Дэшил Хэммет
Дом на Турецкой улице
Роберт Крейс
Правило двух минут
* * *
Я знал, что человек, за которым я охочусь, живет где-то на Турецкой улице, однако мой информатор не смог сообщить мне номер дома. Поэтому в один дождливый день после полудня я шел по этой улице, звоня по очереди в каждую дверь. Если мне открывали, я отбарабанивал вот такую историю:
«Я из адвокатской конторы Уэллингтона и Берили. Одна из наших клиенток, старая дама, была сброшена на прошлой неделе с задней платформы трамвая и получила тяжелые повреждения. Среди свидетелей этого происшествия был некий молодой мужчина, имени которого мы не знаем. Мы узнали, что он живет где-то здесь». Потом я описывал разыскиваемого мною человека и спрашивал: «Не проживает ли здесь кто-нибудь, кто бы так выглядел?».
Посвящается памяти Терри Мэлансона-младшего (полицейский департамент Батон-Руж), погибшего 10 августа 2005 года смертью героя. Спасибо вам, мистер полицейский!
Я прошел по одной стороне улицы, слыша все время только «нет», «нет», «нет».
Пролог
Я перешел на другую сторону и занялся тем же самым делом. Первый дом: «Нет». Второй: «Нет». Третий. Четвертый. Пятый...
Марченко и Парсонс шестнадцать минут кружили возле банка — сказывалось действие амфетаминов — и переругивались из-за синей краски «металлик», окончательно обмозговывая свой план. Марченко верил, что содержимое фирменного тюбика «Крилон» непременно окажется полезным в банке, придаст им яростный, безумный вид, ведь ярко-синий — это боевая раскраска; Парсонс вяло отмахивался, наслаждаясь музыкой наркотических сфер, словно отделенный от мира невидимой оболочкой.
На мой звонок не последовало никакой реакции. Через минуту я позвонил снова. Я уже был уверен, что там никого нет, когда дверная ручка легонько шевельнулась, и дверь отворила маленькая седая женщина с каким-то серым вязанием в руках, с выцветшими глазами, приветливо моргающими за стеклами очков в золотой оправе. Поверх черного платья она носила жестко накрахмаленный фартук.
Внезапно Марченко хлопнул ладонью по приборной доске, его широкое украинское лицо перекосилось и покраснело. Парсонс понял, что пора.
— Добрый вечер, — сказала она тонким, приятным голосом. — Простите, что заставила вас ждать. Но я всегда, прежде чем открыть, проверяю, кто это там за дверью. Старым женщинам свойственна осторожность.
— Уделаем эту сучку! — пронзительно завопил Марченко.
Парсонс передернул затвор винтовки М-4, пока Марченко заводил угнанную «короллу» на стоянку. Парсонс предусмотрительно не прикасался пальцем к курку. Нельзя было открывать огонь до приказа Марченко, поскольку именно он командовал их маленькой операцией. Парсонса это вполне устраивало, ведь Марченко сделал их обоих миллионерами.
— Извините за беспокойство, — начал я, — но....
Они заехали на стоянку в семь минут четвертого пополудни и припарковались у входа в здание. По уже двенадцать раз отработанной схеме они нацепили черные вязаные лыжные маски, лихо стукнулись затянутыми в перчатки кулаками, словно поддерживая esprit de corps,
[1] и в унисон — как и было задумано — заорали:
— Войдите, пожалуйста.
— Уделаем эту сучку!
— Я хотел бы только кое о чем спросить. Я не отниму у вас много времени.
— И все же я попросила бы вас войти, — сказала она и добавила с напускной строгостью: — Мой чай стынет.
Они выскочили из машины, похожие на черных медведей. Одеты они были одинаково: черные комбинезоны, ботинки, перчатки и маски; бронежилеты, увешанные тяжелой амуницией, топорщились от запасных обойм для винтовок, отчего и так грузные фигуры казались совершенно круглыми. В руках Парсонс держал большую нейлоновую сумку для денег.
Она взяла мои мокрые шляпу и плащ, после чего проводила меня по узкому коридору в слабо освещенную комнату. Сидевший там старый полный мужчина с редкой бородой, падающей на белую манишку, так же туго накрахмаленную, как и фартук женщины, встал при нашем появлении.
В самый разгар яркого, солнечного дня Марченко и Парсонс, заметные, как две мухи в кувшине с молоком, неторопливо вошли в банк — два борца международной федерации рестлинга, небрежно вступающие на ринг.
— Томас, — сказала она, — это мистер...
Парсонсу никогда не приходило в голову, что полиция может явиться и схватить их. Первые пару раз он нервничал, но сегодня было их тринадцатое вооруженное ограбление. Оказалось, что брать банки — самый простой способ добычи денег: клерки сами как миленькие выкладывали наличные, а охрана давно стала мифом. Банки предпочитали больше не нанимать полицейских, поскольку им приходилось слишком много платить. Заходи и бери все, что угодно.
— Трейси, — подсказал я, ибо под таким именем представлялся другим жителям улицы, и покраснел, чего со мной не случалось уже лет пятнадцать. Таким людям не лгут.
В дверях они столкнулись с женщиной в деловом костюме. Увидев черную экипировку коммандос и винтовки, она поспешила развернуться, но Марченко впечатал ладонь ей в лицо, сделал подсечку и швырнул женщину на пол.
Как оказалось, их фамилия была Квейр, и были они старыми любящими супругами. Она называла его «Томас» и каждый раз произносила это имя с явным удовольствием. Он говорил ей «моя дорогая» и даже два раза встал, чтобы поправить подушки, на которые она опиралась своей хрупкой спиной.
Прежде чем мне удалось убедить их выслушать мой первый вопрос, я должен был выпить с ними чашечку чая и съесть парочку маленьких пирожных с корицей. Миссис Квейр издала несколько сочувственных причмокиваний, когда я рассказывал им о старушке, упавшей с трамвая. Потом старик пробормотал себе в бороду: «Это ужасно...», — и угостил меня толстой сигарой.
— Это ограбление, вашу мать! Теперь мы хозяева в этом сраном банке! — закричал он, поднимая винтовку.
Наконец я закончил рассказ и описал им разыскиваемого.
— Томас, — сказала миссис Квейр, — а не тот ли это молодой человек, который живет в том доме с перилами. Тот, который всегда выглядит чем-то озабоченным?
Настал черед Парсонса: вертикально задрав ствол, он выпустил две устрашающие очереди. С подвесного потолка посыпалась плитка, три ряда ламп попросту взорвались. Шрапнель рикошетящих осколков со свистом разлетелась по всему помещению. Пустые гильзы падали на пол, позвякивая, как серебряная посуда на лихой гулянке. Грохот пальбы в замкнутом пространстве был таким оглушительным, что Парсонс даже не услышал, как завизжали кассирши.
Старик размышлял, поглаживая свою снежно-белую бороду.
Тринадцатое ограбление банка официально началось. Пошел отсчет времени.
— Моя дорогая, но разве волосы у него темные? — сказал он наконец.
Старая женщина просияла.
Стоявшая третьей в очереди Линн Фелпс, поначалу, как и все, обескураженная стрельбой, бросилась на пол. Повалив вслед за собой оказавшуюся рядом женщину, Линн засекла время. Ее электронные «Сейко» показывали девять, да, именно девять минут четвертого. Три часа девять минут. Наступал критический момент.
— Томас такой наблюдательный! — сказала она с гордостью. — Я забыла, но у того молодого мужчины действительно светлые волосы. Значит, это не он.
Безвкусно одетая и страдающая ожирением шестидесятидвухлетняя миссис Фелпс была отставным помощником шерифа из Риверсайда, штат Калифорния. Она переехала в Калвер-Сити вместе с новым мужем, вышедшим на пенсию офицером полиции Лос-Анджелеса Стивеном Эрлом Фелпсом. Клиенткой этого банка она стала всего восемь дней назад. Оружие она с собой не носила, хотя, даже будь у нее пистолет, достать его все равно бы не получилось. Линн Фелпс понимала, что ворвавшиеся в банк подонки действуют глупо — слишком много времени тратят на пустое бряцание оружием и сквернословят, вместо того чтобы приступить к своим непосредственным обязанностям, то есть к ограблению. Профессионалы моментально схватили бы управляющего и заставили бы кассирш вывалить в подставленную сумку всю полученную за день валюту. Профессионалы знают, что скорость — это жизнь. А нынешние ребята явно были любителями. Хуже того — вооруженными до зубов любителями. Профессионалы сами хотят выбраться живыми, а любители могут вас и прикончить.
Потом старик высказал предположение, что парень, живущий через несколько домов от них, может быть тем человеком, которого я ищу. Только после довольно продолжительной дискуссии они решили, что он слишком высок, да и, пожалуй, старше. К тому же миссис Квейр припомнила еще кого-то. Они обсудили эту кандидатуру, а потом отвергли ее. Томас высказал новое предположение, которое тоже было забраковано. И так далее.
Сгущались сумерки. Хозяин дома включил торшер. Он бросал на нас мягкий желтый свет, остальная часть помещения оставалась во мраке. Комната была большой и изрядно загроможденной; в ней висели тяжелые портьеры, стояла массивная, набитая волосом мебель прошлого века. Я уже не ожидал какой-либо помощи с их стороны, но мне было удивительно приятно, а сигара оказалась отменной. Я все успею и после того, как выкурю ее.
Линн Фелпс снова взглянула на часы. Десять минут четвертого. Прошла целая минута, а эти недоумки все еще размахивают винтовками. Любители, что тут скажешь.
Что-то холодное коснулось моего горла.
— Встань!
Марченко толкнул на стойку, заваленную бланками, какого-то латиноса. Мужчина был низкорослый, смуглый и темноволосый, в мешковатом комбинезоне, заляпанном пылью и белой краской. Руки тоже вымазаны чем-то белым. Парсонс подумал, что, прежде чем прийти в банк, парень, наверное, штукатурил стену. Бедный придурок и на английском-то, скорее всего, не говорил, но времени на урок иностранного языка не оставалось.
Я не вставал. Не мог. Я был парализован. Я сидел и пялил глаза на супругов Квейр.
— А ну ложись на пол, вонючая задница! — рявкнул Марченко, одновременно ударяя парня прикладом.
Я глядел на них, зная, что это невозможно, чтобы что-то холодное касалось моего горла, чтобы резкий голос приказывал.
У того чуть не раскололся череп, и он тяжело осел, цепляясь за стойку. Марченко ударил еще раз и повалил его на пол.
Миссис Квейр продолжала сидеть, опираясь на подушки, которые поправлял ее муж. Ее глаза за стеклами очков продолжали мигать столь же дружелюбно и благожелательно.
Сейчас они снова, начнут говорить о молодом соседе, который может оказаться тем человеком, которого я разыскиваю. Ничего не случилось. Я всего лишь задремал.
Грабитель резко развернулся.
— Встань! — И снова что-то уперлось в мое горло.
— Всем лежать! — проорал он, выпучив глаза так, что они чуть не вылезли из прорезей маски. — Любой, кто станет нам мешать, пусть заранее попрощается со своей задницей. Иди сюда, ты, жирная корова!
Я встал.
У Парсонса работа была простая. Он зорко наблюдал за лежащей на полу публикой и следил за входной дверью. Зайди в банк новые клиенты, он бы под дулом винтовки заставил их опуститься на пол. Если бы появился коп, он бы в два счета уложил придурка. Это эффектно охлаждало пыл желающих погеройствовать. Он принялся потрошить кассирш, пока Марченко ходил за ключом.
— Обыщите его! — прозвучал сзади тот же резкий голос.
Банки держат наличность в двух местах — в кассах и специальном хранилище. Ключ от хранилища, как правило, у управляющего.
Старый господин медленно отложил сигару, подошел и осторожно ощупал меня. Убедившись, что я не вооружен,
он опорожнил мои карманы.
Пока Марченко держал под прицелом лежащих, Парсонс одним движением расстегнул нейлоновую сумку и обернулся к кассиршам. Милая сердцу картина: четыре молодые девушки откуда-то с Ближнего Востока плюс дама постарше, сидящая за столом чуть позади, — наверное, она-то и есть управляющая банком. И последняя, вероятно заведующая ссудной кассой или помощница управляющей, расположилась за одним из двух столов в зале.
— Это все, — сказал он, обращаясь к кому-то, стоявшему позади меня, после чего вернулся на свое место.
Парсонс яростно зарычал, подражая Марченко, и потряс винтовкой. Надо было до смерти запугать этих цыпочек.
— Повернись, — приказал резкий голос.
— Отойти от прилавка! Назад, я сказал, черт побери! Подъем, сучки драные! Я сказал, встать!
Я повернулся и увидел высокого, хмурого, очень худого человека приблизительно моего возраста, то есть лет тридцати пяти. У него была скверная физиономия — костистое, со впалыми щеками лицо, покрытое крупными бледными веснушками. Его глаза были водянисто-голубыми, нос и подбородок торчали вперед. Настоящий урод!
— Знаешь меня? — спросил он.
Одна из кассирш, рыдая в голос, в отчаянии упала на колени. Парсонс перегнулся через стойку и ткнул в нее дулом.
— Нет.
— Вставай, дура!
— Врешь!
Я не стал вступать с ним в полемику: он держал револьвер.
За его спиной Марченко вытряхнул из-за стола администратора и заорал: «Где управляющий?!»
— Прежде, чем с тобой покончат, ты узнаешь меня достаточно хорошо, — пригрозил он.
— У кого ключ? Кто тут, мать вашу, управляющий? Я тебе глаз на жопу натяну, ясно?
— Хук! — прозвучало из-за откинутых портьер двери, через которую, по всей вероятности, прошел этот урод.
— Хук, иди сюда! — Голос был женский, молодой и чистый.
Женщина, сидевшая в отдалении, встала из-за стола, тем самым давая понять, что они ищут именно ее. Подняв руки с открытыми ладонями, она медленно двинулась вперед.
— В чем дело? — бросил через плечо урод.
— Можете забрать деньги. Мы не будем вам мешать.
— Он здесь.
Марченко оттолкнул администратора и шагнул ей навстречу. Пока он занимался своим делом, Парсонс приказал кассиршам подойти к аппаратам и предупредил, чтобы они не пытались нащупать под стойкой кнопки сигнализации. Велел им выложить всю наличность и, пока не поздно, выбросить проклятые пакетики с краской. Держа в правой руке винтовку, а в левой — сумку, он скомандовал кассиршам складывать деньги. Женщины подчинились. У всех четырех дрожали руки. При виде их страха у Парсонса встал.
— Ладно. Постереги этого типа, — приказал он Томасу Квейру.
Откуда-то из-под бороды, пиджака и крахмальной манишки старый господин добыл огромный черный револьвер. То, как он с ним обращался, отнюдь не указывало на отсутствие опыта.
Мрачный урод собрал со стула вещи, извлеченные из моих карманов, и исчез за портьерой.
Самая большая проблема возникла с той дурой на полу. Она то ли не хотела, то ли не могла подняться. Может, ноги не слушались ее, а может, она даже не слышала приказа Парсонса. Его отчетливо потянуло перемахнуть через стойку и хорошенько задать ей, этой глупой маленькой сучке, но тут сидевшая рядом сотрудница предложила забрать деньги из ее кассы.
— Пожалуйста, сядьте, мистер Трейси, — с улыбкой обратилась ко мне миссис Квейр.
Я сел.
— Давай, — сказал Парсонс. — Подойди и отдай мне деньги.
Из-за портьеры донесся новый голос: неторопливый баритон с заметным британским акцентом, свидетельствующий о появлении образованной особы.
Пока добровольная помощница складывала наличные в сумку, в банк вошел коротко стриженный седой мужчина с обветренным лицом. Парсонс заметил его только потому, что одна из кассирш слишком явно скосила глаза в сторону двери. Когда Парсонс бросил взгляд через плечо, мужчина уже развернулся, собираясь уходить.
— Что происходит, Хук? — спросил голос.
Резкий голос ответил:
Винтовка, словно обладая собственной волей, дернулась, и воздух прорезали три короткие очереди. Кассирши дружно взвизгнули, когда мужчина взмахнул руками и упал. Парсонс действовал не раздумывая. Он оглядел лежащих людей — убедиться, что никто не собирается вставать, — и обернулся к служащим.
— Очень много. Они вышли на нас! Я как раз выходил на улицу, когда увидел этого типа, я его знал и раньше. Лет пять-шесть назад мне показали его в Филадельфии. Не помню, как его зовут, но морду его я запомнил. Он из Континентального детективного агентства. Я немедленно вернулся, а потом мы с Эльвирой наблюдали за ним из окна. Он шастал от дома к дому по другой стороне улицы и о чем-то спрашивал. Потом перешел на нашу сторону и, немного погодя, позвонил в дверь. Я сказал старухе и ее мужу, чтобы они впустили его, а потом попытались что-нибудь из него вытянуть. Он начал что-то выдумывать о парне, который будто бы был свидетелем того, как какую-то старуху ушиб трамвай, но это вздор. Он хотел узнать о нас. Я вошел и приставил ему ствол к глотке. Я хотел подождать тебя, но побоялся, что он что-нибудь учует и слиняет.
— Дайте мне эти чертовы деньги!
Последняя кассирша выкладывала на стойку пачки долларов, когда из хранилища вернулся Марченко, неся на плече объемистую сумку. Крупные суммы всегда держат в хранилище.
Голос с британским акцентом:
— Мы круты? — спросил Парсонс.
— Ты не должен был ему показываться. Они бы и дальше сами с ним управились. Хук.
— Мы богаты, — ответил Марченко, улыбнувшись под маской.
— А какая разница? Он и так о нас все знает. А если даже и нет, то нам все едино.
Парсонс застегнул молнию на сумке. Если пакетик с краской лопнет, деньги пропадут, но его самого защитит нейлоновая сумка. Иногда на пакетиках стоят таймеры, иногда они снабжаются взрывателями, которые срабатывают, как только ты выходишь из банка. Если пакетик разорвется, копы будут искать парня с несмываемым пятном на одежде.
Голос с британским акцентом сквозь зубы:
Они стояли с деньгами, оглядывая банк и распростертых на полу людей.
— Разница может оказаться очень большой. Это было глупостью.
Марченко, как всегда — фирменный знак, — помахал на прощание рукой.
Хук с визгливыми нотками в голосе:
— Не вставать, смотреть в пол. Если поднимете головы, последним, кого увидите в своей сраной жизни, буду я.
— Глупость, да? По тебе так все глупость. Надоело! Кто проделал всю работу? Кто все тянет? Ну?! Где...
Они вышли из банка: сначала Марченко, следом за ним Парсонс, даже мельком не взглянувший на убитого им человека. Его охватила лихорадочная горячка — поскорее добраться до дома и пересчитать деньги. Уже в дверях Парсонс обернулся — напоследок убедиться, что все по-прежнему неподвижно лежат на полу, и, конечно, так оно и было…
…потому что грабить банки чертовски просто.
Молодой женский голос:
Он шагнул на залитую солнцем улицу.
— Спокойно, Хук, мы знаем все это наизусть.
Как только грабители переступили порог, Линн Фелпс сверилась с часами. Восемнадцать минут четвертого; девять минут прошло с того момента, как двое вырядившихся в черное придурков с большими пушками вломились в банк. Опытные грабители знают, что у них меньше двух минут, чтобы забрать деньги и смыться. Две минуты — это минимальный срок, необходимый для того, чтобы банковские служащие включили сигнализацию, звонок поступил в специальную службу охраны, а полиция моментально отреагировала на информацию об ограблении. Каждая секунда промедления увеличивала шансы на поимку преступника. По истечении двух минут профессионал удрал бы из банка независимо от того, удалось ему взять деньги или нет. Линн Фелпс понимала, что эти двое — новички, которые по глупости проторчали в банке целых девять минут. Рано или поздно их сцапают.
Шелест бумаг, и снова голос с британским произношением:
— В самом деле, Хук, ты прав. Он действительно детектив. Здесь есть его лицензия.
Линн Фелпс лежала на полу, выжидая. Перебор. Десять минут. Она закряхтела.
Линн Фелпс не знала точно, что творится на улице, но у нее появилась неплохая мысль.
Женский голос из другой комнаты:
— Ну и что мы будем делать?
Парсонс выходил из банка спиной вперед, желая удостовериться, что ограбленные люди не ринутся вслед за ними. Пятясь, он врезался в Марченко: тот остановился в нескольких футах от двери.
Хук:
— Полиция! Не двигаться. Стойте смирно, — разнесся над стоянкой усиленный мегафоном голос.
— Проще простого. Замочим шпика.
Парсонс за доли секунды понял, что произошло. За стоянкой были припаркованы два неприметных седана, черно-белые полицейские машины блокировали проезд. Дальше виднелся помятый фургончик класса «эконолайн». Крепкие ребята в штатском засели за автомобилями, наставив на Марченко и Парсонса пистолеты, автоматы и винтовки. Два офицера в форме стояли по обе стороны ближайшей машины.
— Ух ты, — выдавил Парсонс.
Женский голос:
Он не испугался и даже не слишком сильно удивился, хотя сердце бешено заколотилось в груди. Марченко, не колеблясь, поднял винтовку и начал стрелять. Парсонс воспринял это как команду к действию и тоже открыл огонь. Их модифицированные, безупречно отлаженные М-4 осыпали полицейских градом пуль. Парсонс почувствовал легкие уколы в живот, грудь и левое бедро, но почти не обратил на них внимания. Он отшвырнул пустую обойму, вставил новую и передернул затвор. Пригибаясь, он двинулся к черно-белым машинам, ошарашенный ответной пальбой. В этот момент Марченко упал. Как марионетка, у которой перерезали все нити.
— И наденем себе петлю на шею?
Хук, с угрозой:
Парсонс растерялся, не зная, куда бежать и что делать; оставалось только стрелять. Переступив через тело Марченко, он увидел, что один из мужчин, прятавшихся за седанами, держит винтовку, очень похожую на его собственную. Парсонс дернулся вбок, но чуть-чуть не успел. Пули пробили жилет, и он покачнулся. Мир вдруг подернулся серой пеленой, и в голове зазвучала музыка, но совсем не такая, как после амфетаминов. Его правое легкое разлетелось в клочья, аорта лопнула, но Парсонс этого не знал. Он всем весом обрушился на землю, но даже не ощутил удара. Тяжело упал на спину, но не почувствовал, как стукнулся головой о бетон. Он понял только — с ним что-то не в порядке, ужасно не в порядке, но он все еще не мог поверить, что умирает.
— А так у нас на шее нет петли, а? Ведь этот тип ищет нас по делу в Лос-Анджелесе, разве не так?
Неясные тени парили над ним, но он не узнавал их, да они его и не волновали. Кровь хлынула в брюшную полость, давление упало, но Парсонс думал о выручке. Его последние мысли были о деньгах, об этих новеньких зелененьких бумажках, которые они украли и припрятали. За каждым долларом крылась и мечта, и фантазия. Миллионы несбывшихся желаний, которые оказались за пределами его досягаемости и ускользали все дальше и дальше. Парсонс всегда знал, что грабить банки нехорошо, зато ему страшно нравился сам процесс. Марченко сделал их богатыми.
Голос с британским произношением:
— Ты осел, Хук, и к тому же безнадежный. Предположим, что этот тип интересуется лос-анжелесским делом, что вполне вероятно, ну и что же? Он работает в Континентальном агентстве. Может ли быть, что его фирма не знает, где он находится? Они наверняка знают, куда он пошел, наверняка знают о нас столько же, сколько знает он. Убивать его ни к чему. Это только ухудшило бы дело. Его нужно связать и оставить здесь. Уверен, что до завтра его никто не начнет искать.
Парсонс увидел деньги.
Они ждали его.
Ах, как я был благодарен этому голосу с. британским произношением! Кто-то был на моей стороне, по крайней мере, настолько, чтобы позволить мне жить. Последние несколько минут я пребывал отнюдь не в наилучшем настроении. Тот факт, что я не видел людей, которые решали вопрос — жить мне или умереть, делал мое положение еще более отчаянным. Теперь я чувствовал себя немного лучше, хотя до радости было очень далеко. Я чувствовал доверие к голосу, высказавшемуся за меня. Это был голос человека, привыкшего командовать.
Затем произошла остановка сердца, дыхание оборвалось, и только тогда мечты о деньгах развеялись в жарком мареве Лос-Анджелеса.
Хук, с рычанием:
Две минуты давно истекли.
— А теперь я скажу тебе, братишка! Этот тип должен исчезнуть. Здесь не может быть двух мнений. Я не рискую. Болтай себе, что хочешь, но я должен позаботиться о собственной голове. И я буду чувствовать себя в большей безопасности, если этот тип не сможет трепать языком. Это точно!
Парсонс и Марченко не уложились в график.
Женский голос, с неудовольствием:
Часть 1
— Ах, Хук, будь хоть немного рассудительней!
86 дней спустя
Голос с британским акцентом, медленно, но очень решительно:
1
— Нет нужды дискутировать с тобой, Хук, потому что ты обладаешь инстинктами и разумом троглодита. Ты понимаешь только один язык, и именно на этом языке я буду с тобой говорить, сынок. Если ты от сего момента и до нашего ухода захочешь сделать какую-нибудь глупость, то повтори про себя два или три раза: «Если он умрет, умру и я». Скажи это так, как если бы ты цитировал библию, потому что это такая же правда.
— Брось, ты далеко не старик. В наше время сорок шесть — это не возраст. Еще вдоволь поживешь для себя.
Холмен не ответил. Он пытался решить, как лучше упаковать вещи. Все его аккуратно сложенное имущество спокойно помещалось на кровати: четыре белые майки, три пары шорт от «Хейнс», четыре пары белых носков, две рубашки с коротким рукавом (бежевая и клетчатая), брюки цвета хаки плюс одежда, в которой его арестовали за ограбление банка десять лет, три месяца и четыре дня назад.
А затем наступила такая напряженная тишина, что я почувствовал, как мурашки поползли по моей не слишком чувствительной коже.
— Макс, ты меня слышишь?
Когда в конце концов чей-то голос прервал эту тишину, то, хотя он был тихим и спокойным, я дернулся, как от выстрела.
Это был все тот же голос британца, самоуверенный, командный, и я почувствовал, что снова могу дышать.
— Мне нужно собрать все это добро. Как думаешь, оставить то, старое? Не представляю, как я влезу в брюки десятилетней давности.
— Прежде всего выпроводим стариков, — сказал голос. — Ты, Хук, займешься нашим гостем. Свяжи его, а я возьму акции.
Уолли Фигг, директор Общественного исправительного центра, отчасти напоминавшего пересыльный пункт для федеральных заключенных, приблизился к кровати, чтобы получше разглядеть брюки, о которых шла речь. Он взял их и приложил к Холмену. На узких кремовых брюках все еще сохранились следы, оставшиеся после того, как полиция скрутила Холмена на полу Первого национального банка Калифорнии десять лет и три месяца назад. Рассматривая брюки, Уолли пришел в восхищение.
Портьера раздвинулась, и в комнату вошел Хук, грозный Хук, на бледно-желтом лице которого выделялись зеленоватые веснушки. Он направил на меня револьвер, после чего коротко и резко бросил супругам Квейр:
— Хорошо скроены, приятель. Итальянские?
— Он хочет вас видеть.
— От Армани.
Супружеская пара встала и вышла.
Уолли кивнул — ответ произвел на него глубокое впечатление.
Тем временем Хук, продолжая держать меня на мушке, сорвал шнур, поддерживающий плюшевую портьеру. Затем он подошел ко мне и старательно привязал меня к стулу.
— На твоем месте я бы их оставил. Стыдно разбрасываться такими красивыми вещами.
Когда он кончил привязывать меня и отступил на шаг, чтобы полюбоваться моим видом, я услышал, как легко затворилась парадная дверь, а потом — легкие шаги над головой.
— С тех пор я располнел на четыре дюйма в талии.
Хук посмотрел в направлении шагов, и его маленькие, водянистые глазки смягчились.
Портьеры шевельнулись, как будто за ними кто-то стоял, и я услышал уже знакомый мне звонкий женский голос:
Когда-то Холмен жил на широкую ногу. Он угонял машины, грабил грузовики и чистил банки. Быстро пойдя в гору, он, как заправский пылесос, на завтрак втягивал в себя амфетамин, а дозаправлялся бурбоном «Мэйкерс Марк». Он был такой дерганый от наркоты и постоянного похмелья, что о еде как-то не вспоминал. Вес он набрал в тюрьме.
— Что?
Уолли сложил брюки.
— Иди сюда.
— Я бы их оставил, — заявил он. — Форму ты снова наберешь, а в таких штанах пощеголять всегда приятно.
— Лучше не надо. Он...
Холмен бросил брюки Уолли, хотя Уолли и был коротышкой.
— К черту его! Иди! — рявкнул Хук.
— Лучше пусть прошлое останется в прошлом.
Она вошла в комнату, и в свете торшера я увидел девушку лет двадцати двух, стройную и гибкую, одетую на выход — только шляпку она держала в руках. Свежее личико обрамляла масса огненно-рыжих волос. Серые, как дым, глаза — прекрасные, но слишком широко расставленные, чтобы вызывать доверие, — с насмешкой поглядывали на меня. Ее алые губы посмеивались, приоткрывая острые, как у зверька, зубы. Она была красива, как дьявол, и вдвое опаснее.
Уолли снова с восхищением посмотрел на брюки, затем печально взглянул на Холмена.
Она смеялась надо мной — толстым типом, связанным, как овца, с углом зеленой подушки во рту.
— Ты же знаешь, я не могу. Нам запрещено принимать что-либо от бывших клиентов. Могу передать их кому-нибудь из ребят по твоему усмотрению. Гудвиллу, например.
— Чего ты хочешь? — спросила она урода.
— Тебе виднее.
Он говорил шепотом, ежеминутно с беспокойством поглядывая вверх, откуда продолжали доноситься звуки мужских шагов.
— Так ты хочешь, чтобы я отдал их кому-то конкретному?
— Что скажешь насчет того, чтобы вывести его из игры?
— Мне без разницы.
Веселье исчезло из ее дымчато-серых глаз; она, видимо, принялась за калькуляцию.
— О\'кей. Я разберусь.
— У него сто тысяч, одна треть принадлежит мне. Неужели ты думаешь, что я прохлопаю такой случай? Наверное уж нет! А если нам захватить все сто тысяч, а?
— Как?
Холмен снова принялся разглядывать свою одежду. Чемоданом ему служил пакет из бакалейного магазина «Альберстон». Строго говоря, Макс Холмен все еще считался заключенным, но пройдет меньше часа — и он на воле. По истечении определенного законом времени тебя не отпускают просто так на все четыре стороны; освобождение от федеральной опеки происходит постепенно. Для начала тебя на полгода определяют в колонию строгого режима, где время от времени устраивают экскурсии во внешний мир: консультации со специалистами по вопросам поведения, дополнительные консультации наркологов, если есть такая необходимость, ну и так далее. Потом тебя переводят в Общественный исправительный центр, где позволяют жить и работать в компании нормальных людей. На последнем этапе Холмен провел три месяца в ОИЦ в Венеции, штат Калифорния, в местечке на самом побережье, зажатом между Санта-Моникой и Мариной-дель-Рей; там он готовился к освобождению. Сегодня Холмену предстояло избавиться от круглосуточной федеральной опеки и перейти под так называемый надзор — после десятилетнего срока он станет свободным человеком.
— Предоставь это мне, беби. Ты пойдешь со мной, если я получу все? Знаешь, с тобой я всегда буду хорошим...
Девушка усмехнулась, как мне показалось, пренебрежительно, но ему, видимо, это понравилось.
— Ладно, — сказал Уолли. — Пойду соберу бумаги. Я горжусь тобой, Макс. Это великий день. Правда, я рад за тебя.
— Ты говоришь, что будешь со мной хорошим, — сказала она, — но послушай, нам это не удастся, если ты не прикончишь его. Я его знаю! Если он будет в состоянии добраться до нас...
Холмен аккуратно сложил одежду в пакет. Благодаря Гейл Манелли, инспектору из Управления тюрем, он договорился насчет комнаты в местном мотеле и работы. Комната стоила шестьдесят долларов в неделю, а за работу должны были платить сто семьдесят два доллара пятьдесят центов чистыми. Великий день.
Хук облизал губы и окинул взглядом помещение. По всей вероятности, ему вовсе не хотелось иметь дело с обладателем британского акцента. Жадность, однако, оказалась сильнее страха.
Уолли хлопнул Холмена по спине.
— Я сделаю это, — буркнул он. — Я его сделаю. Но ты-то говоришь серьезно? Пойдешь со мной, если я его прикончу?
Девушка протянула руку.
— Готовься. Жду в офисе. Да, знаешь, что я приготовил для тебя? Ну типа подарка на прощание?
— Договор заключен, — сказала она, и он ей поверил.
Холмен быстро взглянул на него.
Его мерзкое лицо разгладилось и порозовело; теперь оно явно выражало безграничное счастье. Он глубоко вздохнул и расправил плечи. На его месте я тоже поверил бы ей — каждый из нас когда-нибудь позволял обманывать себя подобным образом, но глядя на это со стороны, связанный, я знал, что бочонок нитроглицерина был бы для него куда безопасней, чем эта девушка. Потому что девушка была очень опасна. Тяжелые времена наступали для Хука.
— Сделаем так... — начал Хук и, не договорив, оборвал фразу.
— Что?
В соседней комнате послышались шаги. Из-за портьер мы услышали голос с британским акцентом, теперь уже несколько раздраженный.
Ловким движением Уолли вытащил из кармана визитную карточку и протянул ее Холмену. На ней красовалось изображение старинных часов. Сальвадоре Хименес. Ремонт, покупка и продажа часов в хорошем состоянии. Калвер-Сити, Калифорния.
— Однако это и в самом деле слишком! Я лишь на минуту оставил вас, а вы уже натворили дел. Эльвира, как тебе могло прийти в голову выйти сюда и показаться нашему детективу?.
— Двоюродный брат жены заправляет этим заведеньицем, — объяснял Уолли, пока Холмен изучал визитку. — Чинит часы. Я подумал, что раз у тебя теперь есть работа и вообще, то, может, ты захочешь починить часы своего старика? Захочешь встретиться с Салли — дай мне знать, уверен, он недорого возьмет.
Страх на мгновение блеснул в ее глазах, а потом она сказала:
Холмен положил карточку в карман. У него был дешевый «Таймекс» на эластичном ремешке, который не ходил уже двадцать лет. В свое время Холмен щеголял «Патек-Филиппом» за восемнадцать тысяч долларов. Он украл эту безделушку из машины одного типа по имени Оскар Рейес. Рейес пытался поймать его на угнанной «каррере», так что Холмен как следует попотел, прежде чем ему удалось оторваться. Но то было раньше. Теперь Холмен носил «Таймекс», хотя его стрелки намертво застыли. Раньше часы принадлежали его отцу.
— Побереги нервы, а то еще больше пожелтеешь от страха. С твоей драгоценной шеей ничего не случится.
— Спасибо, Уолли, огромное спасибо. Я как раз собирался их починить.
Портьеры раздвинулись, и наконец я вытянул шею, чтобы увидеть человека, благодаря которому я все еще оставался жив. Я увидел низенького толстого мужчину в плаще и шляпе, с дорожной сумкой в руке.
— И правильно — зачем тебе часы, которые не показывают время?
Потом на его лицо упал свет лампы, и я увидел, что это лицо китайца. Толстого, низенького китайца, одежда которого была столь же безукоризненна, как и его произношение.
— Я тут кое-что задумал в связи с ними, так что ты мне очень помог.
— Цвет лица здесь ни при чем, — сказал он, и я только теперь понял смысл язвительного замечания девушки. — Речь лишь о здравом смысле.
— Сообщи, как решишь. Я позабочусь, чтобы работа дешево тебе обошлась.
Его лицо было желтой маской, а голос звучал так же бесстрастно и спокойно, как и до того, но было видно, что он тоже неравнодушен к чарам девушки, как и Хук, уродливый Хук. В противном случае ее болтовня не выманила бы его так легко из соседней комнаты. Однако я сомневался, что рыжая так же легко справится с этим англизированным азиатом, как с Хуком.
— Конечно. Спасибо. Только дай мне собраться, ладно?
— Не следовало предоставлять возможность — продолжал китаец, — этому парню увидеть кого-нибудь из нас. — Он взглянул на меня своими маленькими матовыми глазками, похожими на два черных зернышка. — Не исключено, что он не знал никого из нас даже по описанию. Показаться ему — абсолютная глупость.
Уолли ушел, и Холмен продолжил укладывать вещи. Весь багаж — одежда, триста двадцать долларов, заработанные за десять лет, и отцовские часы. У него не было ни машины, ни водительских прав, ни друзей или родственников, которые могли бы забрать его после освобождения. Правда, Уолли собирался подвезти его до мотеля, после чего Холмену предстояло остаться один на один с общественным транспортом Лос-Анджелеса и остановившимися часами.
— Раны Христовы, Тай! — выкрикнул Хук. — Перестань скулить! Велика разница? Прикончить его и все дело!
Холмен подошел к комоду с зеркалом, где стояла фотография сына. Снимок Ричи был первым, что он поставил у себя в комнате здесь, в ОИЦ, и будет последним, что он уберет перед отъездом. С фотокарточки глядел восьмилетний сын: смуглый, коротко стриженный парнишка с парой выпавших зубов и серьезным взглядом; шея и плечи уже окрепли, такие же мощные, как у отца. Холмен последний раз видел мальчика, когда тому исполнилось двенадцать; разбухнув от наличности, когда ему удалось продать в Сан-Диего два угнанных «корвета», он заявился на день рождения сына пьяный в стельку, но, как выяснилось, перепутал день. Мать мальчика, Донна, просто взяла тогда две тысячи долларов в качестве алиментов, которые Холмен никогда не платил, потому что ему вечно не хватало денег. Донна прислала старую фотографию Ричи на второй год его заключения — по всей видимости, это был всплеск чувства вины. Она ни разу не привозила мальчика в тюрьму навестить отца, не разрешала говорить с ним по телефону и читать отцовские письма, и без того немногословные и нечастые, полностью изъяв мальчика из жизни Холмена. Он больше не винил ее за это. Она все сделала правильно, воспитав ребенка без всякой помощи с его стороны. При этом в Ричи была какая-то частица его самого, чем Холмен чертовски гордился.
Китаец опустил на пол свою сумку и покачал головой.
— Ты никого не убьешь, — процедил он, — или... Надеюсь, Хук, ты хорошо меня понял.
Холмен положил фотографию в пакет и накрыл оставшейся одеждой, чтобы не помялась. Потом огляделся. Комната мало отличалась от того, какой она была часом раньше, прежде чем он начал собираться.
— Ну что ж, теперь порядок, — сказал он.
Однако Хук, скорее всего, не понял. Его кадык дергался, а я, с заткнутым подушкой ртом, еще раз (в уме) поблагодарил китайца. И тогда рыжая чертовка внесла в дело свою лепту.
Он внутренне подгонял себя, но никак не мог уйти. Он присел на край кровати. Это был великий день, но груз его давил на Холмена. Он собирался обосноваться в новой комнате, отметиться у инспектора и попытаться найти Донну. Последнее письмо она прислала два года назад. Хотя она и до того не баловала его длинными посланиями, но все пять писем, что он написал ей в ответ, вернулись обратно: адресат выбыл. Холмену не раз приходило в голову, что она вышла замуж и законный супруг, возможно, не хочет, чтобы ее осужденный дружок вмешивался в их жизнь. За это Холмен тоже не винил ее. Они никогда не состояли в браке, но у них был ребенок, а это что-то значило, хоть Донна и ненавидела Холмена. Ему хотелось извиниться, заставить ее понять, что он изменился. Если у нее новая жизнь, он пожелал бы подруге всего хорошего и начал обустраивать свою. Восемь-девять лет назад, когда он думал об этом дне, ему представлялось, как он выбегает из проклятых дверей, но теперь он всего лишь сидел на краешке кровати, не в силах пошевелиться до тех пор, пока не вернулся Уолли.
— Хук всегда только болтает, — сказала она.
— Макс?
Мерзкая физиономия Хука покраснела при этом намеке на его обещание покончить с китайцем, он сглотнул еще раз, его глаза блеснули. Девушка держала его в кулаке.
Уолли застыл в дверях, словно боялся войти. Лицо его было бледным, он нервно облизывал пересохшие губы.
Он шагнул к китайцу и, возвышаясь над ним на целую голову, смерил его угрожающим взглядом.
— Что случилось? — спросил Холмен. — У тебя что, сердечный приступ, Уолли?
— Тай! — рявкнул он. — С тобой кончено. Плевать я хотел на твое важничанье, будто ты король какой или еще кто. И...
Уолли закрыл дверь. Он смотрел на маленький блокнот так, будто не имел права прочесть то, что там написано. Его ощутимо трясло.
Он вдруг замолчал. Тай смотрел на него глазами, такими же твердыми, черными и бесчеловечными, как два кусочка угля. Хук стиснул губы и отступил.
— Что, Уолли?
— У тебя есть сын, Ричи?
Я перестал потеть. Желтый снова выиграл. Однако я забыл о рыжеволосой чертовке. Она засмеялась, и ее иронический смех подействовал на урода, как удар кнутом.
— Да, верно.
Он издал утробный рык, и его огромный кулак обрушился на круглое, бледное лицо китайца. Удар отшвырнул Тая в угол комнаты, но, падая, он успел выхватить пистолет.
— Какое у него полное имя?
— Позже мы уладим это дело между собой, — заговорил он так же культурно и с тем же британским произношением. — А теперь ты бросишь револьвер и будешь стоять спокойно, пока я не встану.
— Ричард Дейл Холмен.
Револьвер — он был вытянут из кармана лишь наполовину, когда азиат взял Хука на мушку, — с глухим стуком упал на ковер. Хук стоял неподвижно, тяжело дыша. Все его веснушки четко выступили на грязной белизне испуганного лица.
Холмен встал. Ему не понравилось, что Уолли так нервничает.
Я взглянул на девушку. Она смотрела на Хука с презрением. И тогда я сделал открытие: что-то изменилось в комнате возле нее! Я зажмурился, пытаясь восстановить вид комнаты до начала схватки. А когда открыл глаза, у меня уже был готов ответ.
— Ты знаешь, что у меня сын. Ты видел его фотографию.
Раньше на столе возле девушки лежали журналы и какая-то книжка. Теперь их не стало. В полуметре от нее стояла коричневая сумка, которую принес Тай. Предположим, что в сумке находились акции, украденные в Лос-Анджелесе, о которых они говорили. Наверное, так оно и было. А что теперь? Теперь в сумке, скорее всего, находились книга и журналы со стола. Девушка спровоцировала схватку между мужчинами; чтобы отвлечь их внимание, и совершила замену.
— Детскую.
Ну а где же теперь находится добыча? Этого я не знал. Но уж, конечно, она не держит ее при себе.
— Теперь ему должно быть двадцать три. Да, двадцать три. А зачем тебе мой сын?