– Говори.

– Я имею в виду наедине.

Я похлопал ее по руке.

– Потом.

Мими провела меня в свою спальню и тщательно закрыла дверь. Я сел на кровать и закурил сигарету. Мими оперлась спиной о дверь и улыбнулась мне очень нежной, Доверчивой улыбкой. Прошло с полминуты.

Затем она сказала:

– Я ведь нравлюсь тебе, Ник, – и когда я ничего не ответил, спросила: – Верно?

– Нет.

Она рассмеялась и отошла от двери.

– Ты хочешь сказать, что не одобряешь моего поведения. – Она уселась на кровати рядом со мной. – Но я ведь нравлюсь тебе по крайней мере настолько, чтобы ты не отказал мне в помощи, да?

– Это зависит.

– Зависит от че...

Открылась дверь, и вошла Дороти.

– Ник, мне необходимо...

Мими вскочила и вплотную приблизилась к дочери.

– Убирайся отсюда, – сквозь зубы процедила она.

Дороти вздрогнула, но сказала:

– Я не уйду. Тебе не удастся...

Мими наотмашь ударила Дороти по губам тыльной стороной ладони.

– Убирайся отсюда!

Дороти вскрикнула и поднесла руку к губам. Не отнимая руки ото рта и не спуская с лица Мими взгляда расширенных, испуганных глаз, она попятилась и выскользнула из комнаты.

Мими опять закрыла дверь.

– Было бы здорово, если бы ты как-нибудь приехала к нам в гости и захватила с собой коллекцию твоих милых, очаровательных плеток, – сказал я.

Казалось, она не слышит меня. Глаза ее были темны и задумчивы, губы слегка растянуты в полуулыбке. Когда она заговорила вновь, голос ее звучал более глубоко и гортанно, нежели обычно.

– Моя дочь влюблена в тебя.

– Ерунда!

– Она влюблена и страшно ревнует. У нее просто судороги начинаются, когда я приближаюсь к тебе на расстояние десяти футов. – Мими говорила так, словно думала о чем-то другом.

– Ерунда. Может, у нее и осталось легкое похмелье от того состояния опьянения мною, в котором она находилась, когда ей было двенадцать, но никак не более.

Мими покачала головой.

– Ты не прав, ну да ладно. – Она вновь села рядом со мной на кровать. – Ты должен помочь мне выкрутиться из этой истории. Я...

– Ну конечно же, – сказал я. – Ты ведь маленький хрупкий цветок, нуждающийся в защите сильного мужчины.

– А, ты об этом? – Она махнула рукой в сторону двери, через которую несколько минут назад удалилась Дороти. – Неужели ты хочешь сказать... Но ты ведь отнюдь не впервые такое слышишь... Да и видишь тоже, если уж на то пошло. Не стоит беспокоиться о подобных пустяках. – Она улыбнулась той же полуулыбкой – темные, задумчивые глаза, слегка растянутые губы. – Если тебе нравится Дороти, можешь делать, что хочешь, только не надо разводить по этому поводу сантиментов. Однако, хватит об этом. Конечно же, я вовсе не хрупкий цветок. Ты никогда так не думал.

– Не думал, – согласился я.

– Ну вот, – как бы ставя точку, сказала она.

– Что – «ну вот»?

– Перестань кокетничать, – сказала она. – Ты знаешь, что я имею в виду. Ты так же прекрасно понимаешь меня, как я понимаю тебя.

– Почти так же, однако кокетничать начала ты, когда...

– Я знаю. Это была игра. Теперь я не играю. Йоргенсен выставил меня дурой, Ник, полной дурой, а теперь у него неприятности, и он ждет, что я ему помогу. Я помогу ему. – Она положила руку мне на колено, и ее острые ногти впились в мою ногу. – Полиция мне не верит. Как мне заставить их поверить в то, что он лжет, и что я не знаю об убийстве ничего кроме того, о чем уже рассказала?

– Вероятно, у тебя ничего не выйдет, – медленно проговорил я, – особенно если учесть, что Йоргенсен всего лишь повторяет то, о чем ты рассказала мне несколько часов назад.

