– Так точно, сэр, я как раз собирался рассказать об этом. Я сменил Моргана сегодня в восемь утра, и все шло гладко и тихо как обычно, ни одна тварь не шевелилась, по словам Моргана, и так все продолжалось минут до десяти третьего, а потом я вдруг слышу, как в двери поворачивается ключ. – Флинт пожевал губами, предоставляя нам возможность выразить наше изумление.

– Это происходило в квартире секретарши Вулф, – объяснил мне Гилд. – У меня было что-то вроде предчувствия.

– Да еще какое предчувствие! – едва не впадая в экстаз от восхищения, воскликнул Флинт. – Бог ты мой, какое предчувствие! – Гилд сверкнул на него глазами, и он торопливо забормотал: – Да, сэр, ключ, а потом открывается дверь, и заходит вот этот пацан. – Он с гордостью и обожанием посмотрел на Гилберта. – Испуган он был страшно, а когда я бросился на него, он подскочил и кинулся наутек что твой заяц, и поймать его мне удалось аж на первом этаже, а там, разрази меня гром, он принялся так брыкаться, – что мне пришлось залепить ему в глаз, чтобы унялся. На вид-то он совсем хлипкий, но...

– Что он делал в квартире? – спросил Гилд.

– Он не успел ничего там сделать. Я...

– Ты хочешь сказать, что набросился на него, не дождавшись, пока он покажет, зачем туда явился? – Вены на шее у Гилда вздулись так, что, казалось, воротничок его рубашки вот-вот лопнет, а лицо полицейского приобрело такой же оттенок, какой имели волосы Флинта.

– Я подумал, что лучше не рисковать.

Глазами, полными одновременно ярости и изумления, Гилд посмотрел на меня. Я же изо всех сил старался сохранять непроницаемое выражение лица. Задыхающимся голосом Гилд сказал:

– Достаточно, Флинт. Подожди за дверью.

Рыжий полицейский был, по-видимому, озадачен. Он медленно произнес:

– Слушаюсь, сэр. Вот его ключ. – Он положил ключ на стол перед Гилдом и направился к двери. У двери он повернул голову и сказал через плечо: – Пацан уверяет, будто он – сын Уайнанта. – Он радостно захихикал.

Все еще задыхающимся голосом Гилд спросил:

– Вот как, неужели?

– Ага. Где-то я его уже видел. По-моему, он входил в шайку Большого Шорти Долана. Кажется, я встречал его в...

– Убирайся! – прорычал Гилд, и Флинт выскочил за дверь. Гилд издал стон, идущий из самой глубины души. – Этот детина совсем меня достал. Шайка Большого Шорти Долана! – С видом безнадежного отчаяния он помотал головой из стороны в сторону и обратился к Гилберту:

– Ну что, сынок?

Гилберт сказал:

– Я знаю, мне не следовало этого делать.

– Неплохое начало, – добродушно сказал Гилд. Лицо его постепенно принимало нормальный оттенок. – Мы все совершаем ошибки. Подвигай к себе стул, и мы посмотрим, как нам поступить, чтобы вытащить тебя из этой передряги. Может, что-нибудь приложить к твоему глазу?

– Нет, спасибо, все в порядке. – Гилберт подвинул стул на два или три дюйма в сторону Гилда и сел.

– Этот громила ударил тебя просто от нечего делать?

– Нет-нет, я сам виноват. Я... я оказал сопротивление.

– Что ж, – сказал Гилд, – никто не любит попадать под арест, я полагаю. Ну, так в чем же дело?

Здоровым глазом Гилберт посмотрел на меня.

– Ты попал в тяжелое положение, а лейтенант Гилд хочет помочь тебе, – сказал я Гилберту. – Ты сам облегчишь свою участь, если поможешь ему.

Гилд одобрительно кивнул.

– Это факт. – Он поудобнее устроился на стуле и доброжелательным тоном спросил: – Откуда у тебя ключ?

