, думаю, видела вас за стойкой регистрации.

— Очень может быть.

— Интересно, когда видишь человека в другой обстановке, то не можешь узнать. Я там со многими знакома. Гидж Аллен, Макс, Бобби Валдо. У Эла Марта бывала на вечерах. Увидите Гиджа Аллена, скажите, что Муриэль Бентанн интересовалась, что там с ним случилось, куда он запропастился.

— А меня зовут Хью Даррен. Я скажу ему, Муриэль. Выпить что-нибудь?

Муриэль на мгновение застыла, а потом согласилась:

— Конечно, спасибо. Сделай ром с колой, Джимми.

Хью Даррен взял свою бутылку и стакан и пересел на стул рядом с ней. Джимми поставил перед ней стакан, а сам нашел себе занятие в другом конце бара.

— Этот город меня убивает, — заговорил Хью. — По воскресеньям не знаю, чем себя занять, Муриэль.

— Я думаю, у вас много работы в «Камеруне».

— Дел хватает, но от них устаешь. А как вы убиваете время в воскресенье?

— Несет, Хью, куда вынесет.

— А где вы работаете?

— Нигде. Знаете, у меня есть маленький доход и у меня нет необходимости работать. Зачем?

— Тогда действительно незачем.

— Только вот задержка поступлений выводит из себя. Что я могу, так это помочь вам убить воскресенье. Я буду помогать беседами и идеями. Оплата почасовая, — засмеялась она.

Хью погладил ей руку.

— Очень конструктивная мысль. — Хью оглядел бар. — Надеюсь, одной из первых ваших идей будет уйти отсюда.

— Машина есть?

— Здесь за углом.

Через несколько минут они ушли. Заехали в пару других мест, которые предложила Муриэль, выпили там. Прокатились на двадцать миль в пустынную выжженную местность, потом двадцать миль обратно, по дороге рассказывая сомнительные шутки и анекдоты и хохоча во все горло. В шесть часов Муриэль знала, что, несмотря на то что он работает в Вегасе, она расколет его на стодолларовый «заем» — выручить ее до тех пор, пока не придет выдуманный очередной чек. Экипированные бутылками и закуской, они забились в прохладный номер мотеля, где, Муриэль была уверена, ей перепадет кое-что из тех денег, которые заплатит ее кавалер.

Хью наблюдал за ней очень внимательно. Ей он наливал порции покрепче, а себе послабее. Он хотел избежать необходимости вступать с ней в близкие отношения, потому что, несмотря на ее привлекательность, не чувствовал никакого влечения к этому. Но через некоторое время Хью понял, что его нерешительность озадачивает девушку, и приступил к тем машинальным ласкам, которые через некоторое время сделали свое дело.

Все закончилось быстро, и он не знал и не хотел знать, довольна ли была она или притворялась. Зато он понял, что у нее не осталось никаких сомнений относительно причин его интереса к ней.

Примерно к девяти вечера, когда выпитое довело ее до нужной кондиции и она начала делать прозрачные намеки насчет того, не пора ли заказать в номер чего-нибудь поесть, пока оба не умерли с голоду, Хью целенаправленно создал атмосферу, благоприятствующую душеизлияниям. Он рассказал вымышленную историю, якобы происшедшую с ним, о том, как его принуждали делать то, чего он не хотел.

И Муриэль Бентанн, попав в этот настрой, разревелась и, лежа в его объятиях, ударилась в признания, стала говорить обо всем, называть себя бродягой, бездельницей, вымогательницей, помешавшейся на рулетке, лгущей всем подряд, живущей единственной надеждой сорвать куш и навсегда уехать из этого города.

Хью сказал, что уважает ее за правду, а затем вкрадчиво, осторожно попытался подтолкнуть на дорожку, на которую она пока не ступала:

— Беда в том, моя милая, — сказал он, — что когда ты в замазке, то можешь легко попасть к кому-нибудь на крючок и потом будешь делать вещи, которые малость выходят за рамки закона, потому что за это дают хорошие деньги, а деньги тебе нужны.