Она задержала дыхание и опять впилась в меня ногтями.

– Ты сообщил им об этом?

– Пока нет. – Я снял ее руку со своего колена.

Она облегченно вздохнула.

– И, разумеется, теперь уже не сообщишь, верно?

– Почему не сообщу?

– Потому что это неправда. И он, и я солгали. Я вовсе ничего не находила в квартире Джулии.

Я сказал:

– Мы вернулись к тому же, на чем остановились совсем недавно, и я верю тебе так же мало, как верил тогда. А как насчет новых условий, к которым мы пришли? Насчет того, что ты понимаешь меня, я понимаю тебя, никакого кокетства, никакой игры, никаких шуточек?

Она беззаботно похлопала меня по руке.

– Ну ладно. Я действительно нашла кое-что – ничего особенного, просто кое-что – и не собираюсь показывать это полиции, чтобы помочь Йоргенсену. Ты ведь понимаешь мое состояние. Ник. Ты бы чувствовал себя также...

– Может быть, – сказал я, – но в создавшейся ситуации у меня нет причин действовать с тобой заодно. Твой Крис мне не враг. Я ничего не выигрываю, помогая тебе бросить на него тень.

Она вздохнула.

– Я много думала об этом. Полагаю, те деньги, которые я могла бы тебе дать, вряд ли тебя сильно заинтересуют, – она криво улыбнулась, – равно как и мое прекрасное белое тело. Но неужели тебе не хочется спасти Клайда?

– Совсем необязательно.

Она рассмеялась.

– Не понимаю, что означают твои слова.

– Они могут означать и то, что, по моему мнению, он не нуждается в той, чтобы его спасали. У полиции не так много против него улик. Он ненормальный, он был в городе в день убийства Джулии, а она его обкрадывала. Этого недостаточно для того, чтобы арестовать Уайнанта.

Она опять рассмеялась.

– А если я внесу свою лепту?

– Не знаю. В чем она состоит? – спросил я и продолжил, не дожидаясь ответа, на который и не рассчитывал. – Как бы то ни было, ты валяешь дурака, Мими. Крис в твоих руках за двоеженство. Подай на него в суд за это. Не стоит...

Она мило улыбнулась и сказала:

– Но я хочу оставить это про запас на тот случай, если он...

– Если он открутится от обвинения в убийстве, да? Знаешь, ничего не выйдет, девушка. Тебе удастся продержать его в тюрьме дня три. К тому времени районный прокурор снимет с него показания, проверит их и придет к выводу, что Йоргенсен не убивал Джулию, и что ты пыталась выставить районного прокурора посмешищем, а когда ты предъявишь свои жалкие обвинения в двоеженстве, прокурор пошлет тебя ко всем чертям и откажется возбудить дело.

– Но он не может так поступить, Ник!

– Может и поступит, – заверил я ее, – а если ему удастся раскопать доказательства, что ты скрывала какие-то улики, он осложнит тебе жизнь настолько, насколько это будет возможно.

Она пожевала нижнюю губу и спросила:

– Ты честно говоришь?

– Я в точности излагаю тебе, что произойдет, если только районные прокуроры не изменили своих повадок с тех пор, как я имел с ними дело.

Она опять пожевала нижнюю губу.

– Я не хочу, чтобы он так просто отделался, – наконец сказала она, – и не хочу создавать никаких неприятностей себе. – Она взглянула на меня. – Если ты обманываешь меня, Ник...

– У тебя нет выбора кроме как верить мне или не верить.

Мими улыбнулась, коснулась ладонью моей щеки, поцеловала меня в губы и встала.

– Ну что ж, придется тебе поверить. – Она прошлась по комнате из конца в конец. Глаза ее сияли, казалось, она находится в состоянии радостного возбуждения.

– Я позову Гилда, – сказал я.

– Нет, погоди. Я предпочла бы сначала услышать твое мнение об этом.

– Хорошо, но только давай без всяких клоунских штучек.

– Ты боишься своей собственной тени, – сказала она, – ну да ладно, никаких штучек не будет.

