– Одумаюсь?

Экран погас. Последнее, что я видел, – сцепленные в пароксизме электрической страсти нейроны. Они вспыхивали и обменивались пузырями медиаторов, передавая сигнал. Тире-точка-тире.

А потом появилось изображение логотипа «ВинчиКорп». Мона Лиза усмехалась, вываливаясь из рамы по всем трем осям. Сейчас зайдется истеричным хохотом и укажет пальцем: поглядите-ка на неудачника!

Влипли, доктор Уоттс?

Поделом.

Кому вы теперь нужны с вашим синдромом ложной слепоты?

– Доктор Уоттс, будьте благоразумны, – сказал номер один, пододвигая папку с формулярами. – Если, конечно, вы не хотите превратиться в среднестатистического семейного врача. Кстати, врачи нашей корпорации тоже нужны.

Я не читал и даже не делал вид, что содержимое папки мне интересно. Просто в очередной раз посмотрел на идентичные улыбки моих оппонентов. И поставил подпись.

Как оказалось, далеко не единственную. Ранее мне доводилось иметь дело с подписками о неразглашении, но чтобы за пять минут дать их больше, чем за всю предыдущую карьеру… Доктор я пока или уже врач, но от этого пациента отвертеться уже не получится.



Я ждал, что его доставят ко мне, а вместо этого лабораторию доставили в «ВиКо». И меня с ней в качестве пусть движимого, но имущества, отныне и во веки веков, а точнее, на срок, оговоренный контрактом. Вспоминать эту цифру не хотелось.

Правда, за мной, в отличие от лаборатории, послали не грузовик, но вполне приличный «Лендер». Загрузочная панель его хранила с десяток оболочек, я остановился на самой простой, чем, кажется, изрядно удивил водителя. Отвык он возить профильных специалистов, не захламляющих собственные глафы всякой дрянью.

Даже издали и без доводки плагином громадина «ВиКо» выглядела внушительно. Стебель-основание с пилястрами лифтовых шахт пронизывал искореженные комки грязного пластика. Бликовали черные астры солнечных батарей. Терялся в вышине шип с прилипшими пузырями верхних кабинетов.

– Вы скины обновите, – посоветовал водитель, поворачивая на третью спираль. – Тогда интереснее будет.

Спасибо, но воздержусь. Я видел «ВиКо» в скинах. И когда-то даже мечтал попасть в штат. Мечты сбываются, доктор Уоттс. Порой и у таких дураков, как вы.

– Держитесь, доктор, сейчас мигнет. С непривычки оно неприятно.

О чем говорил шофер, я понял, лишь когда глазные фильтры отключились, а потом заработали вновь, разукрашивая окружающий мир в фирменные цвета «ВинчиКорп». Но я не давал разрешения на подключение и дозагрузку лишних скинов!

Да только чхать они на это хотели.

Привыкайте, доктор Уоттс. И думайте о пациенте.



Двадцать девять лет. Европеоид. Рост средний. Телосложение скорее нормальное, а нынешняя полнота – результат несбалансированной диеты и хронической гиподинамии.

И все-таки их корпоративные заморочки зверски раздражали. Я трижды вручную перенастраивал плагин, но всякий раз спустя секунду-две «мигало». Хорошее словечко. Точное.

Придется терпеть.

– Вас зовут Питер? Я – доктор Уоттс.

Ни кивка, ни ответа. Он сидел, уставившись на стену. И выглядел весьма обыкновенным. Вот только серый костюм типа «стандарт» плохо гармонировал с рассеченной бровью и скованными магниткой руками.

Освободить подопечного охрана отказалась. Мне было всё равно.

– Я доктор Уоттс, – громко повторил я, на цыпочках подобравшись с другой стороны.

И Питер все-таки дрогнул, рефлекторно повернувшись на звук. Уже хорошо. Комплексные расстройства – не моя специализация.

– Я постараюсь вернуть вам зрение. Надеюсь, вас, в отличие от меня, это порадует.

Выражение его лица изменилось. Не слишком-то он рад. Странно. Более чем странно. Хотя… Чему тут удивляться? С «ВинчиКорп» шутки плохи.

Питер вел себя покладисто. Садился. Вставал. Ложился. И делал всё то, что полагается делать пациенту.

Я работал за врача.

Робкая надежда быстро избавиться от Питера рухнула на первом же тесте: глафы были в норме. Камеры наружной пленки снимали изображение. Процессор обрабатывал, сдабривая варево реальности рисованными приправами. Экран транслировал. Технорожденный шифровальщик весело стучал электрическими палочками по люминофорным барабанам. Синий. Красный. Зеленый. И между ними заветная четыреста девяносто восьмая волна.

Это означало одно: мне следовало засунуть в задницу гордость и вытащить оттуда же собственную идею-фикс, завернутую в диплом специалиста по нейрослепоте.



В тот день мы с Питером так и не поговорили толком. Я был слишком зол. Про него не знаю, но слепота и магнитка на руках в принципе мало располагают к общению.

Следующим утром, не успел я переступить порог, как он заявил:

– Жжется. Ощущение, будто мне на глаза нассал Чужой.

– Чужой?

– Ретрокино. Сейчас такого уже не делают. Я на его основе забабахал отличную библиотеку скинов для «ВиКо». Или вам не сказали, кто я?

– Не сказали.

В данную минуту меня куда больше волновал скин, украсивший дверь лаборатории.

«Доктор Т. Уоттс. Ведущий научный сотрудник».

Сахарная косточка для строптивой собаки. Только табличка эта – такая же иллюзия, как и белизна стен моего кабинета.

– Зря не поинтересовались, – сказал Питер, дернув плечом. Охранник молча убрал руку и по моему знаку вышел.

– Жжет сильно.

Не удивительно. Период дезадаптации – время сложное. Я сказал, Питер фыркнул. И куда девалась его вчерашняя покладистость?

– Моргай почаще. И плакать не стесняйся. А пока…

Капля геля медленно растекалась по поверхности роговицы. Я же вглядывался в лицо человека, который был слеп, не будучи таковым.

– Продолжим? – спросил я.

– А есть выбор?

Выбор есть всегда, но я его уже сделал. Мой выбор – на острие микроскана, вошедшего в зев зрачка. Он – в веренице данных, переползавших с аппарата на экран. Библия цифр, Коран диаграмм, Тора трехмерки. И была твердь склеры, и водянистая влага. И была ясная звезда хрусталика в короне атрофированной цилиарной мышцы. И была планета стекловидного тела, затмившая звездное небо фоточувствительных клеток. Черной дырой зияло на небе сем слепое пятно.

– Ну и что там? – поинтересовался Питер.

Ничего. Точнее, всё и в норме.

– Твои глаза работают. Технически. Глафы теперь тоже. Сигнал идет со стандартной погрешностью.

Вопрос лишь в том, что не так. Я снова открыл историю болезни. Перечитал, хотя помнил каждую фразу. Особенно этот куцый огрызок: «…резкое внешнее прерывание контакта в процессе загрузки, сопряженное с физическим воздействием».

И ссадина на лбу как след того самого воздействия.

– Так что с тобой случилось?

Я был уверен, что вопрос – лишний. Он вступил в когнитивный диссонанс с табличкой на двери и перспективами моего существования в материнском теле «ВинчиКорп».

– Если они вам не сказали, тогда почему я должен?

– Я – врач.

– А я – дизайнер. И что?

Цифры наползали на цифры, их количество росло, но перейти в качество не торопилось. Ответа по-прежнему не было. Я ждал. Сканер работал. Игла раздвинула липидные слои, и веточки рецепторов заколыхались, словно на ветру. Отпочковавшиеся капсулы зонда медленно двинулись по Великому Нейронному пути, расставляя вехи химических меток. А Питер явно раздумывал: стоит ли верить человеку, ковыряющемуся у него в глазу.

– До вас тоже был врач.



Это нормально. Как и то, что в отчете ни слова о результатах предварительного осмотра пациента. «ВиКо» подстраховывается. Только хреновый у них врач, если даже глафы снять не удосужился.

АРЧ СТРЭНТОН

– Он сказал, что я сам виноват. Думал, будто я – псих.



1992 год

– А ты псих?



ЧУЖОЙ 3

– Я не псих. А он не врач. Так, шавка на поводке. Гавкает по команде. Думает по команде. Ты другой. Ты их не любишь.



ПРОЛОГ.

Надо же, какие мы наблюдательные. Но следующая фраза Питера поставила меня в тупик:



Одни называли ее именем, значащимся в каталоге,- «Фьюрина - 161». Другие - так, как хотелось называть им,- «Ярость». Первые были представителями Компании. Вторые - заключенными, содержащимися на «Ярости», тюрьме класса С, абсолютно строгого режима.

– Я это вижу. Точнее, знаю.

На «Фьюрине» пребывали только мужчины. Убийцы, насильники. Они жили и работали в комплексе -заводе, выплавляя необходимое Земле олово.

Цифры на экране утверждали, что видеть он вполне мог. Реакция на любые внешние раздражители перечеркивала все эти столбцы и графики. Симуляция, доктор Уоттс?

Планета оправдывала свое прозвище. Это было страшное, проклятое богом место. Сутки здесь длились 28 часов, но за это время «Ярость», двигающаяся по эллипсоидной орбите, всего на полтора часа приближалась к огромному раскаленному солнцу. Температура поднималась до +48 по Цельсию, все начинало таять, течь, с неба обрушивался ливень, и из-за плотного тумана нельзя было разглядеть ничего даже на расстоянии метра. Все остальное время на «Фьюрине» стояла ночь: -50, и ветер, доходящий иногда до трехсот метров в секунду. В небе оставалась висеть лишь голубая тарелка спутника «Ярости». У него тоже было прозвище. Не менее лаконичное, чем у самой планеты,- «Страдание».

Заключенные не отваживались выходить на улицу с наступлением темноты. Как правило, подобные вылазки заканчивались гибелью. Пробыв за пределами комплекса - единственного строения на планете - 10-15 минут, заключенный погибал. Когда солнце поднималось над горизонтом, замерзшее тело втаскивали внутрь завода и, убедившись, что человек действительно мертв, сбрасывали в топку одной из огромных печей, выплавляющих олово.

– И на что это похоже?

Здесь никто никого ни о чем не расспрашивал. Людей не интересовала жизнь других ДО ЭТОГО. Она не имела значения. Попавшие сюда на Землю не возвращались. Иногда им разрешалось искать жилье в отдаленных колониях, но чаще из отсидевших положенный срок - и не умерших - заключенных создавали отряды для освоения новых, только что открытых планет. Появление ЭТИХ людей на Земле считалось уголовным преступлением и каралось смертью. И хотя, теоретически, за ОСОБЫЕ, ВЫДАЮЩИЕСЯ заслуги разрешение на возвращение получить было можно, со времен открытия тюрьмы такое случилось только два раза. И заключенные предпочли считать рассказы об этом чем-то вроде коронной байки, вершиной тюремного юмора.

– На память.

Почти треть из пяти тысяч заключенных - а именно столько мог вместить завод-комплекс - погибала, не выдерживая климата и тяжелейшей изнурительной работы, освобождая места следующим людям.

Я попросил объяснить, но желание разговаривать у Питера пропало. Он снова замкнулся, но на приказы реагировал, хотя и крайне неохотно.

Многие из тех, кто оставался в живых, так привыкали к «Ярости», что отказывались от права на переселение. Они старились и умирали на этой планете в привычном для них обществе, отправляясь по давно проложенной другими дороге с мостика в геенну огненной печи.

О вновь прибывших выясняли четыре вещи: имя, возраст, срок и количество трупов, стоящих за спиной новичка.

Пришлось искать сведения в другом месте.

Здесь были свои законы и свои правила игры. Кого-то «ломали», кто-то «ломался» сам. Еще двадцать лет назад на «Ярости» вовсю процветали насилие и гомосексуализм. Эта неразлучная парочка жила в тюрьме рука об руку.

Потом все изменилось.



В тот год, когда Компания решила закрыть тюрьму.

Начальником этого сектора службы безопасности «ВинчиКорп» была женщина. Во всяком случае, мне она показалась всё же женщиной, хотя и костюм, и лицо ее были нарочито унисексуальны. Ее выдавал аромат пармских фиалок. И скин рамки на столе, излишне вычурный, на мой вкус.

Те, кто хотел уехать, - уехали, кто хотел остаться, - остались.

«Дж. У. Ни».