– Отец прислал мне его в письме. – Гилберт достал из кармана белый конверт и протянул его Гилду.

Я зашел лейтенанту за спину и через его плечо взглянул на конверт. Марки на нем не было, а адрес был напечатан на машинке: \"Мистеру Гилберту Уайнанту, гостиница «Кортлэнд».

– Когда ты получил это письмо? – спросил я.

– Оно лежало на стойке администратора, когда я вернулся вчера часов около десяти вечера. Я не спросил служащего, как долго оно там находилось, но, по-моему, когда я выходил вместе с вами, его там еще не было, иначе мне бы его передали.

В конверт были вложены две страницы, на которых уже знакомым шрифтом был неумело напечатан текст. Мы с Гилдом принялись читать вместе:



Дорогой Гилберт!
Если на протяжении всех этих лет я не делал попыток вступить с тобой в контакт, то только потому, что так пожелала твоя мать; теперь же я нарушаю молчание и обращаюсь к тебе за помощью, поскольку большая нужда заставляет меня пойти против желаний твоей матери. Кроме того, теперь ты уже взрослый мужчина, и мне кажется, что лишь ты один можешь решить, следует ли нам по-прежнему оставаться чужими друг другу или же мы должны действовать, руководствуясь теми родственными узами, которые нас объединяют. Полагаю, тебе известно то двусмысленное положение, в котором я нахожусь сейчас в связи с так называемым убийством Джулии Вулф, и надеюсь, ты сохранил еще хотя бы отчасти доброе расположение ко мне, позволяющее тебе, по крайней мере, верить в то, что я совершенно невиновен в этом преступлении и никак не замешан (и это действительно правда) в данном деле. Я обращаюсь к тебе за помощью, тем самым раз и навсегда демонстрируя полиции и всем другим свою невиновность, и я уверен, что даже если бы не мог рассчитывать на твое доброе расположение, то мог бы все же рассчитывать на твое желание сделать все возможное, дабы сохранить незапятнанным имя, принадлежащее в равной степени тебе, твоей сестре и вашему отцу. Я обращаюсь к тебе также и потому, что, пользуясь услугами компетентного адвоката, верящего в мою невиновность, предпринимающего все возможное, чтобы доказать ее, и питающего надежды на помощь со стороны мистера Ника Чарльза, я тем не менее не могу просить их пойти на то, что в принципе является незаконным актом, и кроме тебя у меня нет никого, кому бы я осмелился довериться. Я хочу, чтобы ты сделал следующее: необходимо завтра пойти в квартиру Джулии Вулф, находящуюся на Пятьдесят четвертой восточной улице, 411, войти в нее, воспользовавшись ключом, который я вкладываю в этот конверт, отыскать между страницами книги «Хорошие манеры» некий документ (или заявление), прочесть его и немедленно уничтожить. Ты должен убедиться, что документ полностью уничтожен, и от него ничего не осталось кроме разве что пепла, а прочитав его, ты поймешь, почему это необходимо сделать, и почему я доверяю тебе выполнение этой задачи. В случае, если в силу каких-то причин нам потребуется изменить наши планы, я позвоню тебе по телефону сегодня ночью. Если же я не позвоню сегодня, то позвоню завтра вечером, чтобы узнать, удалось ли тебе выполнить мои инструкции, а также чтобы договориться о встрече. Я нисколько не сомневаюсь, что ты осознаешь ту огромную ответственность, которую я возлагаю на твои плечи, и что мое доверие будет полностью оправдано.
С любовью,

Твой отец.



Размашистая, сделанная чернилами подпись Уайнанта находилась под словами «твой отец».

Гилд ждал, пока я скажу что-нибудь. Я ждал, пока что-нибудь скажет он. Через несколько минут такого молчания лейтенант спросил Гилберта:

– А он звонил?

– Нет, сэр.

– Откуда ты знаешь, – спросил я. – Разве ты не велел телефонистке ни с кем ваш номер не соединять?

