— Да, создайте мне соответствующую атмосферу, — подал голос Джерри.

— Я знаю, что обсуждать вопросы освещения пока что рановато...

— Нет, почему же. Что вы хотите?

— Вы можете сделать так, чтобы в то время, когда она идет через сцену, медленно темнело? Так чтобы, когда Джерри выйдет ей навстречу, сцена была бы почти не освещена?

— Вот это мне уже нравится, — снова вякнул Джерри.

— Нужно поговорить с Куртом и узнать...

— Я слышу, — отозвался осветитель. — Будет сделано.

— Пусть начинает темнеть в тот момент, когда она выходит из дверей, — сказал Кендалл.

— Будет сделано.

— Ну что, народ? Попробуем?

— Уно моменто, — сказал Чак. — Начинаем со сцены за столом.

Корбин выстроил свою пьесу в абсолютно предсказуемой манере. Стоило только понять, что за спокойной сценой обязательно следует короткая сцена, рассчитанная на то, чтобы вызвать потрясение, а за ней — нудное затянутое рассуждение, и вся схема тут же становилась ясна. В результате в пьесе вообще не осталось неожиданностей. Корбин породил ряд таких последовательных триад, причем большая их часть была уродской.

Триада, которую они репетировали сейчас...

(Кендалл был твердо убежден, что им никогда не удастся сыграть этот отрывок...)

...состояла из сцены, в которой Актриса и Режиссер сидели за столиком в ресторане, за ней следовала сцена, в которой некто несущественный нападал на Актрису и ранил ее, и все это сменялось сценой, в которой Детектив долго и нудно допрашивает двух прочих главных персонажей. Оживить эту нуднятину не было никакой возможности. Сцена в ресторане была настолько полна намеков, предчувствий и страхов перед сгущающимися тенями, что любой мало-мальски умный зритель просто-таки знал, что, как только девушка выйдет отсюда, на нее тут же нападут.

— Почему вы не рассказали мне об этом раньше? Это произнес Режиссер.

Тот, который на сцене. Сам Кендалл продолжал сидеть в шестом ряду.

— Я... я боялась, что это вы мне звоните.

— Я? Я?!

А это реплика Купера Хайнеса, почтенного джентльмена, типичного доктора из популярной «мыльной оперы». Судя по его виду, он был до глубины души поражен самой идеей, что человеком, угрожающим актрисе по телефону, мог быть он сам. Его изумление было таким искренним, что Кендалл едва не расхохотался, хотя подобная реакция в данном эпизоде была совершенно неуместна.

— Извините. Я понимаю, что это нелепо. С чего вдруг вам могло бы захотеться убить меня?

– Ваш кузен поведал о своем недавнем приключении на материке? – поинтересовалась она.

— Да кому это вообще нужно?

Трейдер выглядел растерянным, и Минни Росс повернулась к жениху.

Еще одна реплика, которая, будучи произнесенной Купером в его изумленно-смущенной манере, могла вызвать взрыв хохота. Кендалл в темноте яростно строчил замечания.

– Ах! – спохватился Сесил. – Ведь тебя и правда это может заинтересовать. Я тут побывал в Нанкине у тайпинов.

— Вам нужно пойти в полицию.

– Ого! Опасное предприятие. – Трейдер взглянул на Уайтпэриша по-новому, а затем посмотрел на Минни Росс. – А вы не волновались?

— Я там была.

– Нет, – просто ответила девушка. – На все воля Божья.

— И что?

Трейдер охнул.

— Они сказали, что ничего не смогут сделать до тех пор, пока этот тип на самом деле не попытается убить меня.

– Расскажу тебе за обедом, – сказал Сесил с улыбкой.

— Но это нелепо.

— Да.



— С кем вы разговаривали?

Они успели расправиться с основным блюдом, когда его рассказ подошел к концу. Трейдера услышанное привело в восторг, и он тепло поблагодарил кузена.

— С детективом.

– Как тебе кажется, они христиане? – спросил он миссионера.

— И он сказал, что они ничем не могут помочь?

– Я хотел бы на это надеяться, разумеется. Возможно, из них могли бы получиться христиане. Но меня беспокоят многие моменты. Их лидер, утверждая, что он брат Иисуса, пытается создать собственный культ. А это всегда плохо.

— Именно так он и сказал.

– Ну не думаю, что он говорит так в прямом смысле. Мы ведь тоже именуем друг друга «братья и сестры во Христе».

— Невероятно! Почему... вы понимаете, что это означает?

– А мне кажется, он это серьезно. А что касается семнадцати жен…

— Я так боюсь.

Трейдер покосился на Минни Росс.

— Это означает, что вы будете спокойно спать в своей постели...

– Эти тайпины разглагольствуют о своем Небесном царстве, – заметила Минни, – а сами перебили всех маньчжуров в Нанкине, даже женщин и детей не пощадили.

— Я понимаю.

– Это правда, – сказал Сесил. – Я уточнял.

— ...а кто-нибудь придет и нападет на вас.

– Меня не особо волнует их идея об отмене частной собственности, – заметил Трейдер. – Однако есть еще одно соображение. А именно: может не иметь большого значения, насколько честны эти люди. По крайней мере, для британского правительства.

— Мне ужасно не по себе.

Минни Росс выглядела озадаченной, но Уайтпэриш кивнул.

— Это означает, что сегодня вечером вы можете выйти из ресторана...

– Я боялся, что ты так скажешь, – грустно пробормотал он.

— Я понимаю.

– Британское правительство недовольно, мисс Росс, – пояснил Трейдер. – Договор тысяча восемьсот сорок второго года гарантировал нашим торговцам доступ к пяти портам, а также открытие там наших консульств – все то, что мы, как и представители прочих национальностей, ожидаем в других странах. В Кантоне и Шанхае мы получили обещанное, но и там со скрипом.

— И в эту самую минуту...

– Китайцы считают, что уступки были сделаны под принуждением, – добавил Сесил. – И репарации, которые мы потребовали, нанесли казне сокрушительный удар.

— Я понимаю.

– Все договоры после поражения заключаются под принуждением. В истории полно таких примеров, – возразил Трейдер. – Хотя по поводу репараций я согласен. Но факт остается фактом: мы, французы, даже американцы теряем терпение в отношении режима, который считаем коррумпированным и деструктивным.

— Убийца может уже поджидать вас с ножом в руке.

– А тайпины видятся как возможная альтернатива?

— А что я могу сделать? О Господи, ну что я могу сделать?

– Ну… для Лондона христианское правительство в Китае выглядит привлекательным.

— Я немедленно отправляюсь домой и звоню кое-кому. У меня есть несколько знакомых, которые в состоянии прищучить этого вашего детектива и выяснить, что он может для вас сделать. Допивайте кофе, я вас подвезу.

– Кузен Джон, помнишь, как в школе мы изучали древнее учение о том, что враг моего врага – мой друг. На протяжении столетий Британия спасалась, натравливая великие континентальные державы Европы друг на друга, и это отлично сработало. Но я считаю, что в этой доктрине есть два потенциальных заблуждения.

— Не нужно, езжайте. Я и пешком дойду. Здесь же всего несколько кварталов.

– Ну-ка, разъясни.

— Вы уверены?

– Первая ошибка проста. Враг твоего врага может показаться другом сегодня, но завтра перестанет им быть. Допустим, что ты поможешь ему одержать победу, а затем, став более могущественным, он обратит свою силу против тебя. Мы можем помочь тайпинам обрести власть, но как только они ее получат, они могут вести себя с нами хуже, чем маньчжуры.

— Да, езжайте.

– Идея заключалась в том, чтобы и дальше соблюдать баланс сил. Но я согласен, есть опасность в смене любого режима. Лучшее – враг хорошего. А какое второе заблуждение?

— Я беспокоюсь о вас, дорогая.

— Ну что вы, не стоит.

– Тут все хитрее, – сказал Уайтпэриш. – Это моральное заблуждение. Представь: твой враг – плохой человек. Ты уверен, что он злой. Следовательно, человек, который противостоит ему, человек, который может сразить его, обязан быть хорошим. Но это не так. Нет никаких оснований полагать, что он хороший. Скорее всего, он просто еще один плохой человек. – Он сделал паузу. – Итак, ты пытаешься выяснить, хороший или плохой враг твоего врага, и он втирает тебе, что он хороший. Потому что так ты будешь плясать под его дудку. А тебя это радует. – Он снова замолчал, затем покачал головой. – Но он лжет. Он просто очередной плохой человек, возможно хуже первого.

— И все-таки я беспокоюсь.

– И что же тайпины?

— Хорошая сцена! — прошептал Корбин.

– Они говорят, что они христиане. И мы считаем, что они должны быть хорошими. Нам хочется так про них думать. Мы даже готовы закрыть глаза на их злодеяния, потому что не хотим этого видеть. Если кто-то надевает такое же облачение, как я, то я думаю, что он на меня похож, а он другой.

Кендалл промолчал.

– Волк в овечьей шкуре.

Он наблюдал, как Купер подошел к Хелен Фрирз, в данный момент играющей кассиршу, заплатил по счету, толкнул воображаемую вращающуюся дверь и вышел на улицу. Пока он шел за кулисы, Джози допивала свой кофе.

– Именно. И, как верно подметила моя дорогая Минни, тайпины утверждают, что они христиане, а потому вроде как должны построить Царствие всеобщей любви, а вместо этого первым делом вырезают население целого города, включая невинных женщин и детей. Я готов потрудиться, чтобы превратить их в более праведных христиан, но вот ружья им определенно давать не стоит.

— Вот сейчас должно начать темнеть, — сказал Кендалл и сделал пометку, что темнеть должно чуть раньше. Джози допила кофе, взяла салфетку, аккуратно промокнула губы, немного помедлила, встала, нехотя надела пальто — о Господи, как она была хороша! — придвинула стул обратно к столу, подошла к кассирше, заплатила по счету и толкнула все ту же воображаемую вращающуюся дверь.

– А я думал, миссионеры должны быть идеалистами, – хмыкнул Трейдер с улыбкой.

Начало темнеть.

– Они идеалисты, пока не оказались в реальных условиях, а потом они видят настоящую жизнь, и она оставляет желать лучшего.

– Но они продолжают свое дело.

Когда Джози двинулась через сцену, ресторан у нее за спиной — сперва стол и стулья, потом стойка кассирши — медленно стали погружаться в темноту. Подняв воротник пальто, словно защищаясь от пронизывающего ветра, девушка смело вышла наружу, С каждым ее шагом за ее спиной становилось все темнее и темнее. А потом свет зловеще начал меркнуть и перед нею, так что теперь девушка шла в сгущающейся темноте, а позади нее лежала сплошная тьма.

– Это проверка на крепость веры.

Из этой тьмы внезапно возник высокий мужчина в длинном черном плаще и надвинутой на глаза шляпе — Джерри Гринбаум, на этот раз не отпускающий никаких шуточек, играющий всерьез, в костюме, который он откуда-то выудил и впервые надел. Если на предыдущих репетициях он использовал вместо ножа какую-то деревяшку, то теперь — возможно, вдохновленный этим освещением — Джерри сжимал в руке настоящий хлебный нож, который он подобрал где-то за кулисами. Он держал его высоко над головой, как Тони Перкинс в «Психо», когда он подходит к Марте Бэлсэм. Джерри даже двигался так же, как Перкинс, — широкой, размашистой походкой, на негнущихся ногах, и одного воспоминания об этой сцене было достаточно, чтобы у зрителя кровь застыла в жилах, — хотя Кендалл планировал построить эту сцену немного по-другому.

– Ты хороший человек, кузен Сесил, – тепло заметил Трейдер. – Когда я вернусь в Лондон, то перескажу твои слова. Остается только надеяться, – продолжил он негромко, – что ко мне прислушаются.

Нож злобно устремился вниз, и, когда Джози повернулась, чтобы скрыть этот треклятый удар от зрительного зала, его лезвие сверкнуло в точно нацеленном луче света. Нападавший исчез во тьме. Джози упала на сцену и застыла.



Потом, словно плакальщики на ирландской тризне, возникли остальные актеры, окружая упавшую Актрису. Детектив принялся опрашивать их всех так, словно она на самом деле была мертва — спросил у Режиссера, о чем они разговаривали во время обеда, спросил у Дублерши, не ссорились ли они в последнее время, а под конец повернулся к самой Актрисе, которая — вот так сюрприз! — вовсе не умерла, а уже поднялась со сцены и теперь сидела в кресле, изображающем больничную кровать, и слабым голосом отвечала на вопросы Детектива. Сцена отличалась от прочих своей скучностью и затянутостью.

Обед подошел к концу. Они вдвоем проводили Минни Росс в дом, где она служила гувернанткой.

— Спасибо, ребята. Похоже, начинает получаться, — подал голос Кендалл. — Теперь десятую сцену, и начнем разбор репетиции.

Когда актеры двинулись за кулисы, на сцену выскочил Джерри, все еще одетый в плащ и ту же широкополую шляпу.

– Еще несколько дней, и вам не придется этого делать, – заметила она с улыбкой, и Сесил поцеловал ее в щеку у дверей, после чего Трейдер и Сесил неспешно побрели в сторону жилища Трейдера.

— Ну как, босс? — закричал он, обращаясь в зрительный зал. — Достаточно устрашающе?

— Отлично, Джерри, — сказал Корбин. Кендалл искоса посмотрел на него.

– Скажи, ты оставил себе треть в компании, чтобы в один прекрасный день передать бразды правления своему сыну? – отважился наконец спросить Уайтпэриш.

— Прямо как у Хичкока, а? — спросил Джерри.

– Одному из сыновей, если хоть кто-то вообще заинтересуется, – улыбнулся Трейдер. – До этого еще очень далеко. Я просто хочу держать руку на пульсе. Я слишком молод, чтобы удалиться на покой, хотя и могу себе это позволить.

— Отлично, — снова повторил Корбин. Кендалл еще раз посмотрел в его сторону.

– Ты найдешь, чем занять себя в Шотландии. Уверен, из тебя выйдет образцовый землевладелец. – Сесил замолчал. – И тогда в следующем поколении…

Некоторое время двое мужчин молчали.

– Мы будем держаться подальше от старой грязной торговли опиумом. Можешь сказать это вслух. – Трейдер прошел несколько шагов. – Через десять-пятнадцать лет торговля опиумом может даже не иметь большого значения. Как это ни парадоксально, но я подозреваю, если Китай перестанет отгораживаться от всех и вся и откроет порты для более широкой торговли, другими словами, если мы сможем продавать ему больше, проблема исчезнет сама собой. Страна такая огромная и богатая. Не только я так думаю. Сотрудники торгового дома «Джардин и Мэтисон», объем сделок которого затмевает всех нас, ожидают в будущем торговли куда более прозаичными вещами.

— Правда, она очень хороша? — наконец произнес Корбин.

– Надеюсь, ты прав.

— Джози? Да. Она великолепна.

Они подошли к дому Трейдера.

— Впервые эта сцена выглядела живой, — добавил Корбин.

– Я хотел бы спросить тебя еще кое о чем. Вопрос конфиденциальный.

Кендалл предпочел промолчать. До того, чтобы стать живой, пьесе было еще далеко. Сегодня вечером игра Джози дала ей хороший толчок, но пока Корбин не сядет и не перепишет эту дурацкую пьесу от начала и до конца...

– Я никому не расскажу.

— Даже жаль, — пробормотал Корбин.

– Спасибо. – Трейдер медленно кивнул. – Это касается Агнес. Она всегда проявляла должное уважение к Церкви. Но в последние годы стала верить более… – он запнулся, – рьяно. Ты замечал?

— Что жаль?

– Довольно сложно сказать. Она прониклась работой нашей миссии.

— Что он промахнулся.

– Она когда-нибудь обсуждала с тобой вопросы веры?

* * *

– Время от времени, насколько я помню.

Двое мужчин вошли в театр в тот самый момент, когда Кендалл излагал актерам свои замечания. Оба они были в пальто и без шляп. Они прошли через вестибюль, а оттуда — за кулисы. В свете, падающем из открытой двери вестибюля и обрисовывающем силуэты пришельцев, Кендалл заметил, что у одного из них были светлые волосы, а у второго — темные. Оба пришельца были высокими, широкоплечими мужчинами примерно одинакового роста и веса, и обоим, по прикидке Кендалла, было немного за тридцать. При ближайшем рассмотрении оказалось, что у блондина глаза цвета лесного ореха, а у темноволосого они темно-карие и чуть раскосые.

– Касались ли ваши беседы супружеской жизни и деторождения?

— Мистер Кендалл? — спросил блондин, небрежно перебив режиссера на полуслове, что весьма не понравилось Кендаллу. — Извините, что беспокою вас. Я — детектив Клинг из восемьдесят седьмого полицейского участка. Это детектив Карел-ла, мой напарник. — И блондин предъявил свой жетон.

– Дай-ка подумать. – Сесил на мгновение погрузился в размышления. – Кажется, припоминаю один такой разговор. Знаешь, это было довольно давно. Мы говорили в общем, а не о чем-то конкретном.

Это не произвело на Кендалла ни малейшего впечатления.

— Мисс Кассили сказала нам, что, возможно, вы до сих пор репетируете, — произнес Клинг. — Мы подумали, что будет проще, если мы застанем вас всех одновременно.

— Понятно, — сухо откликнулся Кендалл. — А что именно будет проще, позвольте узнать?

– Могу я спросить, она обсуждала святого Павла или святого Августина?

— Нам нужно задать вам несколько вопросов, — сообщил Клинг.

Уайтпэриш снова задумался.

— Послушайте, — приторно-любезно произнес Кендалл, — почему бы вам с вашим напарником не выйти в вестибюль и не посидеть на одной из стоящих там красных бархатных скамеек, а когда я закончу разбор репетиции — что я пытался сделать в тот самый момент, когда вы меня перебили, — мы все выйдем туда же и вместе с вами поиграем в сыщиков и грабителей, ладно? Вас это устраивает?

– Мне кажется, – произнес он медленно, – она спрашивала меня об апостоле Павле и о браке. Сам святой, конечно, хранил целомудрие, что было необычно для евреев. Наряду с критикой похоти он рекомендовал безбрачие, если возможно. Следует помнить, что в ранние годы христианская община ожидала, что конец света наступит еще при их жизни.

Внезапно в зале стало тихо, словно в склепе.

– А после Павла?

— Меня устраивает, — дружелюбно сказал Клинг. — А тебя, Стив?

– После Павла, спустя более чем три столетия, появился святой Августин. Люди все еще ждали конца света, но его дата не была определена. Августин считал, что набожные христиане могут вступать в брак, но соитие возможно лишь с целью завести детей. В противном случае, как он утверждал, это становилось похотью и, следовательно, было греховным. Такова вообще доктрина ранней Церкви.

— Меня тоже устраивает, Берт.

– Заводи детей или воздерживайся.

– Да. – Миссионер улыбнулся. – Я же не говорю, что этого строго придерживались.

— Ну тогда мы так и сделаем, — сказал Клинг, — пойдем найдем эту красную бархатную скамью в вестибюле и посидим на ней, надеясь, что за то время, пока вы закончите разбор репетиции, человек, который ранил Мишель Кассиди, не смоется в Калифорнию. Вас это устраивает?

– А в наши дни?

Кендалл озадаченно заморгал.

— Итак, мы вас ждем, — сказал Клинг, повернулся и двинулся к выходу.

– Во время венчания, как ты знаешь, говорят только о регулировании естественных привязанностей. Не многие священнослужители рискнут пойти дальше.

— Одну минуту, — произнес Корбин.

Кендалл снова моргнул.

— Разбор репетиции подождет, — вздохнул Корбин. — Что вы хотите узнать?

– Ты говорил это моей жене?

Эта реплика придала ситуации сходство с той самой сценой, которая была примечательна исключительно своей скучностью и затянутостью.

– И это тоже. Как часть истории доктрины.

* * *

– То есть не рекомендовал?

— Вы выглядите уставшим, — сказала Шарин.

Сесил удивленно уставился на кузена:

— И вы тоже, — откликнулся Клинг.

– Нет, я не стал бы. – Он нахмурился, затем с любопытством посмотрел на своего родственника. – Я с радостью напишу твоей жене, если нужно, чтобы четче объяснить позицию Церкви.

— Я и вправду устала.

– Нет. Я просто спросил. Не нужно писать. Доброй ночи.

Было уже около полуночи. Шарин позвонила в дежурку в одиннадцать и сказала, что она в городе...

В конце концов, подумал Трейдер, если жена выбрала для себя воздержание, он не станет требовать от нее чего-то, что ей так противно.

Для любого уроженца этого города существовали Калмс-Пойнт, Маджеста, Риверхед, Бестаун — и Сити. Айсола относилась к Сити, хотя она и составляла всего пятую часть города. Шарин позвонила в дежурку и сказала...

* * *

...что она сейчас в центре и, если он по-прежнему хочет выпить кофе, они могут встретиться где-нибудь в верхнем городе, где она, собственно, и находится. Точнее, она сейчас в больнице Сан-Себастьяна. Потом Шарин обмолвилась, что она голодна как волк. Клинг сообщил, что он и сам еще не ел, и предложил одно недурственное местечко на Стеме. В половине двенадцатого — за пятнадцать минут до официального окончания смены — Клинг сломя голову вылетел из дежурки.

Шижун впервые увидел Мэйлин осенью того года. В качестве магистрата он объезжал округу с инспекцией и заехал в ее деревню. Местные жители заметили процессию и столпились в переулке поглазеть. Староста приветствовал его и предложил подкрепиться, но было только утро, останавливаться повода не нашлось, поэтому Шижун поблагодарил и продолжил свой путь.

Уже на выезде из деревни он заметил Мэйлин. Она стояла чуть поодаль с каким-то добродушным крестьянином, похоже с мужем, и еще с тремя односельчанами. Все явно крестьяне. Ни у кого из женщин не было ножек-лотосов, но одеты они были лучше большинства жителей.

Шижун повернулся к своему секретарю Суню, ехавшему рядом:

В настоящий момент Шарин поглощала пастраму с ржаным хлебом.

– Видели ту красавицу? Наверное, богатая крестьянка.

– Да, господин.

Она облизнулась и слизнула горчицу с губ.

Сунь служил у него уже пять лет, а Шижун до сих пор не знал точно, сколько Суню лет. Возможно, около сорока пяти, но это не важно. Высокий, мертвенно-бледный, молчаливый, надежный, Сунь не проявлял никаких амбиций. Его присутствие действовало успокаивающе.

— Я рад, что вы позвонили, — сказал Клинг. — А то я уже собирался выброситься из окна.

– Может, родственница старосты.

— Да ну?

– Вы заметили цвет ее лица?

— А что вы делали в Сан-Себастьяне?

Хоть в большом городе, хоть в глубинке почти у всех были физические недостатки. У большинства взрослых, достигших определенного возраста, конечно же, отсутствовали зубы. К этому могло добавиться косоглазие, родинка на лице, покалеченная конечность. Несчастные случаи и болезни, как казалось Шижуну, – обычный удел людей во всех странах. И все же, насколько он видел, эта крестьянка идеальна во всех отношениях. Красива. Безупречна. Он едва не остановил процессию, так хотелось задержаться, по крайней мере убедиться, действительно ли эта женщина так совершенна, как кажется.

— Пыталась перевести копа в больницу получше. Сегодня днем, сразу после того, как вы мне позвонили, одного офицера подстрелили между Денвером и Уэльсом...

– У нас дела в другом месте, господин, – напомнил Сунь.

— Девяносто третий участок.

– Знаю, – вздохнул Шижун. – Я слишком долго пробыл в разлуке с женой. Понимаете, – продолжил он, – если бы мне не говорили, что это лишь временное назначение и скоро меня отправят куда-нибудь еще, я давно бы перевез сюда семью. Я думал, лучше оставить их дома, пока не обзаведусь более сносным жильем, чтобы их принять.

— Да, девяносто третий. «Скорая» отвезла его в Сан-Себастьян, а это наихудшая больница во всем этом чертовом городе. Я добралась туда в шесть, выяснила, к какому врачу его направили, и забрала парня, пока его не прооперировали. Полицейские сопровождали нас всю дорогу до Буэнависты — с сиренами, с мигалками, — прямо как какую-нибудь крупную шишку.

– Я понимаю, господин.

— В общем, вы оказались в городе...

– И тем не менее… Может быть, стоит отправить за ними… – Он помолчал, а потом пробормотал: – Я-то надеялся, что добьюсь чего-то большего…

— Да.

После смерти отца Шижун отлично распорядился временем. Во время траура он усердно учился в семейном поместье, а потом вернулся в Пекин к старому господину Вэню. Затем сдал экзамены, особо отмечен не был, но показал достаточно хороший результат, чтобы начать успешную карьеру. После этого он женился. На дочери префекта провинции. Это была подходящая партия, да они и поладили.

— И позвонили мне...

– Жаль, что эмиссар Линь умер, – сказал Сунь.

— Ну да.

– Это он пристроил меня на должность магистрата, – признался Шижун, – но сомневаюсь, что он смог бы сделать больше, будь он жив.

— ...просто, чтобы не терять времени даром.

Линь восстановил свое доброе имя. Для некоторых он был героем. Его даже снова назначили губернатором провинции, правда уже не такой важной. Выше Линь так и не продвинулся.

— Правильно. И еще мне очень хотелось есть. А я задолжала вам одно приглашение.

– Дело в том, что любой, кто связан с Опиумной войной, в немилости при дворе, – заметил Шижун. – Император был обо мне высокого мнения, но он тоже умер, а новый император меня совсем не знает.

— Ничего вы не задолжали.

– По крайней мере, господин, у вас есть прекрасное родовое поместье на Хуанхэ, куда можно вернуться. Не многим магистратам так повезло.

— Нет, задолжала. Как вам гамбургер?

– Поэтому они берут взятки. А я никогда не брал!

— Что? А, да. Наверное, неплохой, — сказал Клинг, взял с тарелки гамбургер и откусил большой кусок. — Правда неплохой, — подтвердил он.

– Полагаю, господин, вы достойны самой высокой похвалы.

— Почему вы все время на меня так внимательно смотрите? — спросила Шарин.

– Богатство может быть благословением, а может быть проклятием. Не исключаю, что, будь я беднее, я бы прилагал больше усилий. Не знаю… А вы как считаете?

— Привычка.

— Плохая привычка.

– Мне трудно судить, господин. Но я рад, что не амбициозен. Кажется, амбиции никогда никого не делают счастливым.

— Я знаю. Но тогда не будьте такой красивой.

– Скажите-ка, Сунь, я вот знаю, что вы буддист, а кем вы хотите стать в следующем перерождении?

— Ну что вы.

– Надеюсь, я стану кем-то, кто живет тихо-мирно, господин.

— Почему вы убежали вчера вечером?

– Что ж, вы этого заслуживаете. – Шижун закивал. – Думаю, стоит вернуться к той красавице, которую мы только что видели. – Он посмотрел на своего секретаря, заметил беспокойство на его лице и засмеялся. – Не бойтесь, я не стану так делать.

— Я не убегала.

— Ну, сократили нашу встречу.

Не стал Шижун и проезжать через эту деревню позже в том же году и в следующем тоже.

— Вот это уже точнее.

— Но почему?

* * *

Шарин пожала плечами.

Мэйлин запомнился тот день, но не из-за Шижуна. Она и лица-то его толком не рассмотрела. Просто накануне вечером у ее невестки в восьмой раз начались роды, а к утру бедняжка Ива испустила дух. У нее осталось четверо детей, самый младший – мальчик.

— Я что-то не то сказал?

Жизнь Ивы сложилась не особо счастливо и была бы еще хуже, если бы не Мэйлин. Даже не потому, что Мэйлин пыталась проявлять доброту. Просто, когда у бедной Ивы родилась еще одна дочь, Мэйлин произвела на свет очередного сына, и это событие, казалось, отражало гнев, который в противном случае Матушка обрушила бы на старшую невестку. В семье Иву стали считать безнадежным случаем, этаким прискорбным явлением природы, вроде плохой погоды. Когда Ива все-таки родила сына, с ней все равно обращались так же, как с бесполезной служащей, которая наконец хоть что-то сделала правильно, но на нее все равно нельзя полагаться. А теперь она умерла. Что бы это означало?

— Нет.

Как оказалось, это был переломный момент.

— Я пытался понять, что же я такого сказал. Весь день сегодня пытался понять. Раз десять чуть было не позвонил вам — в смысле, до того, как все-таки позвонил. Что я такого сказал?

Старый господин Лун страшно гордился своими небольшими церемониями курения опиума и пришел в ярость, когда из-за деятельности эмиссара Линя поставки прекратились. Со временем опиум снова стал доступным, и господин Лун сделал изрядные запасы. Старик мог себе это позволить. Он приглашал гостей на склад, где хранились ящики с опиумом, что производило на них большое впечатление.

— Ничего.

– Если какой-нибудь надоедливый мандарин снова начнет швырять опиум в море, меня это не потревожит, – заявлял старик.

— Ну скажите, Шарин. Пожалуйста. Я не хочу, чтобы у нас все вот так вот сразу разладилось. Я хочу, чтобы... ну... Скажите, что я ляпнул.

– Конечно нет, господин Лун, – с почтением соглашался его гость.

— Вы сказали, что мне идет этот цвет.

Но британская торговля опиумом продолжалась, так что в доме опиума было в избытке. Господин Лун курил все чаще и чаще. Он меньше занимался делами, а опиума закупал больше, чем прежде. Иногда к нему присоединялся Старший Сын. Младший Сын никогда не курил. Ему предлагали, но он всегда улыбался и говорил, что счастлив без этого. Младший Сын просто выполнял свои обязанности в полях, как обычно, а отец и старший брат занимались ростовщичеством, сбором ренты и прочим.

Клинг посмотрел на нее.

— Ну и что?

Поэтому, когда однажды ночью старый господин Лун впал в беспамятство после обычного вечернего ритуала и так и не проснулся, для всех стало шоком, что денег кот наплакал. Да, оставались всевозможные ссуды и другие сложные договоренности, которые, по словам Старшего Сына, были в безопасности, но почему-то деньги никто не возвращал, хотя мать требовала доложить, кто сколько должен, чтобы пойти и забрать деньги. Старший Сын оказался на удивление упорным и ничего не говорил.

— Я подумала, что вы имеете в виду, что этот цвет подходит к моему цвету кожи.

– Теперь я глава семьи, – напомнил он, как будто это что-то решило.

— Это я и имел в виду.

Младший Сын пытался добиться от него хоть какого-то вразумительного ответа, хотя искренне признался жене:

— Это навело меня на мысль, что вы звонили мне с улицы потому, что я чернокожая.

– Если он матери ничего не рассказал, то мне уж тем более.

— Да, я помню. Вы меня спросили...

Они пытались заручиться помощью Ивы, но она ссылалась на авторитет мужа, так что все разговоры оказались бесполезными.

— И я подумала: а чего вы, собственно, от меня хотите? В смысле, может, белый господин собирается просто завалить домой к негритяночке? Я подумала, что мне не хотелось бы убедиться в том, что так оно и есть. Потому я решила, что будет лучше, если мы просто пожмем друг другу руки и распрощаемся, пока кто-нибудь из нас не задумался над этим вопросом слишком сильно.

Таким образом, арендная плата выплачивалась с большой задержкой, если вообще выплачивалась. Некоторые жители деревни выкупили у Старшего Сына арендованные поля по сниженным ценам. Даже семейный дом начал приходить в упадок, хотя Младший Сын своими руками все ремонтировал.

Она откусила еще кусок от своего бутерброда и запила его пивом, стараясь не смотреть в глаза Клингу. Берт кивнул и тоже откусил еще кусок. Некоторое время они молча ели. Шарин уплетала бутерброд так, словно она не ела уже неделю, Клинг трудился над своим гамбургером с гораздо меньшим энтузиазмом.

Ночью, после того как через их деревню проехал магистрат, Ива умерла.

— Ну а что вы теперь здесь делаете? — спросил он.

Старший Сын, казалось, вообще утратил желание что бы то ни было делать. Он начал больше курить опиум. Его и без того костлявое тело стало совсем истощенным. У него почти не было сил заниматься какими-либо делами. И если ему удавалось взбодриться, чтобы собрать часть оставшейся арендной платы, арендаторы обращались с ним так, как если бы он был бродяга-побирушка, а не землевладелец. Матушке удавалось худо-бедно управлять семейными делами, но и она начала сдавать, несмотря на всю неутомимость.

— Не знаю, — ответила Шарин и пожала плечами. — Наверное, я решила, что вы и в самом деле хотели как лучше и что вы могли бы сказать то же самое блондинке, одевшейся в черное, или рыжеволосой девушке в коричневом наряде, или что там еще кому идет.

Как-то раз Мэйлин пошла к тайнику, где закопала серебро, привезенное ей Ньо. Она забрала оттуда немного и отдала Матушке:

Клинг подумал, что это уже не в первый раз. Когда Шарин чувствует себя неловко, она переходит на негритянский жаргон.

— Наверное, в конце концов я поняла, что вы не хотели от меня ничего такого, чего не могли бы хотеть от любой другой женщины...

– Это на домашние нужды, а не на опиум.

— Нет, неправда, — возразил Клинг.

Через пару месяцев пришлось снова заглянуть в тайник. Еще пара таких визитов, и серебро закончилось.

— Тогда я решила, что все в порядке. Да здравствует разнообразие! Верно? Что за черт. Если ты нравишься мужчине...

Дом семьи Лун охватило забвение. Сюда больше никто не заглядывал.

— Нравитесь.

А через два с половиной года после смерти Ивы внезапно нагрянули американцы.

— Ты же не будешь спрашивать себя, из-за чего ты ему нравишься — из-за цвета глаз или цвета кожи...