Вторых было гораздо меньше, чем первых, но они были. Двадцать пять человек, не считая двоих тюремщиков и одного врача. Всего - 28.

Сам стол – подкова на трех струнах – занимал половину кабинета. Закрыв глаза, я провел пальцем по поверхности. Пластик? Дерево? Имитация дерева пластиком?

Именно столько насчитывалось на «Ярости» в тот день, когда, раздробив серые колючие облака, спасательная шлюпка упала в океан в пятнадцати метрах от береговой полосы. Она даже не ушла под воду, как это случилось бы, если бы солнце стояло в зените, а просто завязла в быстро замерзающей каше, состоящей из воды и еще рыхлого льда.

– Вы запрашивали информацию об инциденте с Питером, – сказала Дж. У. Ни.



– Да, – ответил я. – Запрашивал. Только мне не дали.

1

Я откинулся в кресле и заложил ногу за ногу.



– Информация закрыта.

Серебристая шлюпка торчала из грязного крошащегося месива, как бок огромной диковинной рыбины. Красная надпись: «Сулако 26-50» отчетливо выделялась на грязно-сером фоне бескрайней равнины замерзающего океана.

– Я врач. Или доктор.

– Информация закрыта.

Людям, подбежавшим к шлюпке, не пришлось долго возиться с замками. Аварийный люк открывался автоматически после того, как сенсоры опознавали в движущейся - независимо, внутри или снаружи - фигуре ЧЕЛОВЕКА.

– Вы же сами хотите, чтобы он начал видеть!

Тяжелая стальная плита ушла в сторону, открывая развороченное мощным ударом нутро шлюпки. Это можно было бы назвать одним словом - завал. Или погром. С потолка свисали оборванные шнуры электропроводки. Кусок обшивки лопнул и выгнулся причудливой дугой, нависая над одной из криогенных капсул острым зазубренным копьем. Часть приборов сорвало со стен и подставок, расшвыряв по кабине. Обломки громоздились возле анабиозных саркофагов.

– Информация закрыта.

Первой в шлюпку ворвалась… собака. Огромный шоколадный ротвейлер. Пес огляделся и втянул влажными ноздрями морозный воздух, пытаясь по запаху определить наличие опасности.

Она повторяла, не меняя ни тона, ни выражения лица, и Джоконда, парившая меж трех струн, мерзко ухмылялась. Выкусил, доктор Уоттс? Неужто и вправду думал, что тебе возьмут и расскажут всё?

Заключенные называли пса Спайком и относились к нему уважительно, как к полноправному члену их немногочисленной семьи. Спайка совсем маленьким - с ладонь - щенком привез на планету один из заключенных - горластый нескладный парень по имени Мерфи. (Бессрочное, двенадцать трупов.)

– То есть сотрудничать вы не станете? – задал я бессмысленный вопрос.

Дж. У. Ни подвинула черный планшет, уточнив:

Пес несколько раз рыкнул для острастки и завилял коротким обрубком хвоста. Он не почуял опасности.

– Вынос за пределы кабинета запрещен. Копирование запрещено. Дублирование информации любым иным образом запрещено. Распространение информации запрещено.

Загородив свет, в проеме возникли люди. Их было трое. Одежда состояла из серой тюремной робы, огромной ватной куртки и тяжелых ботинок армейского образца. Обритые начисто черепа украшали самые разнообразные головные уборы. От вязаной шапочки до тяжелого шлемофона.

– Читать-то хоть можно?

- Господи боже!- прокричал первый, низенький крепкий человек с лицом, напоминающим хищную мордочку хорька, по имени Морс,- Ну и посадочка!

Она не ответила. И не вышла. Она сидела и полировала меня взглядом, пока я листал отчет, такой же кастрированный, как и наш с нею разговор.

- Сколько их там?- здоровенный громила с тяжелой подковообразной челюстью и лицом Франкенштейна вполз в шлюпку на четвереньках. Он не смог бы выпрямиться в тесном пространстве, но хотел увидеть все сам,- Эй, Морс! Я спрашиваю, сколько их там?

Семнадцатого числа нынешнего месяца в пять сорок утра старший дизайнер отдела передовых разработок «Винчи Корпорейшн» совершил взлом и перенаправление потока данных. Был задержан охраной.

Его звали Грегор.

Отлично. Крот тихо копошился во вполне уютной норе, а потом взял и навалил кучу в самом её центре.

- Не знаю,- проорал «хорек», перекрывая ледяной ветер в открытом проеме люка,- Не знаю, мать их! Трое или четверо!

– Вы не должны предпринимать действий, санкцией на которые не обладаете, – сочла нужным добавить Дж. У. Ни. – В результате взлома была утеряна ценная информация.

- Давай быстрее! Скоро будет минус сорок!- протянул третий, вползая в шлюпку следом за Грегором.

Показалось или в этом техногенном, словно тоже обработанном, голосе прозвучали ноты сожаления?

Этот, наоборот, выглядел хоть и крепким, но вялым. Лопатообразные, сильные, покрытые никогда не сходящими мозолями руки уперлись в пол, когда он оглядывал полумрак помещения. Лошадиное лицо выглядело туповато, и на нем застыло выражение отрешенного безразличия.

– Необходимо извлечь её копию.

- Сколько? Живы? Какая разница…,- звали его Девид. Он очень напоминал тяжеловоза. Внешне инертный, Девид без труда - забавляясь - поднимал стокилограммовые оловянные болванки. Свои его знали как одного из самых хитрых заключенных колонии.

– Буфер его глафов чист.

Морс, как самый маленький, а значит, и наиболее юркий, пополз вперед, в темноту. Его не очень волновало, жив ли кто-нибудь из экипажа, он просто выглядывал, можно ли поживится чем-нибудь из барахла.

Тут были свои представления о ценностях. На золотой «Ронсон» здесь посмотрели бы с брезгливым презрением, но за хороший охотничий нож отдали бы все самое лучшее, что можно было найти на этой планете.

Я вернул планшет и, не удержавшись, поскреб лаковую поверхность стола. Все-таки пластик: дерево не скрипит.

- Эй,- Грегор оглянулся на скрывающийся в толще искрящихся перистых облаков золотисто-красный диск заходящего солнца,- Морс, пошли.

Спайк подлетел к «хорьку» и залился яростным хрипловатым лаем.

– Глафы – да. Голова – нет.

- Да пошел ты!- отмахнулся от пса Морс,- Эй, Девид! Убери собаку!

- Спайк! Спайк!- Девид зацокал языком, подзывая пса,- Морс, пошли!

Интересно, каким она меня видит?

- Сейчас,- «хорек» быстро подобрался к одной из капсул, в которой лежал забинтованный молодой мужчина. В плексигласовом куполе криогенной капсулы чернела рваная дыра с разбегающимися от нее в разные стороны бело-молочными трещинами.

Морс задрал голову и посмотрел на изгиб «копья»-обшивки.

Доктор Уоттс, не будьте идиотом, на вас напялен ярко-алый скин, чтобы любой охранник мог засечь ваше передвижение. Или вы предпочитаете нечто кислотно-зеленое?

- Мать твою! Ну и смерть,- выдохнул он и пополз к следующему саркофагу,- Ах ты, мать твою!

И здесь плексиглас был испещрен трещинками. Лицо покоящейся в капсуле девочки имело синюшный оттенок, но широко открытые глаза, казалось, смотрели на Морса изучающе.

А всё равно, лишь бы не разметка мишени стрелкового симулятора. Но размышлять об этом пришлось уже на обратном пути в лабораторию.

- Ах, мать твою!- тихо, себе под нос, повторил «хорек» и двинулся дальше.

Ветер снаружи усилился. Чем больше пряталось солнце, тем ниже опускалась температура. Мороз уже начал прихватывать щеки и уши острыми щипчиками.

В тот день мы с Питером перешли на «ты».

- Эй, пошли давай!- прорычал Грегор,- Пошли, пошли!

- Сейчас, погоди.

– Ты веришь своим глазам, док? – спросил он.

Морс миновал третий саркофаг и уже было прополз мимо четвертого, как его внимание привлекло движение. Тот, кто лежа под плексигласовым куполом, ШЕВЕЛИЛСЯ.

- Постойте!- заорал Морс, вглядываясь в полумрак капсулы.

– Банальный вопрос приобретает интересный оттенок, если задан дизайнером мнимых изображений офтальмологу.

- Да пошли, я говорю!- повысил голос Грегор, посматривая на согласно кивающего Девида.

- Постой, мать твою!!! Здесь вроде кто-то живой есть!

– А по сути, док?



2

– По сути я могу назвать тебе сотню механизмов самообмана, позволяющих человеку выжить.



Пальцы заплясали по клавишам компьютера.

– Одно дело – выживание, другое – существование в режиме мастурбации сенсорной периферии на очередной символ, который представляет из себя дерьмо, помноженное на чью-то патологию.

Запрос. Ответ. Нет. Это было не то.

Глядя на Питера, развалившегося на ложементе субтома, я думал о том, что легче всего обвинить этого человека в безумии. Хотя для вскрытия это не принципиально.

КРАЙНЕ ВАЖНЫЙ ЗАПРОС и нетерпеливое ожидание ответа.

Кто?

Стены оставались цивильно-белыми, но в потоке данных на экране чувствовался внимательный взгляд службы безопасности. Сам поток дублируют, тут и гадать нечего. А еще что? Наблюдают? Леди Дж. У. Ни мановением руки оживляет тысячу один глаз, некогда встроенный в стены кабинета? И пускает гулять по необъятному столу караваны картинок. Каждое ваше действие, доктор Уоттс, каждое слово заносится в протокол.

Желтый квадратик побежал по экрану, выводя буквы, слова, фразы…

– Так что такого в твоей голове?



Я перевел субскан в режим массированной атаки. И мигающая нить лазера заплясала на глазах Питера. Точка-тире-точка-тире.

«Неопознанная девушка. Примерно двенадцать лет. Мертва».

Примите шифрограмму.



Сигнал летел по проводам, задевая химические метки, и, достигнув пункта назначения, умирал.

«Капрал Дейв Хикс. Личный номер: 6-5-321. Мертв».



Шифровальщик вышел покурить. Извините.

«Бишоп, 341-Б. Синтетический человек. Личного номера не имеет. Не функционален».

– Ты прав, док. Сто механизмов самообмана. Но человек – тварь изобретательная. Я придумал сто первый способ.



«Лейтенант Элен Рипли. Личный номер: 04-56170. Жива».



Человек вздохнул с видимым облегчением и нажал клавишу распечатки данных.



Вот теперь аккуратная круглая мишень точно прикрепилась к моему затылку.

3



– Всё, Питер. Закрыли тему. Я не желаю…

Это не было анабиозом. Она уже поднялась из глубины криогенного сна к поверхности, но не открывала глаз. Просто не могла, Рипли казалось, стоит ей поднять веки, и голова разорвется от жуткой пульсирующей боли. Там, под черепом, находился огромный паровой котел. Он пыхтел, переполняясь влажным горячим паром, грозя взорваться в любой момент и разнести мозг на тысячи мелких кровавых ошметков.

– Не будь наивным, док. Объем информации, циркулирующей в этой комнате, не имеет значения. Ты заказал себе утилизацию, когда допустил мысль, что с «ВиКо» можно посотрудничать. Надеюсь, у тебя были на это причины.

Когда давление достигало критической точки, разум стравливал пар, возвращая Рипли в спокойную черную реку забытья.

Агонизирующая «Судико» и робкая надежда, что научную практику моей лаборатории не свернут. Дадут работать с синдромом Китона.

И тогда она видела цветные, четкие, как кадр кинофильма, картинки.

Ложная слепота, оказывается, заразна и проявляется порой весьма избирательно.

Дои. Маленькая девочка…

– Они не сообщили мне никакой значимой информации. – Сказывалась привычка отбиваться до последнего. – Могли бы предоставить все данные и ускорить работу, но не сделали этого. Значит, я не списан.

- ОНА? -

– Здесь уже был врач, обладавший всей полнотой информации. Но я по-прежнему слеп, а его больше нет. Ты – всего лишь попытка зайти с другого конца, док.

в пестром платьице взлетает вверх на огромных качелях. Крохотные ладошки сжимают толстые веревки, привязанные к массивному толстому суку корявого дерева. При каждом движении качелей наверху раздается непонятный скрип, и сердце

Хуже всего, что он вытягивал на поверхность мысли, которые ворочались в моем подсознании далеко не первый день. Он знал это. Я знал это.

- ЕЕ СЕРДЦЕ? -

На снимках коры проступили алые кляксы активности.

замирает от какого-то восторженного, сладко-щемящего страха. Качели достигают верхней точки и на долю секунды зависают посередине между голубым зеркалом неба и зеленым ковром земли.

Там, внизу, стоит человек и машет ей рукой.

У-уууууууууух… И ветер свистит в ушах. И непонятно, то ли качели несут ее, то ли она тянет их за собой. И слезы катятся от прищуренных глаз по щекам и отрываются от лица где-то возле висков. И над головой чей-то голос.

– Вчера ты спрашивал, на что это похоже, док. Ни на что. Не с чем сравнить. Просто вспышка. Яркая. И снова слепнешь, и когда свет уходит, ты всё равно остаешься слепым. Два состояния крота. И между ними точка, в которой ты что-то видел. Точно знаешь – видел. Но не знаешь что.

- Давай, давай, тяни! Ух ты, глянь-ка, это же баба!»

– Ты просто спер какой-то плагин, Питер. Увел немного корма у хищника.

Качели пошли обратно… А-аааааааааааииииииии…

- Заткнись, эй голик, давай сюда куртку, или она сейчас откинет копыта.

– Доктор, а доктор, скажи, ты меня видишь? Конечно, видишь. И я могу описать – каким. Я участвовал в разработке корпоративных скинов.

«Куртка? Какая куртка?»

Точка-точка-точка. Красные вспышки на корковой зоне. Стук изнутри? Я слышу, но открыть не могу. И никто не может – ключ у Питера.

Грохот. Грохотгрохотгрохот. ГРРРРРРОНГ!

– Я с десяток лет участвовал в разработках. Рисовал картинки для жизни. Сначала элементарное: паркетный пол для офисов средней руки, кожаную обивку для кресел в кабинеты боссов. Мама мыла раму. Раму из дерева, с ручками-вензелями и мутными стеклами. Знаешь, почему стекла делают мутными? Чтобы на фон не тратиться.

Ей хочется закричать, завыть от дикой боли в голове. «Не трогайте меня, оставьте, оставьте меня в покое!»

Точек становилось больше, но их рисунок не соответствовал первичному сигналу.

Но… губы… Она не может разлепить губы…

Мороз. Страшный мороз. - Среди лета? -

– Ты подходишь к окну, открываешь, и раз – загружается следующая картинка. Им хорошо, когда картинок много.

Чьи-то руки подхватывают ее и несут, несут, несут. Шаг - голова влево. Боль. Шаг - голова вправо. Боль.

Люди - качели. Вверх. Уууух! Вниз. Боль. Темнота. И она падает, заливаясь смехом, с самой высоты. И снова туда же, к птицам. Огромным коричневым птицам. Так легко дотронуться до них - стоит только вытянуть вперед руки и почувствуешь под пальцами гладкие теплые перья.

– В этом суть работы «ВиКо».

Но нельзя. Опустился - смерть. Человек внизу машет рукой.

– Ты не понял, док. Им – это всем. Тебе, мне и еще скольким-то миллиардам.

- ОТЕЦ? ДРУГ! -

Питер провел рукой по груди и смял крошечную корпоративную Джоконду на лацкане рисованного пиджака.

Она пролетает мимо бородатого, расплывающегося в улыбке лица, и узнает его.

- ДАЛЛАС, ЭТО ДАЛЛАС! -

– Ты видишь на мне костюм группы С, я вижу на тебе какой-то ультрамодный балахон группы Д. Но мы оба знаем, что на самом деле всё это фэйк, скин поверх утыканного маркерами привязки комбеза. Зато какая экономия! Массы рукоплещут! Мы экономим на материалах, доктор Уоттс! Вы счастливы? Лично я счастлив. Зарисуй реальную хрень хренью нереальной. Так я и жил. Рисовал. Конвертировал экономию на коже и дереве в экономию на людских мозгах. Мои картинки становились всё сложнее и сложнее. Но мне нравилось. Был в этом какой-то вызов. А еще кайф. Выходишь из дому, идешь по улице, смотришь на людей и думаешь: кто из них видит мир моими глазами?

Он поворачивает голову, следя за ее полетом, и что-то говорит.

Я. Он. Она. Все. Наверное, не осталось человека, который бы не использовал плагины и скины «ВинчиКорп» и ей подобных.

Что?

Мир глазами Леонардо.

- Тут потребуется все. Я смотрю, она еле дышит -

Точность. Изысканность. Красота.

Голоса сливаются в один длинный заунывный монолог.

Наши плагины меняют качество вашей жизни!

О ком это? Что с ней?

Качели останавливаются, и Рипли пытается встать на ноги, но почему-то не может найти опоры. И тут же резкая боль в локте, от которой ее прошибает холодный пот, а тело дрожит как в лихорадке.

– Однажды я проснулся, док, с идеей. И это была не наметка на очередную халтурную библиотеку. Нечто намного большее. Просто всплыло во сне. Забавно, да?

- Вот так, вот так, все будет нормально -

– Не вижу ничего смешного.

А Далласа уже нет.

– Ответ породил сам себя, док. В моей голове. Я нашел альтернативу «ВиКо» и ее плагинам. Для всех и каждого. Нехило, правда?

Лишь черный силуэт на том самом месте, где он только что стоял. Словно вырезали кусок из яркой открытки и повесили ее на фоне черного бархата.

Я выключил субтом. А еще подумал, что Питера следовало бы ликвидировать.



И от этого становится легче, слабеет боль в голове. Она становится все меньше и нереальней, пока не съеживается в красную точку. Вот эта точка, прямо в ее мозгу. Смотрит хищным глазом, наблюдает, ждет. Наверное, боль вернется. Только позже. Это хорошо, есть время подумать. Вспомнить то, что прятал в себе туман боли.



Эту ночь я провел в лаборатории. Не потому, что заработался – получил запрет покидать здание корпорации. Извините, доктор Уоттс. Причиненные неудобства будут компенсированы, доктор Уоттс. Мы надеемся на ваше понимание, доктор Уоттс. Я понимал. И жилой модуль, любезно оборудованный на этаже, проигнорировал. Я ходил вдоль стен лаборатории, и экран верной собакой следовал за мной. Система жонглировала данными, собирая головоломку чужого мозга.

Точка-тире-точка.

4

Пустота. Красные вспышки аномалии. Способность Питера каким-то образом снимать и интерпретировать внешние сигналы. Хитрый фильтр, пропускающий пару электронов, от которых работает вся подстанция. Или хотя бы лампочка, что не менее странно.



Питер ворочался на ложементе в соседней комнате. Нас разделяло стекло. Никакой мути: пуленепробиваемая прозрачность, дающая прекрасный обзор. Я наблюдал за ним, потому сразу увидел этот жест. Так приглашают сесть кого-то близкого, легонько похлопывая рядышком с собой. Разумеется, Питер смотрел на меня. Разумеется, мониторы показывали отсутствие активности на зрительной зоне, кроме кратковременного пробоя всё на том же уровне пренебрежимо малых величин. Но сейчас пренебрегать нельзя ничем. В том числе и подобным приглашением. Я открыл дверь и прошел в бокс.

Он знал заключенных по именам. Помнил о каждом ровно столько, сколько содержалось в досье. Знал слабые и сильные стороны любого и умело пользовался этим. С кем можно обходиться жестко, кого поддержать. Все это, и многое другое, Джулиус Эндрюс держал в своей круглой лысой голове. Он был начальником тюрьмы вот уже двадцать шесть лет, и за эти годы изучил своих подопечных досконально.

– Тебя оставили в группе продленного дня? – спросил Питер.

Его плотная фигура казалась неказистой и рыхлой. Те, кто видел его впервые, легко могли купиться на покатые, отнюдь не широкие плечи, кругленький, нависающий над форменными брюками живот, мягкие сухие руки, рыхлое, как вареная картофелина, лицо и доброжелательную улыбку. Эта улыбка растягивала физиономию, когда Эндрюс беседовал с новоприбывшими. Настоящий характер тюремщика отражался в глазах. Жесткие и холодные, словно два кристалла льда, острые и пронизывающие, как два маленьких буравчика, они впивались в лицо собеседника, и не было никакой возможности стряхнуть с себя этот взгляд. Все, кто попадал в немилость, могли ставить на себе крест. Таких он любовно заносил в