– Я... да, велел. Поскольку вы были там, я боялся, что, если он позвонит, вы узнаете, кто это; отец же, как мне подумалось, мог просто передать мне что-нибудь через телефонистку, однако, он так и не позвонил.

– Значит, ты не виделся с ним?

– Нет.

– И он не сообщал тебе, кто убил Джулию Вулф?

– Нет.

– И ты солгал Дороти?

Он опустил голову, уставился в пол и кивнул головой.

– Я... Это... Наверное, я на самом деле сказал так из ревности. – Он посмотрел на меня; теперь лицо его было пунцовым. – Понимаете, раньше Дороти, глядя на меня, полагала, будто практически обо всем я знаю больше, нежели все остальные, и она, видите ли, обращалась ко мне, если хотела узнать что-либо, и всегда поступала так, как я ей говорил, а потом, когда она стала часто видеться с вами, все изменилось. Она уже смотрела снизу вверх на вас и уважала вас больше... то есть, это вполне естественно, и было бы глупо с ее стороны так не делать, поскольку здесь никакого сравнения и быть не может, но я... я, наверное, ревновал и осуждал... ну, не то чтобы осуждал – ведь я и сам смотрел на вас снизу вверх, – однако, мне хотелось как-нибудь вновь произвести на нее впечатление – вы, пожалуй, назовете это бравадой, – и, получив письмо отца, я соврал, будто регулярно встречаюсь с ним, и будто он рассказал мне о том, кто совершил эти убийства, так как я надеялся, что она подумает, будто мне известно то, чего не знаете даже вы. – Гилберт, словно выбившись из сил, остановился и вытер лицо носовым платком.

Мне снова удалось одержать верх в молчаливом поединке с Гилдом, и он, наконец, произнес:

– Ну что ж, по-моему, ничего такого страшного ты не натворил, сынок, если только ты уверен, что не утаиваешь какие-нибудь факты, о которых нам следует знать.

Мальчик покачал головой.

– Нет, сэр, я ничего не утаиваю.

– А тебе ничего не известно о цепочке и ножике, которые твоя мать передала нам?

– Нет, сэр, я и узнал-то о них только после того, как мама вам их отдала.

– Как она себя чувствует? – спросил я.

– О, с ней все в порядке, по-моему, правда, она сказала, что сегодня не будет вставать с постели.

Глаза Гилда сузились.

– А что с ней случилось?

– Истерика, – сказал я ему. – Они вчера поссорились с дочерью, и Мими сорвалась.

– Поссорились на почве чего?

– Кто их знает – обычная ссора между женщинами из-за сущих пустяков.

– Хм-м-м, – протянул Гилд и почесал подбородок.

– Флинт сказал правду о том, что у тебя не было возможности отыскать тот документ? – спросил я у Гилберта.

– Да. Я не успел даже дверь закрыть, как он на меня набросился.

– Гениальные детективы со мной работают, – проворчал Гилд. – А он не кричал: «Ату его!», когда на тебя бросился? Ну да ладно. Что ж, сынок, я могу сделать две вещи, и на которой из них остановлюсь, зависит только от тебя. Я могу задержать тебя на некоторое время, а могу и отпустить в обмен на обещание, что, если отец с тобой свяжется, ты тут же дашь мне знать, и расскажешь, о чем он будет с тобой говорить и где назначит встречу.

Я заговорил прежде, чем Гилберт успел открыть рот:

– Вы не можете этого от него требовать, Гилд. Речь ведь идет о его родном отце.

– Не могу, вот как? – Нахмурившись, он посмотрел на меня. – А разве это не в интересах его отца, если он действительно невиновен?

Я ничего не ответил.

Постепенно лицо Гилда просветлело.

– Ну ладно, сынок, тогда, предположим, я возьму с тебя слово. Если твой отец или кто-нибудь еще попросит тебя что-либо сделать, ты скажешь им, что не можешь, поскольку дал мне честное слово?