Муриэль вздохнула, чмокнула его в уголок рта и согласилась.

— Да тебе-то чего бояться, ты ж ничего такого не делаешь.

— Еще как делаю, дорогой.

— Ну конечно, конечно, такие большие дела. — Хью притворно зевнул.

Она повернулась и, опершись на локоть, глянула на Хью сверху вниз. При этом черные запутанные волосы свесились на лицо. У нее появилась икота — эхо недавних слез.

— Ты что! Мне однажды выдали деньги на расходы и письменную инструкцию, которую надо было выучить наизусть, а потом сжечь. Я летала в Монтерей, сидела там два дня, пока у меня в номере не появился ящик с косметикой. Потом полетела назад и оставила его где велели. А через пару дней получила по почте две тысячи баков.

— И ты их скормила рулетке.

— Конечно. А что, ты думаешь, там было?

— Наркотики?

— Черт его знает. Но если б меня потрясла полиция, то сейчас меня здесь бы не было.

— Значит, ты что-то делаешь и даже не знаешь что?

— Может, так оно и лучше, дорогой. Вот пару месяцев назад я должна была слетать в Сан-Франциско, изобразить там сцену, потом ехать автобусом в Лос-Анджелес и оттуда лететь сюда. И тысяча в кармане. Делай как сказано, не задавай вопросов, понял? Мы с тобой, дорогой, маленькие люди. А кто над нами — вот они знают все.

— А кто просил тебя лететь в Сан-Франциско?

— А-а... Я была на своей работе, и вдруг приземляется летающая тарелка, из нее высыпают ребятки с голубыми антеннами на головах и начинают давать мне команды. — Муриэль прижалась к Хью и, уткнувшись в его шею, сказала: — М-м, ты такой милый, хороший, давай больше не будем о моих проблемах, ладно? Дорогой, ты бы позвонил, чтобы принесли поесть, иначе я так ослабну, что от меня не будет никакого толку.

Свет в комнате еще не выключался, когда Хью тихо ушел. Был час ночи. Муриэль храпела, как докер после смены. Хью оставил ей записку, составленную с таким расчетом, чтобы предупредить возможные подозрения, которые могут посетить ее поутру на трезвую голову:

\"Дорогая, здесь сто долларов, которые тебе нужны, чтобы перебиться до получения денег, плюс еще кое-что на завтрак и такси. Мне пора на работу. Ты просила меня передать привет Гиджу Аллену, но я думаю обойтись без этого, потому что ты тогда можешь быть занята в мой следующий выходной, а я хочу тебя поскорее снова увидеть, с тобой было так хорошо. Хью\".

Он посидел некоторое время в машине, не заводя ее. Было грустно, тошно, досадно. Потом он поехал по пустынным улицам, свернул в курортную зону, попав сразу в большое движение и окунувшись в свет неоновой рекламы. Слева и справа работали шумные, как бойлерные, залы казино, пережевывая и перемалывая все новые и новые жертвы, выплевывая их иллюзии и оставляя себе их деньги.

* * *

Хью Даррен зашел к Элу Марта в пять часов следующего дня. Эл сидел у окна своей спальни под простыней, а парикмахер, похожий на него как родной брат, приводил ему в порядок волосы.

— Я не против, чтобы ты взял несколько дней отдыха, малыш, — сказал Эл. — Я знаю, ты работал без выходных. И если ты скажешь, что все налажено так, что проработает неделю без тебя, то о\'кей. Думаю, тебе надо отдохнуть.

— Что, заметно?