Я сказал, что это было бы здорово, и спросил, не хочет ли она, наконец, показать мне, найденную в квартире Джулии улику.

– А то остальные совсем уже заждались.

Мими обошла кровать, приблизилась к стенному шкафу, открыла дверцу, отодвинула в сторону часть одежды и засунула руку в, лежавшее у задней стенки, белье.

– Забавно, – сказала она.

– Забавно? – Я встал. – Это же настоящая хохма. Гилд будет по полу кататься, когда узнает об этом. – Я направился к двери.

– Не будь таким противным, – сказала она. – Я уже нашла. – Она повернулась ко мне, держа в руке смятый носовой платок. Когда я подошел поближе, Мими развернула платок и показала мне примерно трехдюймовую цепочку от часов, один конец которой был сломан, а другой прикреплен к маленькому золотому ножику. Носовой платок был женский, и на нем виднелись коричневые пятна.

– Ну? – спросил я.

– Джулия держала эту цепочку в руке. Я заметила ее, когда все, оставив меня одну в комнате, вышли, и я, зная, что цепочка принадлежит Клайду, взяла ее.

– Ты уверена, что она принадлежит ему?

– Да, – нетерпеливо сказала Мими. – Видишь ли, звенья цепочки изготовлены из золота, серебра и меди. Ее сделали по заказу Клайда из первых образцов, добытых при помощи изобретенного им высокотемпературного способа получения металлов. Любой, кто хорошо знаком с Уайнантом, опознает цепочку – другой такой быть не может. – Она повернула ножик обратной стороной и показала выгравированные на нем инициалы: К.М.У. – Это его инициалы. Ножик я никогда у него не видела, однако, цепочку узнала бы с первого взгляда. Клайд с ней не расставался.

– Ты настолько хорошо ее помнила, что могла бы описать цепочку, даже если бы не увидела ее опять?

– Конечно.

– Это твой платок?

– Да.

– А пятна на нем – это кровь?

– Да. Цепочка была зажата в руке Джулии – я уже говорила тебе, – а на руках ее была кровь. – Мими нахмурилась. – А разве ты... Такое впечатление, что ты мне не веришь.

– Не то чтобы не верю, – сказал я, – однако, по-моему, на сей раз ты должна постараться говорить только правду.

Мими топнула ногой.

– Ах ты... – Она рассмеялась, и выражение гнева сошло с ее лица. – Иногда ты бываешь страшным занудой. На сей раз я говорю правду, Ник. Я описала тебе все, что случилось в точности так, как оно и случилось.

– Надеюсь. Давно пора. Ты уверена, что Джулия на минутку не приходила в себя, чтобы сообщить тебе кое-что, пока ты была с ней наедине?

– Опять ты пытаешься разозлить меня. Конечно, уверена.

– Хорошо, – сказал я. – Жди здесь. Я позову Гилда, однако, если ты скажешь ему, что цепочка была в руке Джулии, а сама Джулия не совсем еще умерла, то он задумается, не пришлось ли тебе слегка потревожить секретаршу, чтобы отнять у нее цепочку.

Она широко распахнула глаза.

– Так что я должна ему сказать?

Я вышел и закрыл за собой дверь.

XXIV

Нора, казавшаяся чуть сонной, вела в гостиной светскую беседу с Гилдом и Энди. Отпрысков Уайнанта в комнате не было.

– Идите, – сказал я Гилду. – Первая дверь налево. По-моему, она для вас созрела.

– Удалось ее расколоть? – спросил он.

Я кивнул.

– И что вы узнали?

– Давайте посмотрим, что узнаете вы, а потом сравним вашу информацию с моей и увидим, как все это будет сочетаться, – предложили.

– О\'кей. Идем, Энди. – Они вышли.

– Где Дороти? – спросил я.

Нора зевнула.

– Я думала, что она с тобой и с Мими. Гилберт где-то здесь. Всего несколько минут назад он был в гостиной. Мы долго еще здесь пробудем?