– Вот это звучит разумно, – сказал я.

– Да, сэр, даю вам слово, – ответил Гилберт.

Гилд сделал широкий жест рукой.

– О\'кей. Ну, тогда беги.

Мальчик встал и сказал:

– Большое вам спасибо, сэр. – Он повернулся ко мне. – Вы не собираетесь сегодня...

– Подожди меня на улице, – сказал я, – если не спешишь.

– Я подожду. До свидания, лейтенант Гилд, и еще раз спасибо. – Гилберт вышел.

Гилд схватил телефонную трубку и приказал немедленно найти книгу «Хорошие манеры» и принести ее к нему вместе со всем содержимым. Сделав это, он заложил руки за голову и принялся покачиваться на стуле.

– Итак?

– Кто его знает, – сказал я.

– Послушайте, неужели вы до сих пор полагаете, что это сделал не Уайнант?

– Какая разница, что я там полагаю? Вместе с показаниями Мими у вас против него много улик.

– Разница довольно большая, – заверил он меня. – Мне бы очень хотелось знать, что вы думаете и почему вы так думаете.

– Моя жена считает, что он кого-то покрывает.

– Вот как? Хм-м-м. Я никогда не относился к числу тех, кто приуменьшает значение женской интуиции, а миссис Чарльз, если вы позволите мне так выразиться, чрезвычайно умная женщина. А кого, по ее мнению, Уайнант покрывает?

– Когда я в последний раз с ней разговаривал, она еще не решила.

Гилд вздохнул.

– Что ж, вероятно, тот документ, за которым он послал парнишку, что-нибудь да прояснит.

Однако документ ничего не прояснил: людям Гилда в квартире убитой женщины так и не удалось найти ни его, ни экземпляра «Хороших манер».

XXIX

Гилд опять вызвал рыжего Флинта и принялся с пристрастием его допрашивать. Рыжий полицейский обильно потел, потеряв фунтов десять веса, однако, продолжал утверждать, что у Гилберта не было возможности ни к чему в квартире прикоснуться, и что за время его, Флинта, дежурства из комнаты не могла пропасть ни одна пылинка. Он не помнил, чтобы ему на глаза попадалась книга под названием «Хорошие манеры», но он и не относился к числу людей, которые обычно запоминают книжные названия. Флинт изо всех сил старался помочь и выдвигал идиотские предположения до тех пор, пока Гилд не прогнал его прочь.

– Парнишка, по-видимому, ждет меня на улице, – сказал я, – на случай, если вы считаете, что дальнейшая беседа с ним может быть полезной.

– А вы как считаете?

– Вряд ли.

– Ну, тогда ладно. И все же, черт возьми, кто-то забрал эту книгу, и я переверну...

– Почему? – спросил я.

– Что – «почему»?

– Почему вы уверены, что она была там, и что кто-то непременно ее забрал?

Гилд почесал подбородок.

– Что вы хотите этим сказать?

– Уайнант не пришел на встречу с Маколэем в «Плазе» в день убийства, не совершал самоубийства в Аллентауне, он пишет, что получил от Джулии Вулф только тысячу долларов, когда мы думаем, что он должен получить пять тысяч, он сообщает, будто они с ней были лишь друзьями, когда мы считаем, что они были любовниками, он слишком часто нас разочаровывает, и потому мне трудно верить ему на слово.

– Факт тот, что я бы его скорее понял, – сказал Гилд, – если бы он либо явился к нам, либо пустился в бега. А то, что он, внося сумятицу в дело, появляется то здесь, то там, не укладывается ни в какие рамки.

– Вы наблюдаете за его мастерской?

– Мы вроде как присматриваем за ней. А что?

– Не знаю, – честно признался я. – Просто он указал нам на массу вещей, которые никуда нас не привели. Может, нам следует обратить внимание на те вещи, о которых он ничего не говорит, а мастерская – одна из таких вещей.