— Не по тебе, по работе. Сейчас дела идут не так гладко, как чуть раньше. С едой не то, я слышал. Потом, ходят слухи, некоторые гости были недовольны и уехали раньше времени. Слышал, что какой-то съезд сорвался, не вышло с организацией. Так что, может, сейчас у тебя свежести не хватает, парень. Это бывает. Тебе надо вырваться в другую обстановку. Слетай на Гавайи, у Гиджа там налажено, он сделает тебе и девочку, и жилье, — все высший класс, и это тебе не будет стоить ни цента. Ты только скажи ему. Ты нам нравишься, парень, и мы хотим, чтобы ты продолжал работать на нас, как раньше... Э, э! Ты волосы стриги, а не уши, балбес!

— Спасибо, я хочу зарыться куда-нибудь в тихое место.

* * *

В Далласе Хью был во вторник. Остаток вторника, всю среду и большую часть четверга он предпринимал безуспешные попытки напрямую связаться с Гомером Гэллоуэллом. Деньги окружили старика высокой стеной. Хью умолял, говорил, что это срочное и личное дело, но все попытки наталкивались на эту непробиваемую стену, охраняемую его чиновным аппаратом, который отшивал просителей и поважнее. В четверг к вечеру Хью снова вышел на самый высокий эшелон окружения Гэллоуэлла, которого только смог достичь, и сказал человеку на другом конце телефонного провода:

— Если у вас есть возможность напрямую лично связаться с ним, то, пожалуйста, назовите ему это имя: Бетти Доусон.

Через десять минут в номере отеля «Бейкер», где остановился Хью, раздался телефонный звонок и ему дали адрес, по которому он должен быть в девять часов вечера. Это было новое здание, а указанная в адресе квартира располагалась в цокольном этаже, владельцем ее значился Г.Л. Уэллс. Квартира была просторной и скромно обставленной. Человек-робот, не представивший себя и не назвавший по имени Хью, впустил его, провел в глубину квартиры и оставил в маленькой гостиной — со словами, что мистер Гэллоуэлл неожиданно задерживается и будет несколько позже. Он спросил Хью, чего он хотел бы выпить, принес заказанное, дал новый журнал и удалился.

В десять минут десятого Гомер Гэллоуэлл медленно вошел в комнату. На нем были темный неглаженный костюм, яркий дешевый галстук, ботинки плотника, пропыленная черная шляпа. Он очень напоминал тех тихих сморщенных пожилых людей, которые греются на солнышке на скамейках в парке. Но глаза, несколько искажаемые стеклами очков, были мудрыми, холодными и безжалостными.

Он устроился на синей кушетке, положил рядом с собой шляпу и сказал:

— Ты тот самый, на кого она положила глаз. Я видел тебя тогда за стойкой регистрации. Ты лет пять прибавил с тех пор. Это она тебя прислала?

— Нет.

— Тогда, сынок, советовал бы тебе иметь веские причины, чтобы отвлекать меня от дела.

— Если вас немного интересует Бетти или то, что произошло с ней, то причины у меня есть. Из разговоров с ней у меня сложилось впечатление, что вы были друзьями. Но, может быть, у такого человека, как вы, нет времени на дружбу? Может, вы не можете себе этого позволить, мистер Гэллоуэлл.

— Не вижу причины отвечать на вопросы или говорить что-то еще, сынок. Но я могу себе позволить друзей, которые не думают нажиться на дружбе со мной. Я мог бы насчитать пятерых. Две — женщины, и она — одна из них. Однажды у меня был друг, он принял смерть, которая предназначалась для меня. Я могу сделать то же ради любого из пятерых, если нужно. А теперь давай, что у тебя есть, служащий отеля.

— Я приехал за информацией, мистер Гэллоуэлл, не за помощью. Если вы считаете ее своим другом, я расскажу вам все, как это происходило. И тогда вы поймете, почему я хочу точно знать, что случилось в тот последний вечер, когда вы были в отеле. У вас есть время выслушать все?

— Даже если я не могу делать со своим временем, что хочу, беды не бывает, сынок. Ты вроде настроился надолго, так что давай-ка сделаем себе виски для разговора, если я смогу найти этого идиота, которого держу тут.