– Уже недолго. – Я вернулся в коридор, прошел мимо двери в комнату Мими, увидел открытую дверь в другую спальню и заглянул туда. Там никого не было. Дверь напротив была заперта. Я постучал.

Голос Дороти произнес:

– Кто там?

– Ник, – сказал я и вошел.

Она лежала на краю постели полностью одетая, сбросив лишь тапочки. Рядом с ней на кровати сидел Гилберт. Губы Дороти слегка опухли, однако это могло быть и результатом того, что она плакала: глаза ее покраснели. Она подняла голову и мрачно уставилась на меня.

– Ты все еще хочешь со мной поговорить? – спросил я.

Гилберт встал с постели.

– Где мама?

– Беседует с полицией.

Он что-то пробормотал – я не уловил, что именно – и вышел из комнаты.

Дороти содрогнулась.

– Меня от него тошнит, – сказала она, а затем, словно опомнившись, снова мрачно уставилась на меня.

– Ты все еще хочешь со мной поговорить?

– Почему вы вдруг так против меня настроились?

– Не говори глупостей. – Я сел на место, где только что сидел Гилберт. – Тебе известно что-либо о том ножике и цепочке, которые якобы нашла твоя мать?

– Нет. Где нашла?

– Что ты хотела мне сказать?

– Ничего... Теперь ничего, – злорадно сказала она, – кроме того, что вы, по крайней мере, могли бы стереть с ваших губ ее губную помаду.

Я стер помаду. Она выхватила у меня носовой платок, затем перекатившись на другую половину кровати, взяла со столика спичечный коробок и зажгла спичку.

– От него сейчас такая вонь поднимется, – сказал я.

– Наплевать, – сказала Дороти, однако спичку задула.

Я взял у нее платок, подошел к окну, открыл его, выбросил платок, закрыл окно и вернулся к кровати.

– Вот так, раз уж ты считаешь, что от этого тебе станет легче.

– Что мама говорила... обо мне?

– Она сказала, что ты в меня влюблена.

Дороти рывком уселась на кровати.

– А что сказали вы?

– Я сказал, что просто-напросто нравился тебе, когда ты была еще ребенком.

Нижняя губа ее задрожала.

– Вы... Вы полагаете, что все дело в этом?

– А в чем же еще?

– Не знаю. – Дороти заплакала. – Они все так издевались надо мной из-за этого... И мама, и Гилберт, и Харрисон... Мне...

Я обнял ее за плечи.

– К черту их всех.

Через некоторое время она спросила:

– Мама влюблена в вас?

– Черт возьми, нет! Она ненавидит меня больше, чем кто-либо другой!

– Но она всегда как-то...

– Это у нее условный рефлекс. Не обращай на него внимания. Мими просто ненавидит мужчин – всех мужчин.

Дороти перестала плакать. Она наморщила лоб и сказала:

– Не понимаю. А вы ее ненавидите?

– Как правило, нет.

– А сейчас?

– Не думаю. Она ведет себя глупо, сама же полагает, будто поступает очень умно, и это действует мне на нервы, однако, не думаю, что я ее ненавижу.

– А я ненавижу, – сказала Дороти.

– Ты мне об этом говорила на прошлой неделе. Я хотел тебя спросить: ты знаешь – или, быть может, видела когда-нибудь – того самого Артура Нанхейма, о котором мы говорили в баре сегодня вечером?

Она сердито посмотрела на меня.

– Вы пытаетесь уклониться от темы нашего разговора.

– Я просто хочу знать. Он знаком тебе?

– Нет.

– Его имя упоминалось в газетах, – напомнил я ей. – Именно он рассказал полиции, что Морелли был приятелем Джулии Вулф.

– Я не запомнила его имени, – сказала она. – И не припоминаю, чтобы мне до сегодняшнего вечера приходилось о нем слышать.

– Ты никогда его не видела?

– Нет.

– Иногда он называл себя Альбертом Норманом. Это тебе что-нибудь говорит?

– Нет.

– Ты знаешь кого-нибудь из тех людей, которых мы видели сегодня у Стадси? Или же что-нибудь о них?