– Хм-м-м, – произнес Гилд.

– Оставляю вас наедине с этой блестящей идеей, – сказал я и надел пальто и шляпу. – Предположим, мне нужно будет связаться с вами поздно вечером: каким образом я смогу это сделать?

Он дал мне свой номер телефона, мы пожали друг другу руки, и я ушел.

Гилберт Уайнант ждал меня в коридоре. Никто из нас не проронил ни слова, пока мы не сели в такси. Затем он спросил:

– Лейтенант думает, что я говорил правду, не так ли?

– Конечно. А разве это не так?

– О, так, однако, люди не всегда тебе верят. Вы ничего не скажете маме о том, что произошло?

– Нет, если только ты сам меня не попросишь.

– Спасибо, – сказал он. – Как вы думаете, где перед молодым человеком открывается больше возможностей: на востоке или на западе?

Отвечая, я представил себе, как Гилберт работает на лисьей ферме у Гилда.

– Сейчас трудно сказать. Хочешь поехать на запад?

– Не знаю. Мне бы хотелось чем-нибудь заняться. – Он принялся возиться со своим галстуком.

Следующие пару кварталов мы проехали в молчании.

Затем Гилберт сказал:

– Мне бы хотелось задать вам еще один странный вопрос: что вы думаете обо мне? – Похоже, он задал этот вопрос еще более серьезно, чем несколько дней тому назад Элис Куинн.

– Ты совершенно нормальный, – ответил я ему, – и в то же время совершенно ненормальный.

Он отвернулся и посмотрел в окно.

– Я так безнадежно молод.

Мы опять помолчали. Затем он кашлянул, и у его рта появилась тонкая струйка крови.

– Этот здоровяк сильно тебя зашиб, – сказал я.

Он стыдливо кивнул и приложил к губам носовой платок.

– Я не очень сильный.

У «Кортлэнда», выходя из такси, Гилберт упорно отказывался от моей помощи и уверял, что дойдет и сам, однако я поднялся вместе с ним наверх, поскольку иначе он бы наверняка не сказал ни слова о состоянии своего здоровья Мими.

Я позвонил прежде, чем он успел достать свой ключ, и Мими открыла дверь. Увидев у Гилберта синяк, она выпучила глаза.

– Ему здорово досталось, – сказал я. – Уложи его в постель и вызови врача.

– Что случилось?

– Уайнант втравил его в одно дело.

– В какое?

– Не стоит об этом беспокоиться, пока мы не приведем Гилберта в порядок.

– Но Клайд был здесь, – сказала она. – Поэтому я тебе и звонила.

– Что?

– Он правда был здесь. – Она энергично кивнула головой. – И спрашивал, где Гил. Он просидел здесь с час или даже больше и ушел всего минут десять назад.

– Ну хорошо, давай уложим Гилберта в постель.

Гилберт упрямо настаивал на том, что ему не нужна помощь, поэтому я оставил его наедине с матерью в ванной и прошел к телефону.

– Звонил кто-нибудь? – спросил я Нору, когда на другом конце провода услышал ее голос.

– Так точно, сэр. Месье Маколэй и Гилд, кроме того мадам Йоргенсен и Куинн просили, чтобы вы с ними связались. От детей пока звонков не поступало.

– Когда звонил Гилд?

– Минут пять назад. Ты не будешь возражать, если сегодня пообедаешь в одиночестве? Ларри пригласил меня на новый спектакль Осгуда Перкинса.

– Хорошо. Увидимся позже. Я позвонил Маколэю.

– Встреча отменяется, – сказал он. – У меня новости от нашего друга, и одному лишь Господу Богу известно, что он замышляет. Слушай, Чарльз, я иду в полицию. С меня хватит.

– Думаю, теперь другого выхода не остается, – сказал я. – Я и сам собирался звонить в полицию. Я у Мими. Он был здесь десять минут назад. Мы только что с ним разминулись.

– Что он там делал?

– Я как раз собираюсь попытаться это выяснить.

– Ты серьезно хотел звонить в полицию?

– Конечно.

– Тогда, может, ты так и сделаешь, а я сейчас приеду?

– Договорились. До скорого.

Я позвонил Гилду.

– После вашего ухода появились кое-какие новости, – сказал он. – Вам удобно будет обсуждать их там, где вы сейчас находитесь?

– Я у миссис Йоргенсен. Мне пришлось доставить парнишку домой. Ваш рыжий здоровяк так зашиб его, что у Гилберта где-то внутри открылось кровотечение.

– Я убью эту гориллу! – прорычал Гилд. – Тогда нам лучше сейчас не говорить.

– У меня тоже есть кое-какие новости. По словам миссис Йоргенсен, Уайнант был здесь сегодня почти в течение часа и ушел всего за несколько минут до того, как приехал я.

Несколько секунд он молчал, а затем сказал:

– Ничего не предпринимайте. Я сейчас же приеду.

Когда я искал номер телефона Куиннов, в гостиную вошла Мими.

– Ты думаешь, у Гилберта серьезные ушибы? – спросила она.

– Не знаю, но лучше немедленно вызвать врача. – Я подвинул к ней телефон. Когда она, позвонив, положила трубку на место, я сказал: – Я сообщил полиции, что Уайнант был здесь.

Она кивнула.

– Потому я тебе и звонила, чтобы спросить, следует им сообщать или нет.

– Я также звонил Маколэю. Он скоро приедет.

– Он не имеет права отнимать их у меня! – возмущенно сказала она. – Клайд передал мне их добровольно – они принадлежат мне.

– Что принадлежит тебе?

– Эти облигации, эти деньги.

– Какие облигации? Какие деньги?

Она подошла к столу и выдвинула ящик.

– Видишь?

В ящике лежали три пачки, перехваченных широкими резинками облигаций, поверх которых лежал розовый чек на десять тысяч долларов компании «Парк Эвенью Траст», выписанный на имя Мими Йоргенсен, подписанный Клайдом Милером Уайнантом и датированный третьим января тысяча девятьсот тридцать третьего года.

– Датирован пятью днями раньше действительного срока, – сказал я. – Что за чушь?

– Он сказал, что сейчас на его счету не наберется такой суммы, и он, вероятно, не сможет в течение еще двух-трех дней сделать новый вклад.

– По этому поводу разразится настоящая буря, – предупредил я ее. – Надеюсь, ты к ней готова.

– Я не понимаю, почему, – запротестовала она. – Не понимаю, почему мой муж – мой бывший муж – не имеет права обеспечить меня и своих детей, если он этого хочет.

– Хватит, Мими. Чем ты его купила?

– Купила?

– Ну да. Что ты пообещала сделать в ближайшие несколько дней? Ведь он пригрозил устроить все так, что если ты этого не сделаешь, деньги по чеку получить будет невозможно, верно?

Она состроила гримасу, выражавшую нетерпение.

– В самом деле, Ник, иногда со своими дурацкими подозрениями ты производишь впечатление недоумка.

– Я учусь быть недоумком. Еще три урока, и можно будет получать диплом. Но помни, я предупреждал тебя вчера, что ты, возможно, окончишь свои дни в...

– Прекрати, – крикнула она и закрыла мне рот своей ладонью. – Зачем ты постоянно твердишь это? Ты ведь знаешь, меня это сводит с ума, и... – Голос ее смягчился, и в нем появились льстивые интонации. – Ты же видел, что мне пришлось пережить в последние дни, Ник. Неужели ты не можешь быть хоть чуточку добрее?

– Не беспокойся насчет меня, – сказал я. – Беспокойся насчет полиции. – Я опять подошел к телефону и позвонил Элис Куинн. – Это Ник. Нора сказала, что ты...

– Да. Ты не видел Харрисона?

– Нет, с тех пор, как привез его к тебе, не видел.

– Если увидишь, не говори ему о том, что я нагородила тебе вчера вечером, ладно? Я сказала это не всерьез, совсем не всерьез.

– Я и не думал, что ты говорила всерьез, – заверил я ее. – Кроме того, я в любом случае ничего бы ему не сказал. Как он себя сегодня чувствует?

– Он ушел.

– Что?

– Он ушел. Он меня бросил.

– Он и раньше уходил. Он вернется.

– Я знаю, но на сей раз мне страшно. Он не поехал в контору. Надеюсь, он просто напился где-то и... но на сей раз мне страшно. Ник, ты думаешь, он и правда любит эту девушку?

– По-моему, он сам полагает, что любит.

– Он тебе так говорил?

– Если бы и сказал, то это ничего бы не значило.

– Как ты думаешь, имеет смысл с ней поговорить?

– Нет.

– Может, ты с ней побеседуешь? Ты думаешь, она его любит?

– Нет.

– Что с тобой? – раздраженно спросила она.

– Нет. Я не дома.

– Что? А, ты имеешь в виду, что звонишь из какого-то места, где тебе неудобно говорить?

– Правильно.

– Ты... ты у нее дома?

– Да.

– А она там?

– Нет.

– Ты думаешь, она с ним?

– Не знаю. Не думаю.

– Может, позвонишь мне, когда сможешь спокойно говорить, или, еще лучше, навестишь меня?

– Конечно, – пообещал я и повесил трубку.

Голубые глаза Мими насмешливо наблюдали за мной.

– Кое-кто всерьез обеспокоен проказами моей дочурки? – Не дождавшись от меня ответа, она рассмеялась и спросила: – Дороти до сих пор строит из себя убитую горем деву?

– Наверное.

– Она всегда будет изображать саму невинность, – пока рядом будут люди, готовые ей верить. И ты, Ник – подумать только! – попался на ее удочку, ты, который боится верить даже в... ну... в то, например, что я всегда стараюсь говорить только правду.

– Это мысль, – сказал я. Прежде, чем я успел продолжить, в дверь позвонили.

Мими открыла врачу – он представлял собой кругленького, пухленького, слегка сгорбленного пожилого мужчину, с пингвиньей походкой, – и провела его к Гилберту.

Я опять открыл ящик стола и посмотрел на облигации; их общая номинальная стоимость, прикинул я, составляла тысяч шестьдесят, а на бирже за них дали бы сразу примерно четверть или треть этой цены.

Когда в дверь вновь позвонили, я задвинул ящик и впустил Маколэя. Он выглядел усталым. Не снимая пальто, он уселся и сказал:

– Ну что ж, говори – я готов к самому худшему. Что ему здесь было нужно?

– Пока не знаю, Мими только успела показать мне облигации и чек.

– Об этом мне известно. – Он покопался в кармане и протянул мне письмо:



\"Дорогой Герберт!
Сегодня я передам миссис Мими Йоргенсен ценные бумаги, перечисленные ниже, а также чек «Парк Эвенью Траст» на десять тысяч долларов, датированный третьим января. Прошу тебя позаботиться о том, чтобы к этому дню на счету было достаточно денег для выдачи по чеку. Я мог бы предложить, чтобы ты продал еще какие-нибудь акции, однако полностью полагаюсь на твое решение. Судя по всему, я не смогу сейчас оставаться в Нью-Йорке и, вероятно, вернусь сюда только через несколько месяцев, но время от времени я буду давать о себе знать. Прошу извинить за то, что не могу задержаться до вечера и встретиться с тобой и Чарльзом.
Искренне твой,

Клайд Миллер Уайнант\"



Под размашистой подписью находился список облигаций.

– Как оно к тебе попало? – спросил я.

– С посыльным. Как ты думаешь, за что он заплатил ей?

Я покачал головой.

– Я пытался выяснить. Она сказала, что он хотел «обеспечить ее и своих детей».

– Это вероятно, как вероятно и то, что она говорит правду.

– Я хотел спросить насчет облигаций, – сказал я. – Мне казалось, что все его состояние находится в твоих руках, верно?

– Мне тоже так казалось, но этих облигаций у меня не было, и я даже не знал, что они существуют. – Он поставил локти на колени и подпер голову руками. – Если сложить все те вещи, о которых я не знаю...

XXX

В гостиную вошли Мими и врач. Слегка натянуто Мими сказала Маколэю:

– О, добрый день. – Они пожали друг другу руки. – Это доктор Грант – мистер Маколэй – Мистер Чарльз.

– Как себя чувствует пациент? – спросил я.

Доктор Грант откашлялся и сказал, что, по его мнению, с Гилбертом ничего страшного не произошло – синяки, небольшое кровотечение, разумеется – однако, ему следует полежать в постели. Он опять откашлялся, сказал, что был счастлив с нами познакомиться, и Мими проводила его к выходу.

– Что случилось с парнем? – спросил меня Маколэй.

– Уайнант послал его черт знает зачем в квартиру Джулии, а там он напоролся на усердного полицейского.

Мими вернулась в гостиную.

– Мистер Чарльз уже рассказал вам об облигациях и о чеке? – спросила она Маколэя.

– Я получил записку от Уайнанта, где он сообщает, что передает их вам, – сказал Маколэй.

– Тогда, наверное, не возникнет никаких...

– Сложностей? Думаю, не возникнет.

Она слегка расслабилась, а глаза ее чуть потеплели.

– Я и не понимала, почему они должны возникнуть, но он, – она указала пальцем на меня, – любит меня пугать.

Маколэй вежливо улыбнулся.

– Могу я спросить, сообщил ли мистер Уайнант что-либо о своих планах?

– Он говорил что-то о том, что, вроде бы, собирается куда-то уехать, но, боюсь, я не слишком внимательно слушала. Не припоминаю, сказал ли он мне, куда и когда уезжает.

Демонстрируя свой скептицизм, я издал ворчание; Маколэй притворился, будто верит ей.

– А вы не припоминаете, говорил ли он что-нибудь о Джулии Вулф или о своих проблемах, или же о чем-нибудь еще, хоть как-то связанном с убийством? – спросил он.

Она энергично помотала головой.

– Ни слова, я точно помню, ни единого слова. Я спрашивала его об этом, но вы же знаете, каким несносным он бывает, когда на него находит. Мне так ничего и не удалось из него вытянуть по этому поводу, кроме нечленораздельного ворчания.

Я задал вопрос, который Маколэй, будучи слишком воспитанным, не осмеливался задать:

– А о чем он говорил?

– Практически, ни о чем, только о нас самих и о детях, в особенности о Гилберте. Ему очень хотелось увидеть Гила, и он прождал почти целый час, надеясь, что тот придет. Он также расспрашивал о Дороти, но, как мне показалось, не проявлял при этом особого интереса.

– А не говорил ли он о том, что писал Гилберту?

– Ни слова. Если хотите, могу повторить весь наш разговор. Я не знала, что он собирался приехать, он даже не позвонил снизу. Просто-напросто в дверь позвонили, а когда я открыла, там стоял Клайд; он еще больше постарел с тех пор, как я видела его в последний раз, и, кажется, еще больше похудел; я сказала: «О, Клайд», или что-то еще в этом духе, а он спросил: «Ты одна?» Я ответила, что одна, и он вошел. Потом он...

В дверь опять позвонили, и она направилась в прихожую.

– Что ты об этом думаешь? – тихим голосом спросил Маколэй.

– Когда я начну верить Мими, – ответил я, – надеюсь, у меня хватит здравого смысла не признаваться в этом.

Мими вернулась в гостиную с Гилдом и Энди. Гилд кивнул мне, пожал Маколэю руку, повернулся к Мими и сказал: