— Мистер Слоун?

Образы становятся четче. Над ним склонилась женщина, незнакомое лицо плоско и кругло — как раздувшаяся рыба-собака, если ее тронуть, глаза женщины спрятаны за толстыми стеклами очков в пластмассовой оправе, очки странные: восьмиугольной формы и слишком велики для ее лица.

— Мистер Слоун?

Комната незнакомая — совершенно белая, если не считать розовато-лиловой занавески, приглушающей свет из окна. И пустого стула в углу того же цвета, что и занавеска. Он опустил взгляд и заметил, что грудь ему перерезал красный нейлоновый ремень. Такими же ремнями обмотаны его кисти. Хотя щиколотки его под белой тонкой простыней и не видны, но он чувствует, что и они спутаны. Из сосуда, подвешенного на металлическом штативе, прозрачная пластмассовая трубка тянется к иголке, воткнутой в сгиб его правой руки.

Это не его квартира... не его комната.

— Все в порядке?

Теперь слышится другой голос — мужской. Слоун поворачивает голову. Изображения туманятся, скользят, как на прокручиваемой фотопленке, и останавливаются, выхватывая из тумана фигуру чернокожего мужчины. Он стоит в открытой двери, держась рукой за косяк. Лампы дневного света бросают блики на его бритый череп. Он в сером костюме и безвкусном галстуке.

— Мне послышался крик.

Женщина шагнула к нему.

— Нет, все нормально, детектив. Подождите за дверью, пожалуйста.

— Очнулся?

— Это я сейчас проверяю. Когда я решу, что он в состоянии говорить, я вам сообщу.

— По-моему, он пришел в себя.

— Предоставьте судить об этом мне, детектив Гордон!

Мужчина обиженно пожал плечами.

— Пойду еще кофе выпью, — сказал он, закрывая за собой дверь.

Женщина вернулась к изножью кровати.

— Мистер Слоун? Вы меня слышите?

Слоун кивнул. Лицо ее прыгало то вверх, то вниз, пока он не зажмурился, а потом вновь открыл глаза.

— Вы плохо видите?

— Все как в тумане.

— Я доктор Бренда Найт. Вы знаете, где вы находитесь?

Он покачал головой, и ее фигура дернулась и замелькала, как кадр в неисправном телевизоре.

— Вы в больнице, — сказала она.

Сознание его теперь соединило воедино скудное убранство комнаты, но предметы меблировки казались неестественных размеров, разрозненными, словно в плохой экранизации «Алисы в стране чудес».

— Как... — Горло саднило, будто его потерли наждаком. Доктор Найт взяла с тумбочки пластиковую чашку и поднесла к его губам соломинку. Тепловатая вода обожгла глотку. Он вздрогнул, отпрянул, и она вынула соломинку. Он снова упал головой на подушки.

— Что со мной произошло? Как я попал сюда? — спросил он. Собственная речь отдавалась пульсацией во лбу.

— Вас привезла «скорая» этой ночью.

— Этой ночью?

— Сейчас утро, мистер Слоун.

— Я попал в аварию? Что это было? И почему я прикручен ремнями?

Доктор вынула из кармана халата офтальмоскоп, включила его и, не прерывая разговора, оттянула веко Слоуна. Свет пронзил его макушку острой болью. Слоун скривился и сбросил с себя ее руки.

Она выключила свет, быстрым движением сунула инструмент в передний карман халата и, сложив на груди руки, уставилась на него, изучая, как сложный ребус.

— Вы помните что-нибудь из того, что происходило ночью, мистер Слоун?

— Не думаю, что помню.

— Попытайтесь. Расскажите мне то, что вы помните.

Вперив взгляд в стену напротив, он собрался с мыслями, но в голове было пусто. Он уже собрался сказать: «Ничего не помню», когда вдруг перед ним замелькали образы, как карты в тасуемой колоде, сначала медленно, потом все быстрее. Перед глазами возник газетный снимок. Джо Браник. Тина передала ему розовую бумажку с сообщением, а на ней ручкой нацарапано — Джо Браник. Его почтовый ящик, металлическая дверца открыта. Разгром в его квартире. Мужчина на лестничной площадке, он поворачивается к нему. В руках у него пистолет. Он бежит, спотыкается о ледяники, оскальзывается на краю береговой скалы. На него сыплется глина.

Мельда. Он вспомнил, что с Мельдой что-то случилось. Его квартира. Сковородка Мельды. Ее туфля на полу возле... дверь в ванную.

Мельда.

— О нет! — Он закрыл глаза.

— Мистер Слоун?

Мерцающий лунный свет, сверкнуло лезвие...

— Мистер Слоун... мистер Слоун!

Грудь придавливает невероятная тяжесть, не давая дышать. Он проваливается в темноту. Голос над ним звучит все глуше. Свет меркнет. «Мистер Слоун... мистер...»

Его поглощает тьма, та самая, где в луже крови лежит женщина. Молодая. Густые темные волосы прикрывают часть лица. Он наклоняется к ней, став на колени, отводит с лица пряди. Это не Мельда. И не Эмили Скотт. Грудь пронзает острой болью, она отдается во всем его существе, разливаясь волнами.

Дыши! Ну пожалуйста! Дыши!

Ее ноги согнуты в коленях и подоткнуты под тело. Голова неловко свесилась на плечо, обнажая зияющую рану. Он прижимает к себе тело. Глаза наполняются слезами, слезы текут по щекам. Он виноват. Это из-за него.

Он чувствует чье-то присутствие и, подняв глаза, видит, что над ним стоят двое мужчин — чернокожий, рослый, крупный, настоящий великан, и белый, с волос которого на лицо стекает вода, он тяжело дышит, но не так, как после изнурительного бега. Он дышит, пытаясь справиться с волнением и гневом. Слоун вглядывается в лицо мужчины, и даже искаженное страданием, оно кажется ему знакомым.

Опять он ускользает, плывет куда-то, проплывает над двумя мужчинами, глядя на них, оставшихся внизу, он поднимается на поверхность, как ныряльщик, выскользнувший из своего тяжелого пояса, тщетно сопротивляющийся силе, которая выталкивает его вверх из воды. Темная глубь сменяется мерцанием света. Возвращается голос.

— Мистер Слоун?

Он выныривает на поверхность, задыхаясь, запыхавшийся, с колотящимся сердцем.

— Мистер Слоун? Вы меня слышите?

Он закрывает глаза, чтобы вернуться туда, в глубину, к тем двум мужчинам, но нырнуть обратно не может.

— Мистер Слоун?

И так же внезапно, как оказался невесть где Слоун, мужчина, тот, со дна, чье лицо было почему-то ему знакомо, из толщи воспоминаний прорывается на поверхность, к реальной жизни, и Слоун, ошеломленный, вдруг понимает.

28

Автострада №5, Браунсвилл, Орегон

Острая боль разливается огненными волнами по позвоночнику, начиная от шеи и кончая жгучей точкой между лопатками. После шести часов за рулем Дженкинс чувствовал себя выжатым лимоном. Задница болела. Левое колено, если согнуть, похрустывало — артрит, полученный от какой-то травмы, о которой он и думать забыл. Благодаря все еще молодо выглядевшей матери и собственной физической форме — его тело не выказывало явных признаков старения и никогда еще его не подводило — Дженкинс нередко забывал о том, что ему пятьдесят два года. Глядя в зеркало, он удивлялся своему отражению — ведь чувствовал он себя все еще тридцатилетним, за исключением моментов вроде теперешнего.

В первые два часа он внимательно глядел в заднее и боковое зеркала, но машин на автостраде было мало, и он, конечно же, заметил бы преследование. Преследования не было. Алекс не просыпалась, голова ее лежала на прислоненной к стеклу и сложенной в виде подушки кожаной куртке, а тело подрагивало — и это после болеутоляющего: двух пилюль мотрина, наспех проглоченных у магазинной стойки и запитых пивом. Наверное, рана сильно болела.

Дженкинс вел машину по Орегону, по голому пустынному отрезку автострады №5. С приближением рассвета горизонт вдали заалел, как раздуваемый ветром костер. Рассветные лучи окрасили кирпично-красную глину в рыжий цвет ржавчины и зажгли ледники на окрестных горах, превратив их в гигантские костры. И это навело его на мысли о доме и Лу с Арнольдом.

Он и Алекс дождались, когда пожар потушили. Кто-то на острове заметил пламя и вызвал бригаду пожарников. Им потребовалось больше трех часов, чтобы справиться с огнем. Алекс пыталась отговорить его от возвращения на ферму. Но он не мог оставить псов гнить в лесу, не хотел, чтобы они стали добычей койотов и прочих тварей. Он закопал их возле ручья. Место было выбрано правильное — они ведь так любили бегать по мелководью, — но спешка не позволила ему выбрать из земли камешки и сучки, и это продолжало его беспокоить. И времени погоревать о них у него не было. Он лишь стиснул в ладони горсть земли, силясь вспомнить молитву, которую мало-помалу выучил, просиживая часами в баптистской церкви во время утренней воскресной службы.

«Из праха сотворен, в прах возвратишься, — сказал он, просеивая землю сквозь пальцы и бросая ее в воздух. — Прах к праху и тлен к тлену».

И такую-то малость они заслужили. Они заслужили и больше. Когда-нибудь, если ему служится вернуться сюда, он сложит здесь могильный холмик из камней, посадит дерево или куст рододендрона в память о них. Окончательность такого решения расстроила его. Он представил себе, как весело, вприпрыжку бежали они навстречу своей погибели, виляя хвостами, никак не подозревая в людях подобной бесчеловечности. Но Чарльз Дженкинс о ней знал. Он знал о ней по личному опыту, и тридцать лет также не смогли стереть это воспоминание.



Его синяя нейлоновая ветровка не пропускала воздуха, и тело парилось в ней. Рубашка прилипла к коже, как целлофановая пленка. Он то и дело стирал с головы капли влаги и пота, чтобы они не заливали глаза. Рассвет пробивался сквозь прорехи в сплошном шатре из листвы и ползучих растений, посылая туда косые и изломанные полосы света вместе с почти безмятежным ощущением покоя.

Уж слишком все спокойно.

Густые заросли всегда смущали его — молчание их казалось неестественным, словно какой-нибудь хищник притаился рядом, распугав или убив все живое вокруг, все, способное двигаться и перемещаться.

Он продирался сквозь густые заросли к поляне, где его ожидала ужасная картина, подобную которой он до сих пор видел лишь однажды, во Вьетнаме.