И Даррен рассказал старику все, что узнал. Заканчивая, он выдавил из себя:

— Думаю, ее... убили. Но не хватает важной детали — почему? Смерть отца означала, что они теряли власть над ней, но зачем им понадобилось убивать ее?

Хью смотрел вниз на свои сжатые кулаки, потом поднял глаза на Гэллоуэлла и увидел, как этот сухощавый старец весь сжался, появились капли слез в глазах и мокрые следы на щеках. Гэллоуэлл достал цветной платок из кармана брюк, снял очки, вытер лицо, громко высморкался и снова надел очки.

— Как будто потемнело в мире, — еле слышно сказал он.

— А что было в тот вечер?

— У тебя насчет вечера не совсем точно, но догадки верные. Конечно, они натравили ее на меня — ведь забрал назад свои деньги, которые они так долго хранили, что начали считать своими. Для меня это было вроде игры. Я в таких делах упрямый. Но если бы все пошло, как хотел Макс Хейнс, и она постаралась завлечь меня в постель, то это было бы настолько непохоже на ту Бетти, которую я знал, что я сразу бы почувствовал подвох и не пошел бы на приманку, хотя в этом костре, который кажется погасшим, еще есть угли. Когда ставишь приманку на лису, она может сорок раз пройти мимо нее, но не притронется... Тем вечером миз Бетти приходила в мой номер два раза, и такое впечатление, что это были два разных человека. Это было так...

После того как Гэллоуэлл закончил свой рассказ о том вечере, Хью сказал:

— Значит, три раза. И вы должны были быть четвертым. Мотель «Страна игр». Кинокамера и магнитофон. Вот такая механика. И дальше шантаж. Прокляни же их, Господи, прокляни их всех!

— Она любила тебя, сынок.

— Это прекрасно. Действительно прекрасно. Жизнь — это процесс запоздалого постижения всего того, что для тебя было уже очевидно раньше...

— Я не рассказал тебе всего, — медленно произнес Гомер, — и, может быть, об этом говорить труднее всего. У меня в голове помутилось от злости, когда я узнал, что эти друзья думали провести меня на женщине. Этот Хейнс позвонил мне, и, клянусь Богом, сынок, я даже не подумал, что могу подставить ее. В общем, я дал ему понять, что знаю обо всем. А единственно, как я мог узнать, это, конечно, от нее. Я, видно, считал, что она вышла из игры и теперь в безопасности. Да-а. Ну и я с Хейнса с живого начал снимать шкуру. Нарисовал ему картину, что его ждет, и это было так непохоже на то, что этот парень когда-нибудь слышал, что у него голос охрип. Он до сих пор, наверное, плохо спит. Но это был самый дурацкий способ доставить себе удовольствие. Это, может, и убило миз Бетти, они узнали, что она пошла против них, да еще не уехав из города. Раз сказала мне, то, мол, скажет и другим.

— А разве иначе они не могли об этом узнать? Бетти, возможно, пришлось как-то отвечать им, почему она не приехала в мотель.

Гомер Гэллоуэлл испытал некоторое облегчение.

— Я об этом не думал. Дьявол, все, что я делал пока для тебя, сынок, это вроде как убедить тебя, что миз Бетти мертва. Но теперь я этим займусь как следует, сынок. У тебя есть союзник.

— Но я не знаю, что делать дальше, мистер Гэллоуэлл.

Старик посмотрел на него с явным изумлением:

— Они как будто убили твою женщину или нет? У тебя есть только один путь. Мне не надо говорить тебе, что в полицию идти бесполезно. Там все шито-крыто. У тебя один путь, сынок, ты понял?

— Что я хочу и что могу — две разные вещи. Это не Старый Запад, мистер Гэллоуэлл. Подойти к ним не проблема, если я не выроню пистолет, смогу ухлопать одного, ну двух. Мое удовлетворение продлится пару секунд, пока кто-то другой не вышибет мне мозги. Смело и красиво. — Хью слегка наклонился вперед. — А мне нужны все они — Хейнс, Марта, Аллен, Браун елл и Чарм. И, как говорят в старом испанском тосте, время порадоваться этому. А если сюда вовлечены и другие, то и они мне нужны. Но я не обманываюсь насчет себя. Я не тот тип человека, что вы. Если я приставлю пистолет к голове Макса Хейнса, не уверен, смогу ли нажать на спусковой крючок. Все-таки человек. Прежде чем что-то делать, я как следует должен узнать границы собственных возможностей. Не хочу влезать во что-то, если мои инстинкты не позволят мне закончить дело.

Гэллоуэлл медленно закрыл и открыл глаза.

— Нам надо прежде всего выяснить, кто участвовал и в чем. Еще раз давай убедимся в том, что мы, как ни печально, на правильном пути. Из пяти, которых ты назвал, как думаешь, кого бы придавить немножко, чтобы раскололся?

Даррен задумался.

— Браунелл. Бобер Браунелл... Вы правильно меня поняли, когда я говорил насчет того, что не знаю, смогу ли выстрелить?..

— Когда-то у меня на ранчо был рабочий, который не мог застрелить кролика или пришпорить лошадь. Не мог заставить себя ударить человека, как бы тот его ни обзывал. Однажды вечером в районе Кервилля компания ребят захотела поиздеваться над ним, они попытались стащить с него брюки, чтобы проверить, мужчина он или не мужчина. До того как ему сломали левую руку, он успел троим выписать направления в больницу и с поломанной левой позаботился о здоровье и двух других. Этот парень по-прежнему не мог убить зайца или наступить на жабу, но все в округе знали, что он мужчина, хотя и не такой, как все. Если б ты не был мужчиной, Даррен, она не отдала бы тебе ни минуты своего времени, так что не оправдывайся передо мной насчет неспособности действовать, как в старые времена. Как это говорят: твоя высшая цель прекрасна, так? Теперь надо сделать что?.. Оставить Браунелла на попечение моим людям, и мы узнаем, что произошло и кто к этому приложил руку.

— А дальше?

Губы Гэллоуэлла слегка растянулись в улыбке.

— Есть одна вещь, которая для этих друзей важнее всего на свете. Что они любят больше всего?

— Деньги.

— А какое самое сильное оружие в мире?

— Деньги.

— Теперь давай говори мне все до мелочей, что ты знаешь об этом Браунелле.

Глава 13

Бобер Браунелл исчез в последний день июня. Это не скоро было бы замечено, если бы вечером того же дня он не должен был передать Гарри Чарму некоторые поручения. Это была обязанность, о которой Бобер никогда не забывал, ибо касалась тех нечастых заданий, от которых зависела их сытая жизнь. Кто-то, скорее всего Эл Марта, приказал провести немедленное, дотошное и осторожное расследование. Когда Макс Хейнс расспрашивал Хью Даррена, Хью только и мог сказать, причем искренне, что не располагает никакой полезной информацией.

По сведениям, которые удалось наскрести, Браунелл в час дня был в баре «Африк», познакомился там с неизвестной женщиной, интересной блондинкой в зрелом возрасте, богато и со вкусом одетой. Ему удалось быстро найти с ней взаимопонимание. Какое-то время они шушукались и пересмеивались, а потом вместе ушли в сторону большой автостоянки и уехали в восточном направлении на большой сияющей лаком машине, марка и номер неизвестны. За рулем находилась эта женщина.

К понедельнику четвертого июля, по наблюдениям Хью, уже не было признаков того, что поиски продолжаются. Прошел слушок, слишком подходящий к случаю, что Браунелла отправили на восток и он не скоро вернется.

В шесть вечера Хью нашел на своем столе запечатанный конверт, на нем рукой Джейн Сандерсон было выведено: «Доставлено в 5.22 специальным посыльным». Записка в конверте содержала номер местного телефона и просьбу позвонить мистеру Уэллсу. Хью уже потянулся к трубке, когда вспомнил табличку на квартире в Далласе. Он сел в машину и поехал в сторону города, а там позвонил из будки в аптеке.

— Мотель «Песчаный вихрь», — ответил ему женский голос.

Хью попросил мистера Уэллса. В трубке раздался незнакомый мужской голос. Хью назвал свое имя, и моментально услышал голос Гомера Гэллоуэлла. Поначалу он звучал настороженно, пока Хью не сказал, что звонит из аптеки.

— Молодец! Давай сюда. Никогда не знаешь, что могут сделать нервные люди, поэтому убедись, что за тобой никого нет. Я в двадцатом, это последний справа, если встать лицом.

— Я знаю, где это. Буду через десять минут.

Это был новый мотель на главной автостраде, ведущей на восток. Хью на хорошей скорости промчался мимо, заехал в тихое место, остановился, закурил, понаблюдал за проехавшими автомашинами, затем развернулся и вернулся к «Песчаному вихрю».

Хью постучал в двадцатый номер, и Гомер открыл дверь. Он был один в номере.

— Поухаживай за собой насчет выпить, пока не сел, сынок.

— Плохие новости?

— Подождем, пока сядешь и приготовишься слушать.

Гэллоуэлл начал с Браунелла.

— Хорошая девочка, которую я знаю чуть ли не с детства, выманила его оттуда, как ребенка, и отвезла — тебе не важно знать куда. Вошел он в дом, грудь выпятил, сияет в предвкушении, а его там приветствует пара крепких ребят, которых я послал вместе с ней. Ребята сорвиголовы, они уже работали со мной на Ближнем Востоке. Это такие парни, что, если перед ними захлопнешь дверь, они пройдут сквозь нее. И еще они от рождения не переносят таких, как Браунелл. Ты знаешь, Браунелл не кололся целых десять минут. Но на одиннадцатой минуте до него начало доходить, что до сих пор он на таких ребят не напарывался. Он даже вначале думал, что с ним шутят, когда его собрались кастрировать, как жеребца, с которым стало трудно управляться. Но когда он окончательно сообразил, что ребята совершенно серьезные, то чуть не рехнулся, потому что такой поворот судьбы считал хуже смерти...

— Она... мертва? — спросил Хью.

Лицо старика переменилось, глаза, во время рассказа игравшие искорками, сделались безжизненными.

— Да, она мертва, — тихо промолвил он. — Как ни печально, сынок.

Хью осторожно отставил свой стакан и зарылся лицом в ладони. В комнате воцарилось долгое молчание. Потом Хью поднял голову и взял в руки стакан:

— Продолжайте...

— Сейчас я закончу вначале с этим Бобром. После того как мои ребята выдоили из него все, даже не перетряхивая ему мозги, они повезли его показать, где она закопана. Надо будет направить потом на это место полицию, когда все закончим. Полиция не будет знать, кто ей сообщил. Встал вопрос, что делать с Бобром и как это тихо уладить, но он сам себе все организовал. Он сделал все, что мог, и даже немножко больше. Он внезапно рванулся, вырвался от них и побежал по пустыне. Вначале орал, но потом все силы стал экономить для бега. Один из ребят бросился за ним, спринтерским рывком догнал, а потом просто держался у него за спиной, легко и красиво, с улыбкой. Всякий раз, когда Бобер терял скорость, мой парень сообщал ему, чего он лишится, когда его догонят. Такая информация пришпоривала того. И вдруг Бобер на большой скорости замер и ткнулся лицом в песок. Он умер, наверное, еще не ударившись о землю. Мои парни не врачи, но им было ясно, что у него разрыв сердца. При нем оказались хорошие деньги, и я разрешил ребятам взять их как надбавку за то, что им пришлось под солнцем копать глубокую яму, ворочать камни. Бобер пробежал по пересеченной местности с полмили, пока не достиг своего финиша. Но он был нам больше не нужен, потому что успел рассказать все.

— Рассказывайте все, как есть, Гомер, не жалейте меня.

— Я так и собирался... Хейнс, Марта и Аллен собрались вместе, после того как я так по-дурацки свободно поговорил с этим Хейнсом, и как-то узнали, что ее отец умер и, значит, им надо искать другой способ прижать ее. Договорились, что Аллен, Чарм и Браунелл отвезут ее на ранчо Эла Марта, это милях в тридцати пяти, и сломают ее так, что она будет делать все, что ей скажут. Но, когда они пришли за ней в комнату, то не сумели схватить ее, она вырвалась и упала, сильно ударившись головой, так сильно, что больше уже не приходила в сознание. Ее вывезли в тележке для белья вместе с упакованным багажом. Аллен поговорил с Элом Марта насчет того, что случилось. Они не могли позволить себе везти ее в больницу, где были бы отрезаны от нее, а она, если бы выздоровела, все рассказала бы. Если же она бы умерла, то им пришлось бы отвечать на много неприятных вопросов в полиции и так далее. Вот они и отвезли ее на частную дорогу, которая ведет к ранчо Эла Марта, и... Она была мертва, когда они приехали туда. Зарыли ее и ее вещи, вернулись, ее машину поставили на стоянку в аэропорту, а эту Бентанн послали по ее билету в Сан-Франциско.

— Вы все мне рассказали?

— Если только этот Бобер что-нибудь не скрыл. Но, как мне говорили ребята, не было ничего такого в мире, о чем бы он не горел желанием рассказать. Что ж, мы знаем, что их было пятеро, а теперь четверо. Учитывая, что Бобер загнал себя насмерть, обращение в полицию исключается, если бы мы даже об этом думали. Значит, надо действовать по-своему, сынок. У тебя есть какая-нибудь мысль, как использовать оружие, про которое я говорил?

— Есть несколько идей, однако...

— Ну-ка, вытащи вон ту сумку из-под кровати и открой ее, сынок.

Хью достал маленький саквояж, положил его на кровать и открыл. Там были пачки денег в упаковке казино.

Гэллоуэлл подошел и встал рядом с Дарреном. Он взял одну пачку, взвесил ее на ладони старой, искалеченной артритом руки и с презрением швырнул обратно:

— Барахло. Игрушки. Толпы людей потеют, обманывают друг друга, надрывают животы, чтобы складывать и складывать это барахло в кучи, пока за ними не перестают видеть. Вот этот мусор убил миз Бетти. И он убил Бобра. И... должен убить еще кое-кого.

— Похоже, что тут... много.

— Мне были нужны наличные для одного дела, это к концу года, вот я и сохранил деньги, которые выиграл здесь, это часть их. Они по-прежнему в упаковке казино, я специально отобрал такие. В пачках одни сотенные, новых купюр нет и в порядке номеров тоже нет. Всего двадцать две пачки, по пятьдесят штук в каждой, итого сто десять тысяч. Этого хватит на все наши дела. Теперь взгляни на одну из них. Это лента, которую они получают из банка, на ней написано: «Пять тысяч». Вот. А здесь — инициалы двух человек. То есть, как ты понимаешь, один человек считает, обертывает и ставит свои инициалы, а другой проверяет и ставит свои. Вот дата, написана карандашом, так что для тебя не проблема стереть ее и написать другую. Любой вроде Хейнса или Марта, поглядев на такую, сразу скажет, что она из кассы казино. На другие ты посмотришь, когда пронесешь все это в отель и припрячешь.

— И все в сотнях?

— Такие деньги лучше всего прилипают к рукам. Более мелкие — объем велик, крупные — их тщательнее смотрят, труднее истратить.

Гэллоуэлл вернулся в свое кресло. Хью закрыл саквояж. Потом обернулся и посмотрел на старика:

— Интересно, что вы думаете о риске передачи мне таких денег.

Гэллоуэлл широко улыбнулся: