«Хорошо.»
Лента побежала вперед. Эдди Сакамура живо пошел к выходу. Лицо мелькнуло в зеркале. Чем больше я его видел, тем сильнее этот момент казался фальшивым. Чувствовалось даже, что к его движениям была добавлена небольшая пауза, крошечная задержка. Чтобы облегчить нам опознание. Убийца прошел в темный пассаж, ведущий к лестнице, которая находилась вне зоны видимости где-то за углом. Дальняя стена была светлее и он вырисовывался силуэтом. Однако, в силуэте не хватало различимых деталей, он был совершенно темным.
«Нет», сказала она. «Я помню эту часть. Здесь ничего не найдешь, слишком темно. Куронбо. Как называли меня. Черный человек.» «Мне казалось, вы можете работать с тенями.»
«Могу, но не в этом месте. В любом случае я уверена, что эта часть ретуширована. Они понимали, что мы станем исследовать эту секцию ленты по обе стороны от зеркала. И понимали, что мы возьмем пиксельный микроскоп и просканируем каждый кадр. Поэтому они очень тщательно исправили эту зону. И зачернили тени этого человека.»
«Окей, но даже так…»
«Стоп!», вдруг воскликнула она. «А это что?»
Изображение застыло.
Я видел очертания убийцы, идущего в сторону дальней белой стены, знак выхода горел над его головой.
«Похоже на силуэт.»
«Да, но что-то здесь не так.»
Она медленно пустила ленту назад.
Наблюдая, я сказал: «Мачиган-но уми ошете кудосани.» Это фразу я выучил в одном из учебников.
Она улыбнулась во тьме. «Мне надо помочь вам с вашим японским, лейтенант. Вы спрашиваете меня, нет ли здесь ошибки?» «Да.»
Правильно говорить уму, а не уми. Уми-это океан. Уму означает, что вы спрашиваете меня о чем-то – да или нет. И да – мне кажется, что здесь может быть ошибка.\"
Лента продолжала крутиться назад, силуэт убийцы двигался спиной к нам.
Она удивленно выдохнула.
«Здесь есть ошибки. Трудно поверить. Вы видите теперь?»
«Нет», сказал я.
Она пустила для меня ленту вперед. Я следил, как удалялся силуэт человека.
«Вот, видите теперь?»
«Извините, нет.»
Она заговорила чуть раздраженным тоном: «Обратите внимание на плечо. Следите за плечом. Видите, оно поднимается и опускается с каждым шагом, очень ритмично, и вдруг… Вот! Вы заметили?» Я, наконец-то, заметил. «Кажется, силуэт подпрыгнул. И стал немного больше.»
«Да, точно. Стал больше скачком.» Она покрутила настройку. «Заметно больше, лейтенант. Они попробовали смазать скачок на шаге, чтобы выглядело не так подозрительно. Но не слишком-то получилось, все равно заметно.» «И что это значит?»
«Это значит, что они весьма самонадеянны», ответила она гневным голосом. Я все не понимал, почему.
Поэтому, спросил.
«Да, это меня злит», сказала она, увеличивая изображение и шустро работая одной рукой. «Потому что они совершили непростительную ошибку: они думали, что мы будем невнимательны, что мы не пробьемся. Они думали, что мы не разумны. Что мы не японцы.»
«Но…»
«О, как я их ненавижу…» Изображение двигалось, перемещалось. Она теперь сконцентрировалась на очертаниях головы. «Вам знакомо имя Такешита Нобору?»
Я спросил: «Это промышленник?»
«Нет, Такешита был премьер-министром. Несколько лет назад он пошутил по поводу визита американских моряков на военном корабле. Он сказал, что Америка ныне такая бедная, что ребята-морячки не могут позволить себе сойти на берег, чтобы насладиться Японией: для них все слишком дорого. Он сказал, что они вынуждены оставаться на корабле и заражать друг друга СПИДом. Большая шутка в Японии.»
«Так и сказал?»
Она кивнула. «Если бы я была американкой и кто-нибудь сказал такое мне, я увела бы корабль, сказала японцам, чтобы они шли на фиг и сами платили за свою оборону. А вы и не знали, что Такешита сказал такое?» «Нет…»
«Американские новости!» Она покачала головой. «Так-то вот!» Она заработала яростно и быстро. Пальцы летали по клавишам, изображение прыгало, теряло определенность. «Мать-перемать!» «Полегче, полегче, Тереза.»
«Твою мать, полегче! Сейчас мы победим!»
Она передвинулась на силуэт головы, выделила его, потом просмотрела кадр за кадром. Я увидел место, где изображение скачком увеличилось. «Видите, вот склейка», сказала она. «Вот где измененное изображение вернулось к оригинальному. Начиная отсюда на ленте первоначальный материал. Теперь от нас уходит настоящий убийца.»
Силуэт двигался к дальней стене. Она продолжала просматривать кадр за кадром. Потом абрис начал изменять форму.
«А-а. Окей. Боже, как я на это надеялась…»
«Что это?»
«Он бросает последний взгляд. Оглядывается на комнату. Видите? Голова поворачивается. Вот его нос, а теперь нет носа, потому что он совсем повернулся. Теперь он смотрит на нас.»
Силуэт был густо черным.
«Тут прорва работы. Смотрите.»
Еще больше нажатий кнопок.
«Все детали изображения здесь есть», сказала она. «Это похоже на передержку в фотографии. Подробности зафиксированы, но видеть их мы еще не можем. Вот так… Теперь чуть увеличим. Теперь я получу детали теней… Вот!»
В одно внезапное волнующее мгновение темный силуэт прояснился, стена позади вспыхнула ярко-белым, создав вокруг головы что-то вроде гало. Темное лицо стало светлее и в первый раз мы увидели его ясно и определенно. «Ха, это белый», разочарованно сказала она.
«Боже мой!», сказал я.
«Вы знаете, кто это?»
«Да», ответил я.
Черты лица были искажены от напряжения, губы сдвинуты в нечто подобное оскалу. Но узнать человека можно было безошибочно. Я смотрел в лицо сенатору Джону Мортону.
* * *
Я откинулся на спинку стула, уставившись на замершее изображение. Я слышал жужжание машин, слышал, как где-то в темноте лаборатории вода капает в ведра, слышал, как рядом со мной дышит Тереза, дышит глубоко и сильно, словно бегун, завершивший дистанцию.
Я сидел тут и просто пялился на экран. Все стало на место, словно головоломка, сама собой собравшаяся перед моими глазами. Джулия Янг: У нее есть бойфренд, который много путешествует. Она всегда в разъездах: Нью-Йорк, Вашингтон, Сиэтл… там она с ним встречается. Она его безумно любит.
Дженни с телестудии: У Мортона молодая подружка, которая заездила его до сумасшествия. Он ревнует. Какая-то молодая девушка. Эдди: Она любит причинять хлопоты, эта девушка. Любит устраивать переполох.
Дженни: Я уже почти шесть месяцев вижу эту девушку на вечеринках с разными типами из Вашингтона.
Эдди: Она какая-то больная. Ей нравится боль. Дженни: Мортон возглавляет финансовый комитет сената, тот, где идут слушания о продаже МайкроКон.
Охранник Коул в баре: У них большие шишки в кармане. Они ими владеют.
Мы теперь не можем их победить.
И Коннор: Кто-то хочет, чтобы расследование закончилось. Хотят, чтобы мы сдались.
И, наконец, Мортон: Значит, ваше расследование формально завершено?
«Черт», сказал я.
Она спросила: «Кто он?»
«Сенатор.»
«Ого.» Она взглянула на экран. «А почему о нем так заботятся?» «У него мощные позиции в Вашингтоне. И я думаю, он может многое сделать относительно продажи одной компании. Наверное, есть и другие причины.» Она кивнула.
Я спросил: «Можно напечатать эту картинку?»
«Нет. У нас нет оборудования для твердых копий, лаборатория не может себе этого позволить.»
«Тогда что же мы можем сделать? Мне надо что-то унести с собой.» «Могу сделать вам Поляроид», сказала она. «Не слишком класс, но пока сойдет.» Она начала расхаживать по лаборатории, спотыкаясь в темноте. Наконец, она вернулась с камерой, близко придвинулась к экрану и сняла несколько копий.
Стоя в голубом свете мониторов, мы ждали, пока они проявятся.
«Спасибо», сказал я. «За всю вашу помощь.»
«Пожалуйста. И мои извинения.»
«За что?»
«Вы, наверное, думали, что убийцей окажется японец.» Я понял, что она имеет в виду себя, и не ответил. Снимки потемнели. Они были хорошего качества, изображение четкое. Я сунул их в карман, почувствовал там что-то твердое и вытащил.
«У вас японский паспорт?», спросила она.
«Это не мой. Это паспорт Эдди.» Я снова сунул его в карман. «Мне надо идти», сказал я. «Надо найти лейтенанта Коннора.» «Ладно.» Она снова повернулась к мониторам.
«А что вы будете делать?», спросил я.
«Останусь и еще поработаю.»
Я оставил ее, вышел через заднюю дверь и пошел наружу по темному коридору.
* * *
Мигая от яркого дневного света, я прошел к платному телефону и позвонил Коннору. Он был в машине.
«Где вы?», спросил я.
«Снова в отеле?»
«В каком отеле?»
«Четыре Времени Года», ответил Коннор. «Это отель сенатора Мортона.»
«Что вы там делаете?», спросил я. «Вы знаете, что…» «Кохай», сказал он. «Не забыл, что мы на открытой линии? Вызови себе такси и встречай меня на бульваре Вествуд 1430. Встречаемся там через двадцать минут.»
«Но что…»
«Больше никаких вопросов.» И он отключился.
* * *
Я смотрел на здание на бульваре Вествуд 1430. У него был невыразительный коричневый фасад, просто дверь с написанным краской номером. По одну сторону находился магазин французской книги, по другую – часовая мастерская.
Я поднялся по ступенькам и постучал в дверь. Под номером виднелась небольшая надпись по-японски.
Никто не откликнулся, поэтому я открыл дверь и оказался в элегантном крошечном баре суши. Для посетителей было всего четыре места. Коннор был один и сидел в уголке. Он помахал мне. «Поздоровайся с Имае. Он – лучший повар суши в Лос-Анджелесе. Имае-сан, Сумису-сан.» Шеф кивнул и улыбнулся. Он положил что-то на стойку передо мной.
«Коре-о додзо, Сумису-сан.»
Я сел: «Домо, Имае-сан.»
«Хай.»
Я взглянул на суши. Что-то вроде розовой рыбьей икры с сырым яичным желтком сверху. Мне подумалось, что выглядит еда отвратительно. Я повернулся к Коннору.
Он сказал: «Коре-о табетакото арукаи?»
Я покачал головой: «Извините, я не понимаю.»
«Тебе надо поработать над своим японским ради новой подружки.»
«Какой подружки?»
Коннор сказал: «Я-то думал, ты станешь благодарить меня. Я оставил тебя с нею на все время.»
«Вы имеете в виду Терезу?»
Он улыбнулся. «Ладно, шутки в сторону. Лучше я спрошу, ты знаешь, из чего это?» Он указал на суши.
«Нет, не знаю.»
«Перепелиное яйцо и икра лосося», сказал он. \"Хороший протеин. Энергия.
Тебе она нужна.\"
Я спросил: «Для чего?»
Имае вмешался: «Будешь сильным для подружки.» И он захохотал. Потом что-то быстро сказал по-японски Коннору.
Коннор ответил и оба хорошо посмеялись.
«Что забавного?», спросил я. Но мне хотелось сменить тему, поэтому я попробовал рыбу в суши. Если преодолеть слизистую консистенцию, то на самом деле очень хорошо.
Имае спросил: «Ну, как?»
«Очень хорошо», сказал я, попробовал вторично и повернулся к Коннору:
«Знаете, что мы нашли в тех лентах? Это просто невероятно.» Коннор поднял руку. «Пожалуйста. Тебе следует научиться японскому способу расслабляться. Всему свое место. Оаисо онегаи шимасу.» «Хай, Коннор-сан.»
Шеф-повар суши представил счет и Коннор отсчитал деньги. Он поклонился и они быстро поговорили по-японски.
«Мы уже уходим?»
«Да», сказал Коннор. «Я уже поел, а ты, мой друг, не можешь позволить себе опаздывать.»
«Куда?»
«К бывшей жене, забыл? Нам лучше теперь направиться в твою квартиру и встретиться с ней.»
* * *
Я снова повел машину. Коннор глядел в окно. «Как вы догадались, что это Мортон?»
«Я не догадывался», сказал Коннор. «По крайней мере, до сегодняшнего утра. Но уже прошлой ночью мне стало ясно, что ленты изменены.» Я вспомнил все усилия, что пришлось затратить Терезе и мне, все увеличения и просмотры, все манипуляции с изображениями. «Вы хотите сказать, что поняли все сразу, как только взглянули на ленту?» «Да.»
«Каким образом?»
«Там была допущена одна ослепительная ошибка. Вспомни, когда ты встретил Эдди на вечеринке, у него был шрам на руке.» «Да, похожий на старый ожог.»
«На какой руке он был?»
«На какой руке?» Я нахмурился, припоминая встречу. Эдди ночью в кактусовом садике курит сигареты и щелчком их выбрасывает. Эдди нервно крутится. Держит сигарету. Шрам был… «На левой руке», сказал я. «Верно», сказал Коннор.
«Но шрам был и на ленте», возразил я. «Вы его ясно видели, когда он прошел мимо зеркала. Он на секунду притронулся рукой к стене…» Я запнулся.
На ленте он касался стены правой рукой.
«Бог ты мой», сказал я.
«Да», сказал Коннор. «Они допустили ошибку. Наверное, перепутали, что отражение, а что нет. Мне кажется, они просто работали в большой спешке, не смогли вспомнить, на какой руке шрам, и просто добавили его наугад. Такие ошибки случаются.»
«Значит, прошлой ночью вы увидели, что шрам не на той руке…» «Да. И сразу понял, что ленты подделаны», сказал Коннор. «Надо было, чтобы ты подготовился к анализу лент утром. Поэтому я послал тебя в департамент, чтобы ты нашел место, где можно поработать над лентой, а сам поехал домой спать.»
«Но вы позволили арестовать Эдди. Почему? Вы же знали, что Эдди не был убийцей.»
«Иногда надо позволять игре идти своим чередом», сказал Коннор. «Мы, очевидно, должны были создать впечатление, что продолжаем считать Эдди убийцей девушки.»
«Однако, погиб невинный», сказал я.
«Я бы не называл Эдди невинным», сказал Коннор. «Эдди в дерьме по шею.»
«А сенатор Мортон? Как вы узнали, что убийца – Мортон?» «Я не знал, пока он не позвал нас на маленькую встречу сегодня. Там он себя выдал.»
«Как?»
«Он говорил гладко. Но тебе стоит подумать, что же он сказал на самом деле», сказал Коннор. «Вклиниваясь меж всей словесной шелухой, он три раза спросил, закончено ли наше расследование. И он еще спросил, имеет ли убийство какое-нибудь отношение к МайкроКон. Если задуматься, то это очень странный вопрос.»
«Почему странный? У него много контак-тов, господин Ханада, например, другие. Он нам сам их назвал.»
«Нет», сказал Коннор, качая головой. «Если отмести всю чепуху, то сенатор Мортон при разговоре все время размышлял вслух: Окончено ли наше расследование? И можно ли его связать с МайкроКон? Потому что я хочу изменить свою позицию относительно продажи МайкроКон.» «Ну, и что?…»
«Но он так и не объяснил ключевой вопрос: почему он изменил свою позицию.»
«Он же сказал нам, почему», возразил я. «У него нет поддержки, всем вокруг наплевать.»
Коннор протянул ксерокопию. Я взглянул. Это была страница газеты. Я вернул ее. «Расскажите сами, я за рулем.»
«Здесь интервью сенатора Мортона газете „Вашингтон Пост“. Он повторяет свою точку зрения на МайкроКон. Продавать компанию – против интересов национальной обороны и американской конкурентоспособности. В общем, трепотня. Такова была его позиция в четверг утром. В четверг вечером он присутствует на приеме В Калифорнии. В пятницу утром оказалось, что у него другой взгляд на МайкроКон. Продажа стала прекрасной. А теперь, скажи мне, почему?»
«Боже мой», сказал я. «Что мы будем делать?»
Потому что в работе полицейского есть определенные нюансы. В некоторые моменты до тебя доходит, что ты всего лишь коп, и весьма низко расположен на социальной лестнице. И ты весьма неохотно трогаешь людей, близких к власти. Ибо все будет гнусно. Все выйдет из-под контроля. И тебе дадут по заднице.
«Что нам делать?», повторил я.
«Все по порядку», сказал Коннор. «Там не твой дом?»
* * *
Микроавтобусы TV выстроились вдоль улицы. Стояло несколько седанов с надписями «Пресса» за ветровыми стеклами. Толпа репортеров теснилась перед дверью в мою квартиру и вытянулась вдоль улицы. Я не увидел свой бывшей жены.
«Продолжай ехать, кохай», сказал Коннор. «Доезжай до конца квартала и сверни вправо.»
«Зачем?»
«Я недавно позволил себе позвонить в офис прокурора округа. И устроил твою встречу с женой в парке.»
«Да?»
«Подумалось, что так будет лучше для всех.»
Я свернул за угол. Хемптон-парк примыкал к начальной школе. В этот час дети носились снаружи, играя в бейсбол. Я медленно двигался по улице, высматривая место для парковки, и миновал седан. На пассажирском месте мужчина курил сигарету. Женщина за рулем барабанила пальцами по баранке. Это была Лорен.
Я припарковал машину.
«Подожду здесь», сказал Коннор. «Удачи.»
* * *
Она всегда предпочитала бледные цвета и надела бежевый костюм и кремовую шелковую блузку. Светлые волосы были зачесаны назад. Никаких драгоценностей. Сексуальная и деловая одновременно, ее особый талант. Мы пошли по дорожке на краю парка, глядя на детей, играющих в мяч.
Никто из нас ничего не сказал. Приехавший с ней мужчина остался в машине.
Кварталом дальше мы видели прессу, кучковавшуюся возле моего дома. Лорен посмотрела на меня и сказала: «Боже мой, Питер. Не могу себе поверить, в самом деле не могу. Это нечестно. Ты равнодушен к моему положению.»
Я спросил: «А кто же им сказал?»
«Не я!»
«Но кто-то же сказал. Кто-то им сказал, что ты придешь в четыре часа.»
«Что ж, это не я.»
«Просто так уж случилось, что ты при полном параде.»
«Утром я была в суде.»
«Ладно, все прекрасно.»
«Да чтоб тебя, Питер!»
«Я сказал, ладно.»
«Трахнутый детектив!»
Она повернула и мы пошли обратной дорогой. Уходя от прессы. Она вздохнула. «Послушай», сказала она, «давай попробуем быть цивилизованными.»
«Окей.»
«Я не знаю, как тебя угораздило ввязаться в это дерьмо, Питер. Извини, но дело идет к тому, что тебе откажут в опеке. Я не могу позволить, чтобы моя дочь воспитывалась в подозрительном окружении. Не могу позволить. Мне приходится думать о своем положении. О своей репутации в офисе.» Лорен всегда была озабочена внешней стороной. «Почему же в подозрительном окружении?»
«Почему? Растление малолетних – исключительно серьезное обвинение, Питер.»
«Не было же растления малолетних.»
«Старые обвинения могут быть подняты вновь.»
«Ты же все знаешь об этих обвинениях», сказал я. \"Ты была моей женой.
Ты знаешь об этом все.\"
Она упрямо ответила: «Мишель надо проверить.»
«Хорошо, но проверка будет отрицательной.»
«На данной стадии мне все равно, что покажет проверка. Дело закрутится дальше, Питер. Я хочу, чтобы тебя лишили опеки. Ради моего спокойствия.» «О, боже ты мой.»
«Да, Питер.»
«Ты же не знаешь, что такое воспитывать ребенка. Это отнимет слишком много времени у твоей карьеры.»
«У меня нет выбора, Питер. Ты не оставил мне выбора.» Теперь она заговорила, как долгая страдалица. Мученичество всегда было ее сильной стороной.
Я сказал: «Лорен, ты же знаешь, что старые обвинения фальшивы. Ты просто пускаешь их в ход, потому что тебе позвонил Вильгельм.» «Он звонил не мне. Он позвонил помощнику прокурора. Он позвонил моему боссу.»
«Лорен.»
«Извини, Питер. Ты сам виноват во всем.»
«Лорен.»
«Да, именно так.»
«Лорен, это очень опасно.»
Она резко рассмеялась. «И это ты говоришь! Думаешь, я не знаю, как это опасно, Питер. Мне могут оторвать задницу!»
«О чем ты говоришь?»
«А ты как думаешь, о чем я говорю, сукин ты сын?», с яростью сказала она. «Я говорю о Лас Вегасе!»
Я молчал. Я совершенно не мог понять, куда она клонит.
«Слушай», сказала она. «Сколько раз ты был в Лас Вегасе?»
«Только раз.»
«И в тот раз, когда поехал, ты сильно выиграл?»
«Лорен, ты все об этом знаешь…»
«Да, знаю. Ясное дело, знаю. А как по времени соотносятся эти два события: твоя поездка и большой выигрыш в Лас Вегасе с обвинением против тебя в растлении малолетних? Неделя разницы? Две недели?» Так вот оно что. Она беспокоится, что кто-нибудь свяжет два этих события, что это как-то будет прослежено. И что это как-то заденет ее. «Тебе надо было еще раз поехать в прошлом году.»
«Я был занят.»
\"Если ты помнишь, Питер, я говорила, чтобы пару лет ты ездил регулярно.
Чтобы завелась привычка.\"
«Я был занят. Надо было воспитывать ребенка.»
«Что ж», покачала она головой, «а теперь мы стоим здесь.»
Я спросил: «А в чем проблема? Этого же никогда не вычислят.»
Тут она по-настоящему взорвалась: «Не вычислят? Они уже это вычислили! Они уже знают это, Питер. Я уверена, они уже говорили с Мартинесами или Эрнандесами, или как там звали эту пару?»
«Но они, наверное, не смогут…»
«Ради бога! Ты думаешь, как кто-то получает работу по связям с японцами? Как ты получил свою работу, Питер?» Я нахмурился и стал вспоминать. Это было больше года назад. «В департаменте повесили объявление о работе и записывали кандидатов…» «Да, а дальше что?»
Я задумался. Дело в том, что я не слишком был убежден, что назначение прошло административно. Я всего только подал заявление на эту работу и совсем забыл о нем, пока все не решилось где-то за сценой. В те дни я был занят. Работа в отделе прессы весьма лихорадочная. «Я объясню тебе, что произошло», сказала Лорен. «Шеф специальной службы департамента делает окончательное определение кандидатов, консультируясь с представителями азиатской общины.»
«Может быть, это правда, но я не вижу…»
«А знаешь, как долго представители азиатской общины просматривали список кандидатов? Три месяца, Питер. Достаточно долго, чтобы о людях в списке узнать все. Все. Они знают все, от размера ворота твоей рубашки до твоего финансового положения. И поверь мне, они знают об обвинениях в растлении детей. И о твоей поездке в Лас Вегас. И они смогут связать их вместе. Да кто угодно сможет связать это.»
Я хотел было запротестовать, но вспомнил, что несколько раньше говорил Рон: они теперь следят и за бэкхоулом.
Она сказала: «Ты стоишь здесь и плетешь мне, что не знаешь, как это работает? Что ты не обращал внимания на процесс? Боже, Питер, не надо. Ты прекрасно понимал, что значит работа связного: ты хотел денег. Как и любой другой, кто имеет дела с японцами. Ты знаешь, как они устраивают такие сделки. Для каждого что-нибудь находится. Ты получил кое-что. Департамент получил кое-что. Шеф получил кое-что. Обо всех позаботились. А взамен они подобрали именно того, кого хотели в качестве связника. Они знают, что имеют к тебе ключик. А теперь у них есть ключик и ко мне. И все оттого, что ты не поехал в свой чертов Лас Вегас в прошлом году, а сколько я тебе говорила?» «И поэтому ты хочешь отобрать опеку Мишель?»
Она вздохнула: «Мы просто сейчас играем свои роли.» Она взглянула на часы и посмотрела в сторону репортеров. Я видел, что ей не терпится, что она хочет встретиться с прессой и произнести речь, которую уже заготовила. У Лорен всегда наличествовало сильное чувство драмы. «Ты уверена, что такова твоя роль, Лорен? Потому что, все идет к тому, что в ближайшие несколько часов все станет очень гнусно. И тебе не захочется быть во все это вовлеченной.»
«Я уже вовлечена.»
«Еще нет.» Я достал из кармана один снимок и показал ей.
«Что это?»
«Видеокадр с лент службы безопасности Накамото, снятый прошлой ночью во время убийства Черил Остин.»
Она прищурилась над снимком: «Ты разыгрываешь меня?»
«Нет.»
«И ты на такое пойдешь?»
«Так надо.»
«Ты хочешь арестовать сенатора Мортона. Да ты сошел со своего трахнутого ума!»
«Может быть.»
«Ты не сможешь этого сделать. И знаешь, что не сможешь. В конечном счете, Мишель это только повредит.»
На это я ничего не ответил. И обнаружил, что она нравится мне все меньше. Мы шли по дорожке, а ее каблуки-гвоздики стучали по асфальту. Наконец она сказала: «Питер, если ты настаиваешь на продолжении этого безрассудного курса действий, тогда я ничего не могу поделать. Как твой друг, я советую тебе не делать этого. Но если ты настаиваешь, то я ничем не могу тебе помочь.»
Я не ответил. Ждал и смотрел на нее. В ярком солнечном свете я видел, что у нее начали появляться морщины. Я видел темные корни ее волос. Пятнышко помады на зубах. Она сняла темные очки и посмотрела на меня тревожными глазами. Потом повернулась и снова взглянула в сторону прессы. Очки она крутила в руке.
«Если это действительно произойдет, Питер, я думаю, что мне, наверное, лучше взять день отпуска и пусть события идут своим чередом.» «Хорошо.»
«Ты ясно понимаешь: я не откладываю в сторону свои опасения, Питер?»
«Понимаю.»
«Но я не думаю, что вопрос об опеке Мишель должен смешиваться с еще какой-то сумасшедшей историей.»
«Конечно, нет.»
Она снова надела солнечные очки. «Я сочувствую тебе, Питер. Правда. Одно время у тебя было многообещающее будущее в департаменте. Я знаю, что тебя намечали для работы в аппарате шефа. Но ничто не спасет тебя, если ты решишься на такое.»
Я улыбнулся: «Что ж.»
«У тебя есть что-то, кроме фотографических улик?»
«Не думаю, что следует рассказывать тебе слишком много подробностей.» «Потому что, если у тебя имеются только фотографические улики, то дело развалится, Питер. Прокурор к ним даже не притронется. Фотографические свидетельства больше не котируются. Их слишком легко состряпать и суды это знают. Если у вас есть только снимки типа, совершающего убийство, то это не покатит.»
«Посмотрим.»
«Питер», сказала она. \"Ты потеряешь все. Работу, карьеру, ребенка, все.
Проснись, не делай этого.\"
Она пошла к своей машине. Я пошел рядом. Мы ничего не говорили. Я ожидал, что она спросит, как Мишель, но она не спросила. Не удивительно, ей было над чем подумать. Наконец мы дошли до машины и она направилась к месту водителя.
«Лорен.»
Она смотрела на меня поверх автомобиля.
\"Давай ничего не станем предпринимать еще двадцать четыре часа, окей?
Никаких хорошо просчитанных звонков никому.\"
«Не беспокойся», сказала она. \"Я ничего не видела и не слышала.
Откровенно говоря, я хотела бы никогда ничего не слышать о тебе.\" Она села в машину и отчалила. Глядя, как она уезжает, я чувствовал, как мои плечи осели и напряжение оставило меня. И не только потому, что мне удалось сделать то, что я хотел – отговорить ее на некоторое время. Не только поэтому. Что-то, наконец, окончательно ушло.
* * *
Коннор поднялся со мной по черному ходу в мою квартиру, избежав прессы. Я рассказал ему, что произошло. Он пожал плечами. «Для тебя это новость – как подбираются связные?»
«Ага. Наверное, я никогда об этом не задумывался.» Он кивнул: «Так обычно и происходит. Японцы весьма искусны в налаживании того, что они называют стимулами. Первоначально у департамента были опасения, чтобы посторонние вмешивались и говорили, каких офицеров выбирать. Но японцы сказали, что с ними просто консультировались. Что их рекомендации не будут никого связывать. И намекнули, что некоторое их влияние на выбор связных имеет смысл.»
«Угу…»
«И чтобы показать, насколько они доброжелательны, предложили вклад в фонд помощи офицерам всего департамента.»
«И сколько там было?»
«Кажется, полмиллиона. А шефа пригласили съездить в Токио и дать рекомендации по системе учета преступности. Трехнедельная поездка. С недельной остановкой на Гавайях. И масса паблисити, что шеф любит.» Мы дошли до площадки второго этажа и повернули на третий. «Вот так», сказал Коннор, «к тому времени, когда все кончилось, департаменту стало довольно трудно игнорировать рекомендации азиатской общины. Слишком многое стояло на кону.»
«Я чувствую, что хочу все бросить», сказал я. «Такая возможность есть всегда», проворчал он. «А кстати, ты отшил свою жену?»
«Бывшую жену. Она четко ухватывает ситуацию. Лорен из тех существ, кто весьма тонко чувствует политическую ситуацию. Но мне пришлось ей сказать, кто убийца.»
Он пожал плечами. «В следующую пару часов она не многое сможет сделать.»
Я сказал: «Но как же со снимками? Она говорит, что снимки не годятся для суда. И Сандерс твердил то же самое: время фотографических улик миновало. У нас имеются какие-то другие улики?» «Я работаю над этим», сказал Коннор. «И, кажется, у нас все в порядке.»
«Как?»
Коннор пожал плечами.
Мы подошли к черному ходу в мою квартиру. Я открыл дверь и мы вошли в кухню. Она была пуста. Я прошел коридором до прихожей. В квартире стояла тишина. Двери в гостиную были закрыты. Но отчетливо доносился запах сигаретного дыма.
Моя домоправительница Элен стояла у окна прихожей и смотрела вниз на репортеров. Услышав нас, она повернулась. Казалась, она испугалась. Я спросил: «Мишель в порядке?»
«Да.»
«Где она?»
«Играет в гостиной.»
«Я хочу посмотреть.»
Элен сказала: «Лейтенант, вначале мне надо кое-что вам сказать.»
«Не беспокойтесь», сказал Коннор, «мы уже знаем.» Он толкнул дверь в гостиную. И я получил самый большой шок в своей жизни.
* * *
Джон Мортон сидел в кресле гримера на телевизионной студии. Салфетка подоткнута за воротничок, девушка пудрила ему лоб. Стоя рядом, помощник Вудсон говорил: «Вот как они рекомендуют уладить это дело.» И он передал Мортону факс.
«Основная линия», продолжил Вудсон, «что иностранные инвестиции взбадривают Америку. Он притока иностранных денег Америка становится сильнее. Америке надо многому научиться у Японии.» «А мы не учимся», мрачно сказал Мортон.
«Ну, это всего лишь довод», сказал Вудсон. «Это устойчивая позиция, и то, как Марджори ее оформила, воспринимается не как изменение позиции, а скорее как уточнение вашей предыдущей точки зрения. Это может пойти, Джон. Не думаю, что возникнет много вопросов.»
«А вопрос вообще возникнет?»
«Похоже, да. Я сказал репортерам, что вы готовы к дискуссии о модификации вашей позиции по МайкроКон. Что теперь вы поддерживаете продажу.»