В мертвенном застылом воздухе повисла пелена дыма и пепла — она поднималась от углей, жгла горло и ноздри запахом пожарища и еще одним запахом — сладковатым, который, как он надеялся, ему никогда уже больше вдыхать не придется. Невысокие костры догорали там, где некогда были хижины, иногда из сгоревшей постройки вдруг вырывалось длинное пламя — огонь потрескивал, шипя на него, как злобная потревоженная змея. И это было единственным звуком под покровом леса. Ведь даже дикие звери скорбят молча.

От горя и изнеможения Дженкинс упал на одно колено, его стало мутить от гнева. За его спиной раздался шелест, он услышал шаги и тяжелое дыхание догонявшего его человека. Джо Браник вышел из зарослей и застыл, словно внезапно очутившись на краю пропасти. Если он что-то и собирался сказать, слова застыли в нем — так же внезапно. С открытым ртом Браник глядел на окровавленные тела, они лежали в дверях уже несуществующих хижин, на тропинках, на склонах, там, куда бросились местные жители в отчаянной и тщетной попытке бегства. Но их догоняли и расстреливали, как диких зверей. Их казнили. Мужчин и женщин.

Детей.

Дженкинс согнулся пополам в приступе рвоты. Когда желтая пена перестала литься изо рта, тело все еще сотрясали мучительные сухие судороги. Он сел, вытер слюну в уголках рта, сплюнул, в глотке жгло какой-то кислятиной.

— Сперва они убили мужчин, — шепотом сказал он. — Собрали и стали расстреливать. Огонь был смертельный. Они дали им возможность бежать и стреляли по ним, как по мишеням.

— Господи... — прошептал Браник. Он перекрестился.

Дженкинс встал и пошел прямо к трупам.

— Женщин они связали, одних замучили, других, конечно, насиловали. Они убивали матерей, руками укрывающих своих детей.

Ему теперь было ясно, как все происходило. Дети, цеплявшиеся за своих матерей, судорожно обнимающие их, были девочками. «Мальчиков они отделили», — сказал он и, повернувшись, торопливо зашагал по деревне. Браник следовал за ним.

Хижина без перегородок, примостившаяся к большому плоскому камню, сильно обгорела, но каким-то образом не разрушилась — возможно, ее спасли дождь и сырость, возможно, роль тут сыграло что-то другое, что именно — вникать не хотелось. Дверь была сорвана с петель, и не для того, чтобы войти, — дерево было хлипким и от порядочного пинка разлетелось бы в щепки. Сделано это было, чтобы вызвать смятение и панику.

Дженкинс поднырнул под дверной косяк и вошел внутрь. На земляном полу лежало тело, и, несмотря на побоище вокруг, это тело, растерзанное и изувеченное, лежащее в стороне от других, делало все произошедшее до ужаса личным и непостижимым.

Подтверждение тому, что Дженкинс и подозревал, заставило его сжать кулаки от ярости. Гнев клокотал в горле, душил его мукой, а чувство вины сбивало с ног, ударами кувалды бросая на колени.

— Чарли! Хватит! Идем же! — Джо Браник, стоя над ним, тянул его к двери.

— Черт подери, Джо! — сказал он. — Черт подери их всех!



Алекс пошевелилась, вздрогнула от боли, но не проснулась.

В тусклом свете, льющемся с приборной доски, Дженкинс изучал ее черты, продолжая гадать, неужели это Джо мог так подставить под удар дочь Уильяма Харта. Она сказала, что они выслеживали правых, чьи организации могли помешать соглашению, нужному для того, чтобы Мексика открыла свой нефтяной рынок иностранным компаниям. Такое весьма вероятно, но Джо погиб не из-за этого. Ответ содержался в присланной им папке.

Он погиб из-за Дэвида Аллена Слоуна.

29

Клиника Калифорнийского университета, Сан-Франциско

Доктор Бренда Найт сняла ремни, стягивавшие грудь и лодыжки Слоуна, но ремни, удерживавшие кисти его рук в шести дюймах от края койки, остались на месте. Правилами внутреннего распорядка, объяснила она, снимать их не разрешается. В противном случае его пришлось бы поместить в запертый бокс, чего он, конечно же, не хочет. Слоун понимал, что дело тут не только в правилах. Она считала его не то сумасшедшим, не то опасным для окружающих. Учитывая полицейского, дежурившего возле его двери в ожидании возможности поговорить с ним, подобное заключение было вполне естественным. Мыслями он постоянно возвращался к Мельде, к тому, как держал в руках ее хрупкое безжизненное тело. Его переполняла грусть. Временами его охватывал гнев.

Кто мог совершить подобное? Кому понадобилось убивать милую безобидную старушку?

Ну а сон, преследовавший его? Был ли это просто сон, или он таил в себе что-то еще, некое предчувствие? Неужели он предвидел это? И сродни ли его предчувствие той силе, которую он ощутил в себе в зале суда?

Лежа в одиночестве в палате клиники, он испытывал такое же чувство вины, ощущение, что он в какой-то степени ответственен за это. Мысль заставляла цепенеть от ужаса. А потом вспоминал ее убийцу, и в душе вспыхивал гнев.