– Нет. Честное слово, Ник, я бы сказала, если бы знала хоть что-нибудь полезное для вас.

– Независимо от того, кто бы от этого пострадал?

– Да, – немедленно ответила Дороти и тут же добавила: – Что вы имеете в виду?

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Дороти закрыла руками лицо: голос ее был едва слышен.

– Я боюсь, Ник... Я... – В дверь постучали, и она отдернула руки от лица.

– Войдите, – крикнул я.

Энди открыл дверь ровно настолько, чтобы просунуть в щель голову. Он постарался ничем не выразить обуревавшего его любопытства и сказал:

– Лейтенант желает с вами поговорить.

– Сейчас иду, – пообещал я.

Он приоткрыл дверь чуть пошире.

– Лейтенант ждет. – Энди, по всей видимости, попытался многозначительно мне подмигнуть, однако угол рта его оказался гораздо более подвижным нежели веко, и в результате лицо его исказила страшная гримаса.

– Я скоро вернусь, – сказал я Дороти и вышел вслед за Энди.

Он закрыл за мной дверь и наклонился к моему уху.

– Мальчишка подсматривал в замочную скважину, – прошептал он.

– Гилберт?

– Ага. Он успел отскочить от двери, когда услышал мои шаги, но он подглядывал, это как пить дать.

– Уж он-то вряд ли был шокирован тем, что увидел, – сказал я. – Как вам показалась миссис Йоргенсен?

Энди вытянул губы, сложив их трубочкой, и с шумом выдохнул воздух.

– Ну и дамочка!

XXV

Мы вошли в спальню Мими. Она сидела в глубоком кресле у окна и, казалось, была весьма довольна собою. Она весело мне улыбнулась и сказала:

– Теперь душа моя чиста. Я созналась во всем.

Гилд стоял у стола, вытирая лицо носовым платком.

На висках у него все еще поблескивали капельки пота, а лицо лейтенанта выглядело старым и усталым. Ножик и цепочка, а также носовой платок, в который они были завернуты, лежали на столе.

– Закончили? – спросил я.

– Я не знаю, и это факт, – ответил Гилд. Он повернул голову и обратился к Мими: – Как вы считаете, мы закончили?

Мими засмеялась.

– Не представляю, что еще мы могли бы сделать.

– Что ж, – медленно и как бы нехотя произнес Гилд, – в таком случае, с вашего позволения, я хотел бы пару минут побеседовать с мистером Чарльзом. – Он аккуратно сложил носовой платок и сунул его в карман.

– Можете беседовать здесь. – Мими встала с кресла. – А я пока пойду поболтаю с миссис Чарльз. – Проходя мимо меня, она игриво дотронулась до моей щеки кончиком пальца. – Не позволяй им говорить обо мне всякие гадости, Ник.

Энди распахнул перед ней дверь, затем снова закрыл после того, как она вышла, опять сложил губы трубочкой и с шумом выдохнул воздух.

Я прилег на кровать.

– Итак, – сказал я, – какие дела? Гилд откашлялся.

– По ее словам, она нашла вот эту цепочку и ножик на полу, куда они упали, и скорее всего, после того, как секретарша вырвала их у Уайнанта; она также рассказала нам о причинах, по которым до сих пор прятала улику. Между нами говоря, все это довольно бессмысленно, если рассуждать логически, однако, быть может, в данном случае не стоит рассуждать логически. По правде говоря, я до сих пор не знаю, что и думать по поводу этой женщины, честное слово не знаю.

– Главное, – посоветовал я ему, – не дать ей измотать себя. Когда вы ловите ее на лжи, она признает это и пытается накормить вас очередной ложью, а когда вы ловите ее в следующий раз, она опять признает это и вновь кормит вас новыми байками, и так далее. Большинство людей – даже женщины – теряют вкус ко лжи после того, как вы поймаете их три-четыре раза к ряду, и начинают либо говорить правду, либо молчать, но с Мими все происходит иначе. Она продолжает свои попытки, и вам следует быть начеку, в противном случае вы к своему удивлению вдруг начнете ей верить, причем не потому, что она станет, наконец, говорить правду, а просто потому, что вам надоест ей не верить.

Гилд сказал:

– Гм-м-м. Может быть. – Он засунул палец за воротник. Казалось, он сильно смущен. – Послушайте, вы думаете, это она убила секретаршу?

Энди, как я вдруг заметил, смотрел на меня так пристально, что глаза его едва не вылезали из орбит. Я сел и спустил ноги на пол.

– Хотел бы я знать. Конечно, вся эта история с цепочкой смахивает на вранье, но... Мы можем установить, Действительно ли у него была такая цепочка, а может, и сейчас еще есть. Если Мими помнит эту цепочку настолько хорошо, насколько утверждает, то она вполне могла объяснить ювелиру, каким образом изготовить еще одну такую же, а что касается ножика, то любой может купить подобную вещицу и выгравировать на ней какие угодно инициалы. Многое говорит против того, что она зашла так далеко. Если она подбросила точную копию цепочки, то скорее всего оригинал тоже у нее – возможно, он у нее уже давно, – однако, все это вам, ребята, предстоит проверить.

– Мы делаем все, что можем, – терпеливо сказала Гилд. – Итак, вы полагаете, что это сделала она?

– Вы имеете в виду убийство? – Я покачал головой. – Пока я еще не зашел так далеко в своих предположениях. Как насчет Нанхейма? Пули совпадают?

– Совпадают, они из того же пистолета, что и в случае с секретаршей – все пять.

– В него стреляли пять раз?

– Да, и с довольно близкого расстояния, так что одежда кое-где обгорела.

– Сегодня вечером в одном баре я видел его девушку – ту самую, рыжеволосую, – сообщил я. – Она говорит, что Нанхейма убили мы с вами, потому что он слишком много знал.

– Гм-м-м. А что это за бар? – спросил Гилд. – Вероятно, мне захочется с ней потолковать.

– \"Пигирон Клаб\" Стадси Берка, – сказал я и дал ему адрес. – Морелли тоже там ошивается. Он рассказал мне, что настоящее имя Джулии Вулф – Нэнси Кейн, и у нее есть дружок, Фэйс Пепплер, который в настоящее время сидит в Огайо.

По тону, которым Гилд произнес «да?», я понял, что он уже знает о Пепплере и о прошлом Джулии.

– А что еще вам удалось выяснить во время ваших прогулок?

– Один мой приятель – Ларри Краули, пресс-агент – видел вчера днем, как Йоргенсен выходил из ломбарда неподалеку от Сорок шестой улицы.

– Да?

– Похоже, мои новости не производят на вас особого впечатления. Я...

Дверь открылась, и вошла Мими с подносом, на котором стояли стаканы и бутылки с виски и минеральной водой.

– Мне подумалось, что вы не откажетесь выпить, – бодрым тоном произнесла она.

Мы поблагодарили ее.

Она поставила поднос на стол, сказала: «Прошу извинить за вторжение», улыбнулась нам улыбкой, выражавшей снисходительное терпение, с каким женщины обычно относятся к мужским собраниям, и вышла из комнаты.

– Вы что-то хотели сказать, – напомнил мне Гилд.

– Просто если вы, ребята, полагаете, будто я что-то от вас утаиваю, то так и скажите. До сих пор мы работали вместе, и я не хотел бы...

– Нет, нет, – торопливо сказал Гилд, – дело совсем не в этом, мистер Чарльз. – Он слегка покраснел. – Мне пришлось... Дело в том, что в последнее время комиссар не слезает с нас, требуя действий, и мне пришлось в известной степени форсировать расследование. Второе убийство значительно осложнило положение. – Он повернулся к подносу на столе. – Вам виски с водой или без?

– Без воды, спасибо. Есть какие-нибудь зацепки?

– В общем, тот же самый пистолет и большое количество пуль, как и в случае с секретаршей, но это, пожалуй, и все. Убийство было совершено в коридоре меблированных комнат, которые находятся между двумя магазинами. Жильцы уверяют, будто не знают ни Нанхейма, ни Уайнанта, ни кого бы то ни было из тех, кто имеет отношение к делу. Дверь была открыта, войти в дом мог кто угодно, однако, если хорошенько поразмыслить, это мало что нам дает.

– И никто ничего не видел и не слышал?

– Ясное дело, они слышали выстрелы, но не видели того, кто стрелял. – Он протянул мне стакан с виски.

– Вам удалось найти стреляные гильзы? – спросил я.

Он покачал головой.

– Ни в прошлый раз, ни сейчас. Возможно, стреляли из револьвера.

– И в обоих случаях убийца разрядил его полностью – считая пулю, угодившую в телефон, – если предположить, что он, подобно многим, оставлял пустой ту ячейку в барабане, где должен находиться первый патрон.

Гилд опустил стакан, который совсем уж было поднес к губам.

– Надеюсь, вы не намекаете на то, будто это дело каким-то боком связано с выходцами из Китая, – проворчал он, – лишь на том основании, что они поступают подобным образом?

– Нет, однако сейчас любые зацепки могут оказаться полезными. Вы установили, где был Нанхейм в тот день, когда убили Джулию?

– Ага. Он ошивался возле дома секретарши – по крайней мере, часть дня. Его видели перед парадным подъездом и у черного входа, если верить людям, которые в тот момент не придали этому значения, и у которых нет оснований лгать по этому поводу. Кроме того, по словам одного из лифтеров, в день перед убийством он поднимался к ее квартире. Парнишка говорит, что Нанхейм тут же спустился вниз, и лифтер не знает, заходил он в саму квартиру или нет.

– Понятно, – сказал я. – Может, Мириам в конце концов была права, может, он действительно слишком много знал. А вы выяснили что-нибудь по поводу разницы в четыре тысячи между той суммой, которую передал Джулии Маколэй и той, которую Клайд Уайнант, по его словам, от нее получил?

– Нет.

– Морелли уверяет, что у нее всегда было много денег. Он говорит, что однажды она одолжила ему пять тысяч наличными.

Гилд приподнял брови.

– Да?

– Да. Он также говорит, что Уайнант знал о ее судимости.

– Похоже, – медленно произнес Гилд, – Морелли много вам рассказал.

– Он вообще любит поговорить. Вы узнали подробнее, над чем работал Уайнант после отъезда или же над чем он собирался работать перед тем, как уехать?

– Нет. Вы, как я вижу, проявляете интерес к его мастерской.

– А что в этом странного? Он – изобретатель, и мастерская – его рабочее место. Я бы как-нибудь с удовольствием на нее взглянул.

– В любой момент. Расскажите мне еще о Морелли и о том, как вам удается его разговорить.

– Он вообще любит поговорить. Вам известен парень по имени Спэрроу? Здоровый, толстый, бледный парень с голосом, как у гомосексуалиста?

Гилд нахмурился.

– Нет. А что?

– Он был там – с Мириам – и хотел устроить мне взбучку, но ему не дали.

– А зачем это ему вдруг понадобилось?

– Не знаю. Может, Мириам сказала ему, будто я помог убрать Нанхейма – вам помог.

Гилд произнес:

– А-а. – Ногтем большого пальца он почесал подбородок и посмотрел на часы. – Кажется, мы слегка припозднились. Что если вы выберете время и заглянете ко мне завтра – точнее, сегодня?

Я сказал: «конечно» вместо того, что собирался сказать, кивнул ему и Энди и вышел в гостиную.

Нора спала на диване. Мими отложила книгу, которую читала, и спросила:

– Секретное совещание закончилось?

– Да. – Я подошел к дивану.

– Пусть она немного поспит, Ник, – сказала Мими. – Ты ведь задержишься до тех пор, пока не уйдут твои полицейские друзья, верно?

– Ладно. Я хочу еще поговорить с Дороти.

– Но она спит.

– Ничего. Я ее разбужу.

– Но...

В гостиную вошли Гилд и Энди, пожелали нам доброй ночи, Гилд с сожалением посмотрел на спящую Нору, и они ушли.