Несмотря на свое нежелание допустить к нему полицию, доктор Найт живо интересовалась его состоянием, и из ее вопросов он понял, что случай его — особый и вызывает ее любопытство. Она рассказала ему, что полиция обнаружила его в квартире приникшим к безжизненному телу Мельды; при этом он горестно стонал. Когда они приблизились, Слоун отказывался им повиноваться. Когда они попытались оторвать его от Деманюк, он стал сопротивляться. Последовала легкая потасовка, в ходе которой он вдруг обмяк и словно бы потерял сознание. Не сумев привести в чувство, они доставили его в отделение скорой помощи. Дежурный врач осмотрел его и не нашел никакой патологии, но так и не смог его растормошить. Он вызвал из дому Найт, которая заступила на его место. Он же удалился в комнату отдыха.

Найт вколола Слоуну в руку два миллилитра атавана, сказав, что это поможет снять напряжение. Начав действовать, лекарство притупило все его чувства. Голова стала тяжелой, и ее было трудно оторвать от подушки. Руки и ноги пощипывало, словно его опустили в перегретую ванну. Он закрыл глаза и увидел перед собой человека, извлеченного из глубин его памяти. Черты лица его были моложе и казались четче, острее — годы еще не смягчили их, но лицо, несомненно, было тем же самым, что и на фотографии в газете. Джо Браник.

Где-то и как-то они пересеклись, а это означало, что женщина, смерть которой он переживал с каждым рассветом, не была ни предчувствием, ни сновидением. Она была реальностью, и Джо Браник, доверенное лицо президента, находился там, рядом с ней. Браник звонил Слоуну, он оставил ему телефонное сообщение за день до того, как кто-то вскрыл почтовый ящик Слоуна, учинил разгром в его квартире, и, судя по газетам, за несколько часов до того, как тело самого Браника полиция обнаружила в Национальном парке в Западной Виргинии, сочтя его смерть явным случаем самоубийства. Если и оставались сомнения, что события эти взаимосвязаны, то они уничтожались вторым визитом телефонного мастера. Иной причины рыться в квартире Мельды, кроме как в поисках корреспонденции Слоуна, у него не было. Мысленно Слоун видел бурый конверт со своей фамилией, написанной от руки. Джо Браник пытался ему дозвониться. Так ли уж абсурден вывод, что и конверт Слоуну послал именно он?

Слоун почувствовал изнеможение, действие успокоительного нарастало. Он увидел утку, желтую пластмассовую утку, плывущую по воде, — игрушку, с которой дети плещутся в ванне. Он чувствовал, как и сам плывет, уплывает, веки стали тяжелыми... спящая утка... подсадная утка...

Тот мужчина не пошел назад — к своему фургону. Он не пытался скрыться. Он шел по проходу с пистолетом в руке.

Он явился убить Слоуна.

Слоун открыл глаза. Неприятное предчувствие, страх, который он так сильно ощутил в горах, уверенность, что кто-то крадется за ним, охватили его. Тот мужчина мог повернуться и уйти. Но он предпочел преследовать Слоуна.

И он придет опять.

Взгляд Слоуна упал вниз, к ремням, стягивавшим его кисти.

Подсадная утка.

30

Автострада №5, Дансмур, Калифорния

Алекс скользнула на вишневое диванное сиденье в дальнем конце придорожной забегаловки. Через Вашингтон и Орегон они промчались, не останавливаясь. После девятичасовой непрерывной гонки Дженкинс внял наконец зовам мочевого пузыря и голодным коликам, когда, как оазис в пустыне, на обочине показался ресторанчик. Вскоре после полудня температура снаружи приблизилась к девяноста восьми градусам. Привыкнув к мягкому климату северо-западного Тихоокеанского побережья, где столбик термометра редко подскакивал выше восьмидесяти градусов, Дженкинс чувствовал себя так, словно его кинули в жерло печи.

— Болит? — осведомился он.

Она пощупала повязку под рубашкой.

— Плечо в порядке. А вот голова болит зверски. Как с похмелья. Что это ты мне дал выпить?

— Мой дед не уставал повторять, что пиво любую хворь снимает.

— Меня словно дубиной по голове огрели. — Она перевела дух и стряхнула с макушки клочья паутины. И тут же ткнула пальцем в его руку:

— Артрит?

Он сгибал и разгибал пальцы, прогоняя онемение в суставах. Хуже, чем после работы в огороде.

— Да нет, просто кисть как свинцом налита.

— Отец так же вот делал, — с улыбкой сказала она.

Молодая женщина в розовом в белую полоску форменном платье поставила на стол перед ними две кока-колы в старомодных стаканах с воткнутыми в них соломинками. Бумага на стаканах была частично содрана. Дженкинс заказал сандвич, Харт — еще и салат. Он отбросил соломинку и пил прямо из стакана. Кока-кола, редкая в его рационе, показалась ему сладкой, как кленовый сироп, но в это утро он нуждался в сахаре, как и в кофеине. Он повернулся и, вытянув шею, следил, как голосует на дороге молодой человек в армейской тужурке — кажется, еще один призрак из шестидесятых — десятилетия, вознамерившегося теперь не давать ему покоя.

— Вьетнам, — негромко, сам себе пробормотал он.

— Вьетнам?

Он перевел взгляд на Алекс. Она стянула волосы назад, обнажив мягкую линию шеи, и держала во рту соломинку. Он смущенно уловил в ней сходство с маленькой девочкой.

— Была такая легкая заварушка в Юго-Восточной Азии незадолго до твоего рождения, — сказал он.

Она снисходительно улыбнулась ему.

— Я лишь подумал, что не бывал в такой жарище, начиная с Вьетнама, — пояснил он.

Она сделала глоток через соломинку.

— Ты не выглядишь таким уж старым.

— Спасибо.

Она подмигнула ему:

— Замели?

— Я добровольцем пошел, — сказал он. — Тогда это казалось делом чести — воевать за свою страну. Многие мои друзья даже и не раздумывали. Мне было восемнадцать, когда я сошел с борта самолета в Дананге, а на американскую землю, тринадцать месяцев спустя, я ступил уже мужчиной средних лет. Последние два дня там были самыми кошмарными в моей жизни. Я был уверен, что мне крышка. До родительского дома в Нью-Джерси я добирался тридцать восемь часов самолетом, а потом автомобилем, а добравшись, свалился как подкошенный на диван и заснул с сигаретой во рту, отчего чуть не сгорел заживо.

— Как случилось, что ты стал работать на Управление?

Положив руки на стол, он скатывал в шарик обертку от соломинок.

— Даже через два месяца после моего возвращения я ловил на себе косые взгляды — на улице, на набережной. Люди, которых я знал испокон веков, стали глядеть на меня другими глазами, и я стал глядеть на них иначе. Все изменилось, уже не было таким, как прежде, и было ясно, что и дальше уже не будет. Я не вписывался в их жизнь, выделялся — как живое напоминание о том, как тысячи юношей, лучшие из лучших, гибли на чужбине, а они здесь были заняты своими делами и плевать хотели, что кто-то там воюет. И вот в один прекрасный день на пороге моего дома появились двое парней и спросили меня, не хотелось бы мне поработать на правительство. Я сразу смекнул, что речь идет не об Иностранном легионе. Так как работы у меня не было и в скором времени не предвиделось, я подумал: чем черт не шутит. Я взялся бы за что угодно, лишь бы убраться из дома.

— Так они были вербовщиками?

— И уже собрали обо мне полную информацию.

— Прежде чем ты дал свое согласие? Зачем же так?

— Они очень спешили, и им нужен был человек, свободно говорящий по-испански и с военной подготовкой, конечно.

Она кивнула.

— Ты говоришь по-испански?

— Теперь уж не так хорошо.

— И вот почему дело кончилось Мехико.

— Это было первым моим заграничным заданием.

— И там ты встретился с Джо?

— Да, — сказал он, отвернувшись и опять глядя на голосовавшего на дороге — плавившийся асфальт призрачно мерцал, окружая его волнами туманной дымки. — Да, там я встретился с Джо.

Казалось, она секунду обдумывает услышанное. Потом она спросила:

— Но почему Мехико?

— Ирония судьбы. Так отозвались события на Ближнем Востоке. Как раз примерно в это время

Саудовская Аравия стала понимать, что ее нефтяные запасы стоят миллиарды и миллиарды и это можно использовать, чтобы укрепиться на международной политической арене. Королевская семья стала более или менее открыто грозить США тем, что может национализировать нефтяную промышленность своей страны, как это сделали в Мексике, если Штаты не прекратят оказывать поддержку Израилю. Такого рода разговоры начали сильно беспокоить богатых акционеров, а так как президентов назначают и снимают в основном они, то дела и развернулись. Никсон поначалу постарался придерживаться жесткой линии и посоветовал королевской семье заткнуться и молчать в тряпочку. Или в тюрбан — не знаю, что они там носят. Саудовцы ответили соответственно, на семьдесят процентов взвинтив цену за баррель. Когда это не помогло и не уничтожило противостояния, их компаниям было приказано прекратить все поставки нефти американским военным. Учитывая разгар «холодной войны», поддержку палестинцев русскими и их желание увеличить свое влияние в регионе, нам нужны были меры, всю серьезность которых смогли бы оценить саудовцы.

— То есть нужен был козырь, — сказала она, потягивая колу через соломинку. — Альтернативный источник нефти.

— Именно. Мы подозревали, что, когда ситуация обострится, королевскую семью больше станут заботить миллиарды долларов, чем общеарабская солидарность.

— И как раз примерно в это же время Мексика открыла у себя в плодородной саванне штата Табаско и заливе Кампече обширные запасы углеводородов и натурального газа, — сказала она.

— Что было очень кстати. По предварительным оценкам, запасы эти исчислялись цифрами от шестидесяти миллиардов баррелей и выше и, возможно, доходили до сотни миллиардов.

— Услышаны были молитвы Никсона.

— Как посмотреть. Иными словами, нефть имелась. Вопрос был в технологии, как до нее добраться и разрешит ли Мексика нам заняться разработками. Но изобретательность растет по мере необходимости, и мы полагали, что технология явится сама собой и что дело не в ней.

— А в том, чтобы убедить Мексику вновь открыть свой нефтяной рынок иностранным компаниям.

— А из учебников истории ты, возможно, помнишь, что у Мексики тогда был и своих хлопот полон рот. Студенческие волнения и забастовки рабочих участились, становясь все более ожесточенными. Были свидетельства о проникновении в страну мятежников из коммунистической Кубы и Советского Союза, желавших превращения Мексики во второй Вьетнам. Но одно дело подобная угроза где-то далеко, в Юго-Восточной Азии, и совсем другое дело, Алекс, когда мятежники уже ломятся в твои ворота.

— И вы с Джо пытались определить, как велика грозящая опасность, — сказала она, начиная догадываться о том, как все происходило. — Ты и Джо держали под наблюдением все эти группы, выявляя те из них, что были способны спровоцировать в обществе беспорядки, если дело дойдет до серьезных переговоров между США и Мексикой.

— Наша работа заключалась в том, чтобы поддерживать статус-кво в случае, если саудовцы не отступят.

— История повторяется, — заметила она.

— Как и всегда. — Опершись рукой о сиденье, он откинулся на диванную спинку. — Поэтому мне и надо знать, в чем состояло твое сотрудничество с Джо, Алекс. Мне требуется вникнуть в специфику вашей работы, с тем чтобы я смог сопоставить ее с той работой, что вели мы с Джо.

Набрав в легкие воздуха, она тоже откинулась на спинку и устроилась поудобнее.

— Мы работали в среде мексиканской интеллигенции, выявляя организации радикалов, способные помешать идущим переговорам. Джо попросил меня ему помочь. Он сказал, что после тридцати запустил свой испанский и ему нужен устный переводчик, который помогал бы в беседах и работе с документами.

Дженкинс рассмеялся.

— Джо запустил испанский! Да он никогда и не знал его толком! Скажи мне, пожалуйста, вот что: была ли среди организаций, за которыми вы вели наблюдение, El Frente de Liberacion Mexicano?[2]

Она нахмурилась.

— Что происходит, Чарли?

— За этой организацией Браник тоже поручал тебе следить?

— Да.

— И что ты обнаружила?

— Все это тебе известно: ФОМ, по общему мнению, перестал существовать. Никто о нем не слышал вот уже тридцать лет, то есть с тех пор, как вы с Джо покинули Мексику. — И она вопросительно подняла брови.

— Такие организации могут прекращать свое существование, — сказал Дженкинс, тщательно подбирая слова, — но стоящая за ними философия бессмертна. И вот теперь мы в полной мере хлебаем последствия этого на Ближнем Востоке. Называют подобные организации себя по-разному, но их философия все та же: их цель — разрушение западной культуры.

Она кивнула.

— Поговаривают, что Национальная партия труда исторически связана с ФОМ.

Знакомство его с мексиканской историей делало такие предположения небеспочвенными. Партия труда была партией Альберто Кастаньеды, и только она одна впервые за восемьдесят лет сумела преодолеть укоренившуюся в мексиканской политике коррупцию и победить на выборах правящую партию. Кастаньеда получил прозвище «Destapado» — честный, открытый, так как к вершине президентской власти он поднялся из полной безвестности. Основную поддержку ему оказали коренное население и низшие классы общества — организованные в профсоюзы рабочие и фермеры. Обычно эти люди не так охотно являлись на голосование. Но на этот раз они проголосовали. Именно к этим слоям в 1970-е годы апеллировал ФОМ, провоцируя серьезные беспорядки, особенно на юге страны.

— Главарь ФОМ назывался El Profeta, — сказал Дженкинс.

— Пророк?

— Он и проповедовал, в основном низшим и средним классам, что в Мексике не видать свободы до тех пор, пока ее вожди не освободятся от иностранного влияния, и что, лишь объединившись, они способны это сделать. Он заявлял, что в силах уничтожить многовековую зависимость Мексики от иностранных держав, в особенности от Соединенных Штатов. Поначалу никто в правительстве не прислушивался к его словам и не обращал на него внимания, но когда ФОМ стал убивать правительственных чиновников и богатых землевладельцев, обвиняя их в предательстве, мексиканское правительство внимание на него обратило. Народ, в особенности жители деревень на юге Мексики, явно осмелел под чьим-то руководством. Что-то рождало в них уверенность в близких переменах. Правительство использовало все имеющиеся у него рычаги, чтобы схватить его.

— И кто же он был?

Дженкинс покачал головой.

— Его так и не поймали?

— Нет. Несмотря на все меры, доказавшие свою эффективность, несмотря на новейшую технику допросов, его так и не нашли. Мы также не преуспели в этом.

— И что же с ним сталось?

— До твоего появления на пороге моего дома, — сказал он, — я считал, что он мертв.

31

Клиника Калифорнийского университета, Сан-Франциско

Несмотря на настойчивые просьбы Слоуна, доктор Найт отказалась дать ему разрешение побеседовать с полицией. Она сказала, что в его теперешнем состоянии такая беседа нежелательна. Когда он потребовал, чтобы она отпустила его из клиники, она процитировала ему законодательство и сказала, что его случай целиком «подпадает под пункт пятьдесят четыре пятьдесят» и что она имеет право держать его сколь угодно долго. Спорить и доказывать ей что-либо было бессмысленно — это значило бы лишь рассердить ее и тем самым увеличить себе дозу успокоительного, а ему и без того было нелегко бороться с его действием и не погружаться в сонную одурь.

Доктор Найт захлопнула папку и прижала ее к животу.

— Мы проведем ряд экспериментов, а там поговорим, — сказала она. И прежде чем он успел возмутиться, бросила: — Ваша жена здесь. Я разрешу свидание при условии, что оно будет коротким. Сейчас для вас самое главное — отдых.

Она переговорила с кем-то за дверью, и не прошло и секунды, как в палату вошла Тина.

— Покороче, пожалуйста, — сказала Найт, берясь за ручку двери. — Не больше десяти минут. — Она вытащила из переднего кармашка халата визитную карточку и вручила ее Тине. — Когда вы поговорите, зайдите ко мне. Мой кабинет наверху.

Дверь захлопнулась, и Тина прошла к изножью кровати. Держалась она неуверенно, выглядела измученной. Волосы не уложены, красные глаза казались усталыми.

— Они пускают только родственников.

— Как ты меня разыскала?

— Ты записал мой номер как телефон экстренной связи, Дэвид. Мне позвонили среди ночи. Единственное, что сказали, — это то, что тебя доставила «скорая». Я решила, что твоя машина попала в аварию. Думала, что застану тебя с трубками в носу на искусственном дыхании. А вместо этого прождала все утро, чтобы впустили.

Когда на работе он заполнял положенные бумаги, ему и в голову не приходило, что телефон экстренной связи понадобится. Тину он записал тогда за неимением ничего лучшего. Других кандидатур и не было. Мельда с такой ситуацией никогда бы не справилась.

— Извини меня, Тина, я должен был хоть разрешения спросить.

— Да ничего, я не возражаю, просто...

Он понял, что она собиралась сказать, и опередил ее. Это был еще один из его секретов, в котором прежде он признался одной лишь Мельде.

— Родных у меня нет. Мои родители погибли в автокатастрофе, когда мне было не то шесть, не то семь лет, и рос я в сиротском приюте. У меня действительно никого нет. Теперь не осталось. Мельда была единственным родным мне человеком.

Признание вызвало у него горечь. Он тяжело вздохнул.

— Прости меня, Дэвид.

— Полиция считает, что это я ее убил.

Она устало опустилась на стул возле его койки.

— Ты любил Мельду, Дэвид. Я-то это знаю. И знаю, что ты не виноват в ее смерти. — Она перевела дух. — Но твой кошмар... Откуда ты мог знать?

Он покачал головой, не зная, как втолковать ей свою мысль, но твердо зная, что время поджимает. Предчувствие, что тот мужчина скоро заявится, крепло в нем.

— Тина, то, что я собираюсь сказать тебе, может показаться странным и даже безумным, но пожалуйста, поверь мне, потому что ты единственная, кто у меня теперь есть.

Она робко кивнула.

— Хорошо.

Он рассказал ей о мужчине в галерее, о том, что случилось вечером и что, по его версии, к нему в квартиру вломился тоже он.

— Вот поэтому ты и не мог дозвониться Мельде.

— Да, именно поэтому.

— Кто он? Что ему надо?

Он подозревал, что дело в Джо Бранике.

— Ему нужен конверт, что-то, что было мне отправлено по почте. Он не просто проник ко мне в квартиру, Тина. Он переворошил ее всю, от пола до потолка. И вскрыл мой почтовый ящик. Я не сразу связал два этих события. И в квартиру Мельды он влез тоже за этим.

— Она забирает твою почту, когда тебя нет, — сказала Тина.

— Совершенно верно.

— Что же в том конверте?

— Не знаю, но фамилия «Браник», Джо Браник, тебе что-то говорит?

— Тип, оставивший сообщение? Тот самый, из газеты?

— Да.

— Думаешь, конверт тебе прислал он?

— Набери номер, и это подтвердится. А я и без того уверен.

— Почему?

— Объяснять нет времени. Ты должна мне поверить. А мне необходимо выбраться отсюда.

— Дэвид...

— Тот тип все еще рядом. И нужен ему не только конверт. Тогда вечером в галерее он легко мог уйти. Он мог скрыться, но не сделал этого. Он шел на меня с пистолетом в руке. И он еще вернется. Я понимаю, что это может показаться безумием, но заклинаю тебя десятью годами, которые мы провели с тобой бок о бок, поверь, что это серьезно. Мне надо отсюда выбраться.

— Но, Дэвид, откуда ему знать, что ты здесь? И потом, за дверью охрана. Как он может проникнуть к тебе?

Он натянул ремни, показывая ей то, что его удерживало.

— Он убьет меня, Тина.

Дверь в палату распахнулась. Вошел пухлый медбрат.

— Миссис Слоун, боюсь, что ваше время истекло.

Слоун заторопился, пытаясь досказать необходимое:

— Он маленького роста, коренастый, коротко стриженный. Мельда сказала, что на предплечье у него татуировка — орел. Это тот самый мужчина, которого я видел вчера вечером. Сюда ко мне раньше заглянул детектив...

— Фрэнк Гордон. Он и со мной говорил. — Она вытащила из кармана джинсов визитку: — Он дал мне свою карточку.

— Доктор Найт не разрешает мне с ним поговорить. Ты должна дать ему описание этого человека. Рассказать ему, что квартиру мою взломали. Что был составлен полицейский протокол. И скажи ему, пусть пошлет кого-нибудь, чтобы порасспрашивали соседей — может быть, кто-то его видел. Ездит на фургоне. Кто-нибудь мог заметить номер лицензии.

— Хорошо, — сказала она.

Медбрат сделал еще несколько шагов в палату.

— Миссис Слоун...

— Заставь детектива опросить жильцов — не видали ли они этого мужчину, не говорили ли с ним. Ведь от кого-то из них он должен же был узнать, что Мельда в доме нечто вроде смотрителя. Иначе он не стал бы обыскивать ее квартиру. И скажи ему, пусть позвонит в телефонную компанию. Наверняка выяснится, что никаких ремонтов и устранений неполадок предусмотрено не было. Это уж как пить дать.

— Миссис Слоун, простите меня, но...

Она повернулась к медбрату, затем снова к Слоуну.

— Ты задний вестибюль в моем доме знаешь, ну тот, что возле навеса для автомобилей? Посоветуй Гордону осмотреть там стену.

— Зачем?

— Дырку от пули поискать.

Глаза ее расширились.

— Пусть поищет.

Пухлый медбрат тронул ее за локоть. Она резко обернулась.

— Отстаньте, слышите! Я с мужем говорю.

Медбрат отстал.

Слоун улыбнулся.

— И еще одна просьба. Раздобудь мне мой портфель.

Она недоуменно взглянула на него.

— Портфель?

— Я оставил его в кабинете под столом. Помнишь?

— И положил в него почту, да?

— Так вот, достань его. Принести мне его сюда сможешь?

Она кивнула и направилась к двери, потом остановилась, словно внезапно вспомнила о чем-то, и вернулась. Подойдя к краю его койки, она стиснула его руку. Потом наклонилась, поцеловала его в щеку и, помедлив секунду, вновь пошла к двери.

32

Клиника Калифорнийского университета, Сан-Франциско

Тина стояла у окна с чашкой травяного чая в руках, разглядывая знаменитый вид, который туристы могли приобрести у любого фотографа в Рыбацкой гавани: залитые ярким утренним светом пролеты Золотых ворот сверкали, словно действительно были сделаны из драгоценного металла, но другая часть моста и Морской мыс, куда был перекинут мост, все еще терялись в волнах беловатого тумана.

Словно смотришь на картину — двухмерную, лишенную объема. Мысли ее витали далеко. Она вновь переживала недавний разговор с Дэвидом и детективом в холле.

Фрэнк Гордон был коренаст и хмур; он так глядел на собеседника, будто сомневался даже в том, правильной ли фамилией он представился, — правда, в ее случае такая подозрительность была отчасти оправданна. Несмотря на весь скептицизм Гордона, она настойчиво внедрила в его сознание все то, что Слоун попросил ее ему рассказать. Гордон записывал ее слова, а когда она кончила, он запыхтел, раздувая ноздри. Если скепсис его и не улетучился, от нее он это скрыл. Слоун передал ему факты, факты осязаемые, которые он был в состоянии проверить, и Тина понимала, что смущало детектива. Гордон не хотел верить этой истории, но иного выбора, чем взяться проверять, у него не оставалось. Он захлопнул блокнот и, вызвав местного секьюрити, отдал тому распоряжение следить за дверью в палату. После этого он повернулся и ушел, оставив Тину в холле.

Тут она почувствовала, как усталость одолевает ее, въедается в мускулы лица и шеи, как деревенеет голова, становясь тяжелой, словно с похмелья, после двух стаканов красного вина, но теплый, пахнущий апельсином чай сейчас возвращал ее к жизни.

— Прошу прощения. Разговор оказался длиннее, чем я ожидала.

Доктор Найт повесила трубку. Тина отвернулась от окна. Найт сидела за захламленным столом в скромных размеров кабинете, походившем скорее на склад, чем на комнату для работы. По стенам были развешаны дипломы, на полках красовались грамоты, но фотографий — мужа, детей либо даже любимца семьи — домашнего животного — Тина не заметила. На круглом столике справа высилась кипа папок. Без очков черты врача казались мельче, а лицо — страннее. Желтый линованный блокнот на письменном столе Найт был испещрен записями и крохотными синими точками — говоря, она тыкала в блокнот острием авторучки.

Тина села в одно из двух кресел, стоявших напротив, через стол от Найт, и они продолжили прерванный телефонным звонком разговор.

— Я психиатр с двадцатипятилетним стажем, миссис Слоун, но мне не приходилось ни наблюдать, ни читать что-либо подобное.

— В каком смысле?

— Когда полиция доставила сюда вашего мужа, никаких видимых следов физической травмы у него не было, но на внешние раздражители он не реагировал. Булавочные уколы ладоней и подошв не вызывали у него никакой реакции. Зрачки расширены, глаза бегали, пульс был неустойчив — от нормального, семьдесят два удара в минуту, он вдруг убыстрялся до ста, а потом падал до шестидесяти с небольшим, хотя никаких физических усилий ваш муж не делал и пребывал в полном спокойствии. Временами ему было трудно дышать и температура понижалась до 96 градусов, а потом вдруг подскакивала до 101,5. Давление у него также скакало.

— И что все это значит?

— Пока не знаю, — сказала доктор, но сказала так, что Тина заподозрила, что кое-какие идеи у Найт все-таки имеются и они весьма ее интригуют, почему она и не прерывает разговора. — Как я уже говорила, мне не приходилось наблюдать ничего подобного. Если бы моей задачей было поставить предварительный диагноз, я бы сказала, что организм пребывает в состоянии некоего расстройства — все защитные силы его брошены на то, чтобы убежать от реальности того, что переживает сознание.

— Реальности?

Найт откинулась в кресле.