Пол Андерсон

Последние из могикан

Дядюшка Джим жил в Городе когда мне было десять лет. Сам он был невероятно стар, я думаю, сто лет ему наверняка стукнуло. У него не осталось родственников, и он жил один, в те времена еще встречались люди, жившие вне семей.

Несмотря на то, что у него явно были не все дома, Д. Д. вел себя тихо-мирно, сапожничая для Города. Мы, соседские дети любили ходить к нему в мастерскую, расположенную в передней дома. В ней всегда царил образцовый порядок и вкусно пахло кожей и маслом. Иногда, через открытую дверь, нам удавалось заглянуть в следующую комнату, в которой на книжных полках лежали длинные яркие связки, обернутые прозрачным пластиком. Дядюшка Джим называл их «мои журналы». Если мы не баловались, он разрешал нам рассматривать картинки, только просил листать осторожно, потому что журналы выглядели такими же старыми, как он сам, а страницы обтрепались и пожелтели от груза прошедших лет.

Уже после смерти Д.Д. мне выпал случай познакомиться с текстами в этих журналах. Полнейшая бессмыслица! Ни одни человек — ни сейчас, ни тогда, — не стал бы переживать из-за всей этой ерунды, вокруг которой суетились люди из журналов.

А еще у Дядюшки Джима стоял старинный телевизионный приемник. Никто не понимал, зачем он ему нужен, ведь для приема официальных сообщений у Города имелся отличный аппарат. Но не забывайте — Д.Д. был чокнутым.

Каждое утро он выходил прогуляться, и мы провожали взглядами высокую костлявую фигуру, бредущую вниз по Мейн-стрит.

Одевался Дядюшка Джим потешно, не обращая никакого внимания на жару, а уж жара в Огайо бывает совершенно несносной. Он носил старомодные заношенные белые рубашки с шершавыми удушающими воротничками, длинные брюки и грубо связанную куртку. Хуже всего выглядели узконосые ботинки, которые ему явно жали, но Д.Д. с мучительной настойчивостью надевал их каждый день, начищая до блеска.

Мы никогда не видели Д.Д. раздетым, и поэтому заподозрили, что под одеждой он прячет жуткое уродство. Мы были малы, а значит, жестоки, и мы принялись дразнить старика, но замолкли, когда Джон — брат моей тетки — устроил нам промывание мозгов.

Д.Д. оказался не злопамятным, наоборот — несколько раз он угощал нас леденцами, которые сам же и варил. Но о леденцах узнал Дантист, и нам всем попало от своих отцов, потому что сахар разрушает зубы.

В конце концов, мы порешили, что Дядюшка Джим (все называли его только так, хотя дядей он никому не приходился) носит свою дурацкую одежду как фон для значка, на котором было написано «Победил вместе с Уиллардом». Однажды я спросил старика кто такой этот Уиллард, и он мне рассказал, что Уиллард — последний Президент Соединенных Штатов от Республиканцев — великий человек, пытавшийся в свое время предотвратить беду, но он опоздал, потому что люди слишком далеко зашли в своей лености и тупости. Для головы девятилетнего мальчишки эдакое заявление оказалось непосильной нагрузкой. Хотя, если честно, я и сейчас не вполне понимаю смысл…

В частности, по словам Д.Д. выходило, что во времена Уилларда в городах не было самоуправления, а страну делили между собой две большие группы людей, которые боролись друг с другом за право выдвинуть Президента. Группы эти не были кланами, а Президент не был третейским судьей в спорах городов или Штатов. Он просто ими УПРАВЛЯЛ.

Д.Д. обычно спускался по Мейн-стрит мимо Таунхолла и Накопителя солнечной энергии к фонтану, сворачивал к дому папиного дяди Конрада и шел аж до самого края Города, где кончаются Деревья и начинаются поля. У аэропорта он поворачивал, заглядывал к Джозефу Аракельяну и там, стоя рядом с ручными ткацкими станками и презрительно усмехаясь, разглагольствовал об автоматических механизмах… Что он имел против наших станков, я не понимал, потому что ткани Джозефа хвалили все.

Кстати, старик постоянно ругал наш аэропорт с полудюжиной городских перелеток. Ругань была несправедливой, аэропорт был хоть и мал, но хорош — с бетонным покрытием, блоки для него выдирали из старого шоссе. Перелеток тоже хватало на всех. В Городе никогда не могло случиться так, чтобы шесть групп людей одновременно захотели бы отправиться в путешествие.

Но я хочу рассказать вам о Коммунисте.

Произошло это весной, снег уже стаял, земля просохла и фермеры отправились на пахоту. Остальной народ в Городе вовсю готовился к Празднику — все варили, жарили, выпекали — и воздух полнился восхитительными запахами. Женщины переговаривались через улицу, обменивались рецептами блюд; ремесленники ковали, чеканили, пилили, вырезали; на вымытых тротуарах пестрели нарядные одежды, извлеченные на свет из сундуков после долгой зимы; влюбленные — рука в руке — перешептывались в предвкушении празднества.

Рэд, Боб, Стинки и я играли в стеклянные шарики за аэропортом. Раньше, бывало, мы играли в ножички, но когда взрослые узнали, что кое-кто из парней бросает ими в Деревья, они установили правило, что ребенок не имеет права носить нож, если рядом нет взрослого.

С юга дул легкий ветерок, пыль поднималась фонтанчиками там, где падали наши шарики; небо было чистым и голубым… Мы уже наигрались и собирались достать ружья, чтобы поохотиться на кроликов, как вдруг на нас упала тень: позади стояли Дядюшка Джим и Энди — кузен моей матери. На Д.Д. поверх обычного костюма было длинное пальто, но, казалось, он все равно дрожит от холода.

Наш Энди — Инженер Города. Когда-то, в доисторические времена, он был космонавтом и побывал на Марсе, и это делало его героем в наших детских глазах. Но к тому дню ему уже стукнуло сорок, он носил свою любимую шотландскую юбку со множеством карманов и грубые сандалии. Мы никак не могли понять, почему Энди не стал шикарным пиратом. Дома у него хранились три тысячи книг — вдвое больше, чем у всех остальных жителей Города вместе взятых. Но что совершенно не укладывалось в голове: зачем Энди проводит чертову уйму времени с Д.Д?

Теперь я понимаю, что он хотел как можно больше узнать о прошлом. Его интересовали не мумифицированные книжные истории, а живые рассказы о живых людях, которые когда-то ходили по нашей земле.

Старик взглянул на нас сверху вниз и произнес тонким, но еще вполне твердым голосом:

— Да вы ж почти голые, дети. Так вы умрете от холода.

— Чепуха, — сказал Энди. — На солнце сейчас не меньше шестидесяти.

— Мы собирались идти за кроликами, — важно сообщил я. — Я принесу свою добычу к вам домой и ваша жена приготовит жаркое.

Я, как все ребята, проводил у родственников примерно столько же времени, сколько бывал дома. Но Энди я отдавал предпочтение. Его жена потрясающе готовила, старший сын лучше всех играл на гитаре, а дочка играла в шахматы примерно на моем уровне. Я отдал ребятам выигранные шары.

— Когда я был маленький, мы забирали их насовсем, — сказал Д.Д.

— А если лучший игрок в Городе выиграет их все? — спросил Стинки. — Чтобы сделать хороший шар, надо приложить много сил. Я бы никогда не смог возместить проигранные шары.

— Зато ты мог их купить, — ответил старик. — В магазинах продавалось все, что угодно.

— А кто их делал?.. Столько шаров… И где?

— На фабриках.

Нет, представить только! Взрослые мужчины тратят жизнь на изготовление разноцветных стеклянных шаров!

И когда мы совсем было собрались уйти за кроликами, появился Коммунист. Он шел по Миддлтонской дороге, и пыль поднималась из-под его босых ног.

Незнакомец в городе — редкость. Мы кинулись было ему навстречу, но Энди резко крикнул, и мы остановились, потому что Энди, кроме всего, имел поручение следить за соблюдением порядка. Мы стояли, в молчании тараща глаза, пока незнакомец не дотопал до нас.

Он был так же мрачен, худ и высок, как Д.Д. Накидка с капюшоном висела лохмотьями на впалой груди, сквозь дыры можно было запросто пересчитать ребра, а от самого лысого черепа до пояса вилась грязная седая бородища. Старик шел тяжело, опираясь на толстую палку, и от него веяло одиночеством, придавившем тяжким грузом узкие плечи.

Энди, выступив вперед, слегка поклонился.

— Приветствую тебя Свободнорожденный! Добро пожаловать! Я — Эндрю Джексон Уэлс, Инженер Города. От имени всех земляков приглашаю тебя остановиться у нас, отдохнуть и подкрепиться, — он продекламировал слова с чувством и великой тщательностью.

Дядюшка Джим осклабился, и улыбка растеклась по его лицу словно снег в оттепель. Путник оказался таким же стариком, как он сам, и явно родился в том же самом давно позабытом всеми мире. Д.Д. шагнул вперед и протянул руку.

— Добрый день, сэр, — сказал он. — Меня зовут Роббинс. Рад встретиться с вами.

Хорошими манерами старики не отличались.

— Спасибо, камрад Уэлс и камрад Роббинс, — произнес чужак. — Я — Гарри Миллер. — Улыбка на его лице потерялась в заплесневелых бакенбардах.

— Камрад?! — протянул Д.Д., словно повторяя слово из ночного кошмара.

— Что ты имеешь в виду? — Он отдернул протянутую руку.

Блуждающий взгляд чужака неожиданно стал сосредоточенным. Я даже испугался — так он на нас посмотрел.

— Я имею ввиду именно то, что сказал, — ответил он. — И я не боюсь повторить: Гарри Миллер, Коммунистическая партия Соединенных Штатов Америки, к вашим услугам.

Дядюшка Джим судорожно вздохнул.

— Но… но… — прошипел он. — Я думал… я надеялся, все вы, крысы, уже передохли…

— Примите мои извинения, Свободнорожденный Миллер, — заговорил Энди.

— Не принимайте слова нашего друга Роббинса на свой счет. Продолжайте, прошу вас.

Миллер захихикал радостно, но в то же время упрямо.

— Мне безразлично. Меня обзывали куда хуже.

— И заслуженно! — Впервые я видел Дядюшку Джима рассерженным. Лицо его налилось кровью, трость постукивала в дорожной пыли. — Энди! Этот человек — изменник! Он иностранный агент! Ты слышишь?

— Вы хотите сказать, что прибыли прямиком из России? — промямлил Энди, а мы плотнее обступили взрослых и навострили уши. Потому как иностранец — абсолютно диковинное зрелище.

— Нет, — ответил Миллер. — Нет. Я из Питтсбурга. И я никогда не был в России. И никогда не хотел побывать. У них там слишком жутко. Однажды они уже якобы построили Коммунизм.

— Вот уж не предполагал, что в Питтсбурге остались живые люди, — сказал Энди. — Я был там в прошлом году вместе с розыскной командой, искали сталь и медь, так мы даже птицы там не заметили.

— Да-да. Только мы с женой и остались. Но она умерла, а я не смог больше оставаться в этой гниющей дыре. Собрался и вышел на дорогу…

— Лучше будет, если ты на нее тотчас же вернешься, — отрезал Дядюшка Джим.

— Успокойтесь пожалуйста, — произнес Энди. — Прошу в Город, Свободнорожденный Миллер. Камрад Миллер, если вам так угодно.

Д.Д. схватил Энди за руку. Его трясло, как мертвый лист в последнем полете.

— Ты не должен! — пронзительно взвизгнул он. — Ты не понимаешь! Он отравит ваши головы, извратит ваши мысли, и мы все закончим жизнь рабами — его и его шайки бандитов!

— По-моему, если кто и травит ваш мозг, мистер Роббинс, так это вы сами, — произнес Миллер.

Войцеховская Галина Анатольевна

Дядюшка Джим опустил голову и на секунду застыл, в глазах блеснули слезы, но затем он задрал подбородок и сказал с чувством:

Холодно

— Я — Республиканец!

— Так я и думал, — ответил Коммунист, оглядываясь вокруг и как бы поддакивая самому себе. — Типичная псевдобуржуазная культура. Каждый распахивает свое собственное поле на своем собственном тракторе, одновременно вцепившись в свою частную собственность.

Энди почесал голову и спросил:

— О чем ты говоришь, Свободнорожденный? Трактора принадлежат Городу. Кто захочет связываться и брать на себя содержание трактора, плуга или копнителя?

— Ты хочешь сказать… — в глазах Коммуниста мелькнуло удивление. Он приподнял руки — худющие, с выпиравшими из-под кожи костями. — Ты хочешь сказать, что вы обрабатываете землю коллективно?

— Почему? Нет! Что за чертовщина? Разве в этом дело? — воскликнул Энди. — Человек имеет право делать то, к чему он сам больше склонен, разве не так?

— Значит, земля, которая должна быть общественной собственностью, разделена между кулаками?! — вспыхнул Миллер.

— Что за дьявольщина за такая! Как земля может быть чьей-то собственностью? Земля это… это… просто земля! Ну вы же не можете положить в свой карман сорок акров земли и отправиться вместе с ней восвояси! — Энди глубоко вздохнул. — Вы, должно быть здорово отстали от жизни в своем Питтсбурге. И питались, наверное, одними консервированными овощами? Да-да, я так и думал. Все объясняется очень просто. Вот, посмотрите. Тот участок засеял пшеницей Шленн, кузен моей матери. Вырастет он ее соберет и поменяет на что захочет. В следующем году, чтобы почва отдохнула, участок распашут под люцерну, и сын моей сестры Вилли, будет за ней ухаживать. А овощи и фрукты мы выращиваем рядом с домом, так чтоб каждый день есть их свежими.

Огонек в глазах Миллера потух, не успев разгореться.

— В этом нет смысла, — сказал он, и в голосе его прозвучала смертельная усталость. Не иначе, он шел слишком долго из своего Питтсбурга, и дошел потому только, что побирался у цыган и одиноких фермеров.

— Полностью согласен, — произнес Дядюшка Джим и натянуто улыбнулся. — В дни моего отца… — он захлопнул рот. Я знал, что его отец погиб в Корее, в какой-то давнишней войне, когда Д.Д. был еще меньше нас, и сейчас, вспомнив об отце, Д.Д. всколыхнул в себе печаль потери и отгоревшую гордость. Я стал вспоминать, что говорил Свободнорожденный Левинсон, преподававший в Городе историю (он знал ее лучше всех), и тут дрожь пробежала по моей коже… Коммунисты! Те самые, которые убивали и пытали американцев… Я посмотрел на нашего Коммуниста — вряд ли эта тряпичная пародия на человека справилась бы даже со щенком. Странно…

Мы двинулись в направлении Таунхолла. Люди заметив нас, вытянулись вдоль дороги и перешептывались тихонько, насколько позволяли приличия. Я шагал вместе с Рэдом, Бобом и Стинки чуть позади и справа от Миллера — настоящего живого Коммуниста, и тоже чувствовал на себе любопытные взгляды. А когда мы добрались до ткацкой мастерской Джозефа, на улицу высыпала вся его семья, ученики и подмастерья, и принялись таращить глаза.

Холодно.... Кошмарно холодно. Ветер забрался стылыми пальцами под коротенькое пальтецо. \"Дернул же черт купить на последние деньги... \"недорогое, но модненькое\"... пальтишко-трапеция, фасончик прямо из Парижа... Где-нибудь во Франции, возможно, это и красиво: летящий силуэт, лиловый колокольчик на изящных длинных ножках. Но здесь.... Бр-р-р!... Жиденькая ткань не защищает от декабрьской мокряди. Так холодно.... Губы, наверное, совсем лиловые. Как раз под цвет пальто. И длинные ножки вовсе не изящны - просто тонкие, как палки, настеганные холодным ветром ноги в советских колготках с затяжками\". Оленька зябко передернула плечами и попыталась плотней закутаться в злосчастное пальто. Да где там.... И негде спрятаться от ледяных порывов на темной автобусной остановке. Страшно холодно.... \"Холодно и страшно.... Очень страшно стоять одной на краю микрорайона, в половине шестого утра. За широким грязным пустырем притаились черные громады спящих многоэтажек. Редкие, тускло горящие окна - как мутные глаза огромных дремлющих зверей\". Оленька сжалась, втянула голову в худенькие плечи, засунула озябшие ладони в рукава. Стала спиной к ветру. К горлу подкатил упругий комочек, и слезы непрошеной обиды навернулись на глаза. Она всхлипнула и крепко зажмурилась. Задышала чаще, чаще.... \"Нет, так нельзя! Нельзя позволить себе плакать. Нельзя жалеть себя.... Это ветер виноват.... Слезы просто от ветра... просто от ветра. Глубокий вдох. Вот так! И задержать дыхание! Комочек скатится куда-то вниз, в живот. Нужно просто вдохнуть глубоко-глубоко, и замереть, пока не заболит в груди\".

— Наемные работники, как я понимаю! — воскликнул Миллер, останавливаясь посреди улицы.

— Надеюсь, вы не думаете, что они работают бесплатно? — спросил Энди.

Оленька вышагивала вдоль кромки тротуара, стараясь держаться подальше от развалин остановки, разящих общественной уборной. Пять шагов в одну сторону, пять в другую. Очередной порыв ветра принес с собою горсть тяжелых дождевых капель. Потом еще.... Пришлось открыть зонтик и повернуться к ветру спиной. Из-за поворота выплывали огни машин, разгонялись с горки, и проносились мимо, слепя глаза. \"Мимо.... Всегда мимо.... Одно и тоже.... Каждое утро - одно и тоже.... Квартира в Воскресенске, работа в Москве, а значит - каждый Божий день в полпятого подъем, полчаса на торопливый завтрак и одевание в зябкой тишине крохотной однокомнатной хрущевки. Потом топтание на продутой ветром автобусной остановке, вонючий вокзал, ободранная и заплеванная электричка. Потом метро, набитое отрешенно-хмурой толпой. И к девяти часам - изволь-ка выглядеть довольной, ухоженной и элегантной, если хочешь сохранить работу в занюханой и нищей аудиторской конторе на окраине Москвы. И на том огромное спасибо - в родном Воскресенске полумертвый химзавод месяцами зарплату не платит. Работы больше нигде не найти, и толпы обозленных пролетариев не имеют денег ни на что, кроме водки\". Девушка надвинула шапочку поглубже, зарылась носом в пушистый шарф. Зажмурилась, чтобы не видеть летящих из тьмы огней.

— Они должны работать ради общего блага.

— Так и получается. Как только кому-нибудь понадобиться одежда или одеяло, Джозеф собирает своих мальчиков и они изготовляют нужную вещь. Они делают это лучше, чем большинство женщин.

Заполошный рев автомобильного клаксона подкинул Оленьку, словно хороший пинок пониже спины! Она взвизгнула, и, уронив пакет, схватилась руками за уши. В ответ на её поросячье соло раздался восторженный хохот. Оленька обернулась, ловя ладонями выпрыгивающее сердце. Страх, словно удар дубиной, выбил воздух из легких! Обернулась - и, как на стену, наткнулась на угрюмый, тяжелый взгляд. Без тени мысли, в упор, в полуметре от побелевшего Оленькиного лица - не мигая, смотрел из-за полуопущенного тонированного стекла.

— Известное дело. Буржуи — эксплуататоры…

Серый джип неожиданно и неслышно сгустился из предрассветного серого мрака. Шуршит мотором у самой кромки тротуара.... Оленька испуганно попятилась - и едва не упала, попав ногой в колдобину, и вызвав этим новый взрыв наглого хохота. Свинцовоглазый обернулся к веселящемуся придурку за рулем машины и медленно уронил: \"Заткнись....\". Водила хрюкнул от неожиданности - и заткнулся в одно мгновение! В наступившем безмолвии стали слышны тихие Оленькины всхлипы - она и заплакать-то боялась, глотала слезы....

— Могу лишь надеяться на их появление, — процедил Дядюшка Джим сквозь зубы.

-Ну!... - буркнул угрюмый, и водила затараторил:

— Надейся, надейся… — огрызнулся Миллер.

-Эй, мадам, как проехать на третью проходную химзавода? Кружим, мля, кружим - никак не найдем чертову проходную! На мост какой-то, мля, вперлись! Повернули - в какие-то отвалы, мля, заехали! Ну-ка, разобьясни-ка мне, как добраться до этой, мля, корявой проходной?

— Так ведь их нет! — воскликнул Д.Д. — Люди начисто растеряли амбиции. Исчез дух состязательности. Никто не думает — как сделать так, чтобы жить лучше. Они покупают только то, что действительно необходимо, и не выбрасывают ничего, пока вещь не начнет разваливаться… а одежду они делают такую, будь она проклята, что ее можно носить вечно! — Дядюшка Джим помахал тростью в воздухе. — Я говорю тебе, Энди, страна катится в преисподнюю. Экономика инертна, бизнес превратился в кучку ничтожных магазинчиков, люди сами производят для себя то, что они раньше покупали!

Оленька перевела дух, проморгалась от слез. Принялась дрожащим голоском объяснять про повороты, перекрестки и указатели, пока не сбилась и не запуталась в мешанине торопливых слов. Замолкла растерянно. Попробовала начать сначала - и вновь затихла на середине фразы, с перепугу все вылетело из головы. Водила досадливо покрутил бритой башкой:

— Мне кажется, мы хорошо питаемся, одеваемся и, вообще, живем, — ответил Энди.

-Черт! С тобой ещё похлеще заедешь! ... Потема! Вор-р-она, мля...

— Но куда подевались ваши… великие помыслы? Где предприимчивость и энергия, которые сделали Америку великой страной? Да посмотри же ты: твоя жена и твоя теща носят платья одного фасона. До сих пор вы летаете на перелетках, сконструированных во времена твоего отца. Неужели вы не хотите жить лучше?

-Заткнись.

— Наши машины работают без сбоев, — Энди отвечал, отчеканивая каждое слово. Наверное, он не впервые повторял этот аргумент, но сейчас в беседе участвовал Коммунист. Миллер вдруг повернулся и пошел в плотницкий магазин Си Йоханссона, Си как раз собирал комод для Джорджа Хюлма, который хотел весной сыграть свадьбу. Си отвечал поначалу вежливо:

\"И ведь заткнулся! Чуть не подавился матом, бедняга.... А так уж, было, раскипятился...\" - Оленька опасливо покосилась на угрюмого. \"Как видно, парень не из тех, кто повторяет дважды. Плечищи - только в джип и можно запихать. Какой-нибудь \"Фольксваген-Гольф\" по швам бы треснул, наверное, на этаких плечищах\".

— Да… да, Свободнорожденный… несомненно, я работаю здесь… Организоваться? Какого рожна? Общественная польза, ты это имеешь ввиду? Но все мои ученики и так заняты общественной жизнью. Даже чересчур. Каждый третий день — выходной. Проклятье!.. Нет, они не угнетены! Силы небесные! Они мои собственные родственники!.. Да ни одного человека нет, у кого бы не было хорошей мебели. И не потому вовсе, что они хреновые плотники или чванятся принять помощь…

-Садись в машину - покажешь.

— Но люди во всем мире! — прохрипел Миллер. — Неужели ты настолько бессердечен, человек? Что ты, к примеру, можешь сказать о мексиканских пеонах?

-Что? - опешила девушка.

Си Йоханссона передернуло. Он выключил электрический наждачник и крикнул ученикам, чтобы отдыхали до завтра.

Угрюмый повторять не стал. Водила мигом проявил инициативу в русле полученного указания - вылетел из-за руля, и, ухватив девушку повыше локотка, потянул к машине:

Энди вытащил Миллера обратно на улицу: у Таунхолла их уже ждал Мэр, который специально вернулся с поля. Хорошая погода ожидалась на всю неделю, так что люди решили не торопиться с посевной, а провести вечер, встречая гостя.

-Давай, давай, девка - не век же нам тут блукать во тьме! Проводишь - и вали на все четыре стороны! А то, мля, ещё не знамо скока будем тут шарашиться. С такими, мля, объяснениями твоими.... Вот уже где ворона!...Эй! Не брыкайся.... Эй.... Да не дергайся ты, не укусим! - он заржал, довольный шуткой. Распахнул заднюю дверцу и попытался запихнуть туда перепуганную насмерть Оленьку. - Не укусим, мля! С тебя, такой тощезной, и откусить-то нечего! Так шо не боись, не обидим - покажешь дорогу на эту проходную, мля, и почапаешь по своим делам.... За-ради Бога - катись на все четыре стороны....

— Сборище задниц, — прорычал Дядюшка Джим. — Твои предки никогда бы не бросили работу на полпути.

-Мне на электричку.... Я в Москву.... - лепетала Оленька, слабо упираясь и едва переставляя ноги. Водиле, как видно, надоело возиться с пугливой девицей, он выхватил зонт из ее ослабевших пальцев, и, развернув девушку лицом к открытой дверце, слегка наподдал ладонью - широкой, как лопата - ей под зад, чтобы поторопить. Это ему - слегка, а бедная Оленька так взлетела на высокую подножку, что стукнулась макушкой о дверной проем, и рухнула на сиденье, лязгнув зубами и больно прикусив язык. Водила, громко чертыхаясь, свернул мокрый зонт и бросил ей на колени. Побежал уже, было, вокруг капота, но угрюмый процедил: \"Пакет\" - и водила замер, растерянно оглядываясь:

— Мы закончим посевную вовремя, — ответил наставительно Мэр, словно разговаривая с ребенком. — Что за спешка, Джим?

-А?...

— Спешка? Ну почему бы не завершить побыстрей пахоту и не заняться другим полезным делом? Больше сделать — лучше жить!

-Пакет её возьми.

— Во славу эксплуататоров! — крикнул Миллер. Он стоял на ступенях Таунхолла в позе изможденного голодом злющего петуха.

Пришлось бритоголовому вернуться за выроненным с перепугу и оставшимся валяться в луже Оленькиным пакетом. Поднял двумя пальцами за уголок, брезгливо сунул девушке на колени. Хлопнул дверцей. Через минуту машина отвалила от тротуара. Оленька обеими руками вцепилась в злосчастный свой, мокрый и грязный пакет, с которого на пальто струйками потекла вода. Её колотила противная дрожь, стучали зубы - и не только от сбегающих по ногам ледяных капель.

— Каких эксплуататоров? — Мэр был озадачен. Я тоже.

-Вы сели на мои вещи.... - проквакал над ухом насморочный голос. Оленька, взвизгнув, прянула в сторону, а водила вновь разразился счастливым гоготом:

— Крупных капиталистических акул…

-Ну, мля, пугливая! Наверно, целка....

— Нет больше бизнесменов… — выдохнул Дядюшка Джим, словно бы исторгая кусочек души. — Владельцы магазинов… Тьфу! Они живут, как придется. Они даже не задумываются над тем, что можно получать прибыль. Они слишком ленивы, чтобы расширять дело и увеличивать товарооборот.

Рядом с Оленькой сидел мужчина, чернел оплывшей глыбой. Благоухал дорогим парфюмом. Лица его во тьме не было видно. А голос - противный и гундосый, но без наглости, без угрозы. Голос этот немного успокоил пленницу.

-Простите,... я нечаянно... я сейчас.... - забормотала она, торопливо вытягивая из-под себя длинный кожаный плащ и туго набитый портфель. Скрутила растрепанный мокрый зонт. Пакет прикрыла полой пальто, чтобы не замарать чужих дорогих вещей. Толстяк не проявлял ни малейшего желания избавить девушку от охапки неудобных шмоток. Места на сиденье рядом с его жирной тушей не было, Оленька взгромоздила все себе на колени, придерживая обеими руками расползающийся плащ и падающий на каждой колдобине портфель. Забилась в уголок, замерла, заваленная и задавленная ворохом тяжелой пахучей кожи, боясь уронить что-нибудь, и снова услышать издевательский, обидный смех.

— Интересно, почему, в таком случае, вы не построили социализм? — покрасневшие глаза Миллера внимательно изучали все вокруг, как будто выискивая следы замаскировавшегося врага. — Каждая семья сама за себя. Где ваша солидарность?

Сбоку появился указатель: \"Технологическая дорога химзавода. Посторонним въезд воспрещен\".

— Мы живем очень дружно, Свободнорожденный, — ответил Мэр. — Для урегулирования любых споров у нас есть судьи.

-Ну вот, вот - заторопилась Оленька. - Вот здесь прямо, потом будет влево дорога - на отвалы, дальше вправо - к разгрузочной ветке, а оттуда поворот будет на эту вашу третью проходную. Если вдруг проскочите, так там дальше деревянный забор - увидите, значит нужно вернуться, и влево... ну, то есть, теперь уже вправо, раз вы возвращаетесь.... Это если бы сначала - то влево. И тогда на мостик, и....

— Но разве не хотите вы двигаться по пути прогресса? Улучшать свою жизнь, чтобы…

-Поедешь с нами, покажешь - поморщился угрюмый.

— У нас есть все, что нужно, — объявил Мэр и похлопал себя по животу.

-Нет-нет, - заметалась Оленька - вы меня высадите сейчас, пожалуйста! Мне на станцию надо, к электричке.... Тут я хоть голосну кого-нибудь, а то до проходной отсюда километра три, машины там только днем ходят, а пешком через лес очень страшно.... Я вылезу - можно? - и завозилась, высвобождаясь из-под кучи вещей.

— Я не могу съесть больше того, чем сюда помещается.

-Сиди. Будем возвращаться - высадим тебя на станции, - буркнул угрюмый с переднего сиденья.

— Но ты можешь разнообразней одеваться! — возразил Дядюшка Джим. Бедный свихнувшийся старик! Он так разнервничался, что на виду у всех начал пританцовывать на ступеньках Таунхолла, дергаясь, как кукла из бродячего балаганчика. — Ты мог бы иметь собственную машину, каждый божий год — новую модель с хромированным бампером, а еще… устройство для освещения твоего рабочего места, а еще…

Оленька перечить не посмела. Да ещё и неизвестно, что страшнее - сидеть здесь с этими тремя неприятными но, кажется, не опасными мужиками, или голосовать одной на ночной дороге среди леса. Вздохнула, и послушно принялась указывать нужные повороты. Дорогу она знала хорошо - когда-то ведь работала бухгалтером на этом самом химзаводе. С третьей проходной выезжали машины, загруженные в цехе растворителей. Оленька сама туда не раз бегала за пачками скопившихся отгрузочных накладных. Только вот странно - завод и в лучшие времена продукцию по ночам не отгружал.... Ну да бог с ними - это их проблемы. А ей, Оленьке Воронцовой, дела нет, когда они там грузятся. \"Только бы довезли меня потом до станции в целости и сохранности. Жуткие все какие-то.... Бритоголовый дебил за рулем - ржет, как конь.... А соседа своего - этого, со свинцовыми глазами - он боится. Должно быть - есть, за что! Господи, спаси и сохрани\" - тихо паниковала Оленька. Заискивающе лепетала:

— Будешь покупать весь этот хлам — измотаешь себя тяжким трудом и состаришься, отдав свою единственную жизнь капиталистам, — подхватил Миллер. — Люди должны производить все, но не только для себя, а и для других.

-Вот уже мост, сразу за ним крутой поворот, и с километр нужно ехать вдоль кромки леса. А там и третья проходная.

Энди и Мэр переглянулись.

Ухабистая дорога, наконец, уперлась в высокие железные ворота. Остановились. Оленька поежилась - порывы ледяного ветра сотрясали тяжелый джип. Глухо шумели невидимые во тьме сосны. Тусклая лампочка над дверью каптерки противно скрипела. От этой жуткой бесприютности даже балаболистый водила притих.

— Послушай, Джим, — мягко произнес Энди. — Мне кажется, ты не уловил сути. Нам не нужны новые машины и приспособления. У нас их предостаточно. Бессмысленно планировать производить вещи сверх потребности. У нас есть девушки, которых мы любим весной, и олени, на которых мы охотимся на закате. А уж если мы беремся за работу, так работаем для самих себя, но не для кого-то другого, как бы вы этого другого не называли — Капиталист или Человек. И… закончим на этом, перед ужином неплохо бы отдохнуть.

Толстяк встрепенулся:

Вклинившись меж ног Соплеменников, я услышал как Си Йоханссон прошептал Джозефу Аракельяну:

-Ну, слава Богу, доехали.... - включил в салоне свет, сгреб свой плащ и портфель с Оленькиных колен. И хохотнул, остановившись взглядом на этих самых коленях. Острых и узких, судорожно стиснутых Оленькиных коленочках. Смех у толстяка оказался на редкость отвратительным, похожим на ленивую сытую отрыжку. Оленьку передернуло. Смех сразу оборвался. Поросячьи глазки плеснули злобой. Пару секунд гундосый разглядывал Оленьку, а потом скривился в мерзкой усмешке. Пухлая короткопалая ладонь медленно потянулась к её ногам. Оленька отпрянула, вжалась в дверцу.

— Никак не врублюсь — на хрена нам эти механизмы? Ежели у меня в мастерской поставить механизмы, будь они прокляты, что тогда я стану делать со своими руками?

Угрюмый оглянулся - и толстая лапа дернулась назад. Оленька перевела дух. Дрожащими руками принялась расправлять полы пальто. Её колотило - от страха, от злости, от прикосновений мокрой грязной ткани. От омерзения. От ненависти к этому душному, вонючему, утробно рокочущему джипу. К этим мужикам - громоздким, самодовольно-наглым.... Животные! Даже не звери, нет - животные....

Джозеф только пожал плечами.

Толстяк поймал изменившийся Оленькин взгляд. Суетливо попятился. Заколыхался, выбираясь из машины. Дверца распахнулась. Оленька жадно вдохнула поток свежего воздуха, ворвавшегося в салон. Оказывается, и холодному декабрьскому ветру можно радоваться...

Вдруг Рэд толкнул меня локтем.

Дверца захлопнулась. Оленька уселась поудобнее. Украдкой высвободила и стиснула в ладони зонтик. Советский, тяжелый, с острыми стальными спицами.... Пусть только протянет ещё раз свои жирные хваталки!...

— А ведь, наверное, совсем неплохо, — сказал он, — иметь такую машину, как в журналах у Дядюшки Джима.

— А куда бы ты в ней отправился? — спросил Боб.

Гундосый вернулся минут через пятнадцать. Деловой и довольный. На Оленьку не обратил ни малейшего внимания - как видно, его сейчас занимали другие мысли. Сунул ей в руки плащ, сверху плюхнул заметно потяжелевший портфель. В портфеле булькнуло.

— Откуда я знаю! Может, в Канаду. Нет, ерунда! Ведь я могу отправиться в Канаду в любой момент, достаточно уговорить отца взять перелетку.

\"Так. Появился презент. Подарки все любят. Тем лучше. Пусть думает о своем презенте, а не о моих коленях!\" - Оленька воинственно покосилась на толстяка. Ерзает, уминает сиденье задом, сопит и кряхтит. Поддергивает стрелки на брюках, расстегивает пиджак, потирает руки. На Оленьку - ноль внимания. \"Даже немножко жаль - я бы с огромным наслаждением треснула зонтом по этой жирной лысине! Ну да уж ладно.... Мир несовершенен - не все желания сбываются\". Ворота распахнулись, выдавили из себя две длиннющие фуры и закрылись. Все. Поехали. Джип мягко выпрыгнул из жиденького светового круга в темноту ночи. Дорога послушно подстелилась под колеса, нырнула за поворот...

— Точно, — кивнул Боб. — А если ты собираешься не дальше ста миль, можно взять лошадь. Кому охота возиться со старой машиной?

\"Господи, спаси и сохрани! Го-спо-ди-и-и!!!...\" - из леса навстречу машине вдруг брызнул веер длинных сверкающих штрихов, и сухой автоматный стрекот утонул в визге тормозов. Оленька, словно во сне, увидела, как растрескивается снежными узорами и сыплется вниз лобовое стекло, как бьется на руле в конвульсиях бритоголовый. Удар стылого ветра в лицо, чей-то крик, вонь пороха и крови. Угрюмый рванулся к рулю, взвыл и замолк, захлебнувшись матом. Бухнулся лбом о панель. Гундосый юркнул вниз, втискивая жирную тушу в щель между сиденьями. Пихал и лапал потными трясущимися руками Оленькины лодыжки. Она вдруг обозлилась, и, размахнувшись, сколько позволяло узкое пространство, изо всех сил пнула мерзкого слизняка. Ударилась плечом о дверцу...

Я протолкался сквозь толпу на площадь. Женщины накрывали раскладные столы для банкета. Вокруг гостя стояла крупная толпа, пробраться поближе не получалось, но, недолго думая, мы со Стинки взобрались на главное Дерево Площади — массивный серый дуб, и проползли по здоровенному суку, пока не оказались у Миллера над самой головой. Голова, лысая, покрытая темно-красными пятнами, раскачивалась на тонкой, как нитка, шее, и даже удивительно было, что он не боялся вертеть ею во все стороны, отвечая на вопросы резким пронзительным голосом.



Энди и Мэр сидели рядом, покуривая трубки. Тут же, по соседству, расположился и Дядюшка Джим. Народ разрешил ему участвовать в беседе, но с условием, что наблюдать за фейерверком остроумия он будет молча. Наверное, это было жестоко, ведь Д.Д. всегда был спокойным и миролюбивым. Но впервые в нашем городе очутились сразу двое чокнутых.

Красовский зло вдавил окурок в переполненную пепельницу. Покосился на Рыжова. Тот сидел, неловко скособочившись в глубоком кресле, стараясь не потревожить притихшую боль. Парень, можно сказать, герой - увел-таки машину из-под обстрела. Красовский потер лицо ладонями. Сегодня явно не его день! В половине седьмого утра Рыжов поднял шефа с постели звонком сотового телефона. Чудное известие: машину обстреляли, водила убит, охранник ранен и вместе с клиентом ждет его в лесном массиве, всего в каких-нибудь ста километрах от Москвы. Красовский хмыкнул, вспомнив, как растерянно, почти жалобно Рыжов просил:

— Я был еще молод, — рассказывал камрад Миллер, — да, я был еще совсем мальчик, но я помню, как рыдала моя мать, когда по телевизору сообщили что Советский Союз развалился. В ту ночь она взяла с меня клятву пронести веру через всю мою жизнь, и я поклялся, и пронес, и сейчас я собираюсь поведать вам всю правду. Правду, а не гнусную империалистическую ложь.

-Шеф, только давай скорей....

— А что произошло в России? — удивился Эд Маллиган, Психиатр Города.

-Рыжов, куда ты ранен?... Сильно?... Куда?... Перевязаться сможешь?

— Я читал про них, но у меня даже мысли не возникло, что Коммунисты позволят своему народу свободно развиваться.

-В плечо... перевяжусь... только аптечку бы достать. Шеф, этот хорек обосрался с перепугу - в машине такой вонизм. Я туда не сяду, меня же наизнанку вывернет! А в лесу холодно.... Приезжайте скорей, пока я тут не сдох под кустом. Говнюк этот ещё возникает, требует чего-то. Откуда я знаю, чего? Я предупредил, чтобы он даже не приближался ко мне, засранец недоделанный.... Так он стоит возле машины и орет издалече... А аптечка в машине. Димыч, приезжай, пока я сам его не пристрелил!

— Коммунисты оказались коррумпированы, — презрительно воскликнул Миллер. — Мерзкая буржуазная ложь и деньги.

— Ничего подобного, — вдруг встрял Дядюшка Джим. — Просто они обленились и развратились. Как и любой тиран. Они оказались не в состоянии заглянуть вперед и увидеть какие перемены влечет за собой технический прогресс. Они с радостью ему поклонялись, а он, тем временем, подтачивал железный занавес, который и рухнул в одно поколение. И никому они тогда стали не нужны…

Рыжов под кустом и без аптечки не сдох, дождался Красовского. Три джипа, набитых сотрудниками охранного агентства \"Крас\", появились на поляне буквально через час. Летели под сто пятьдесят, оставляя на обочинах бьющихся в истерике гаишников. Благо, доблестная российская милиция не рискует гоняться за крутыми джипами. Ну, и, слава Богу.... Красовский задумчиво барабанил пальцами по столу:

— Совершенно точно, Джим, — сказал Энди. Он заметил меня среди ветвей и подмигнул. — Но рухнул занавес с помощью силы, куда более сложной, чем ты думаешь. Дело не в Коммунистах, Ты не понимаешь: то же самое случилось и в США.

-Как думаешь, знал этот козел о готовящемся нападении, когда заказывал у нас машину? Он ведь сначала просто машину с шофером заказал - конкретно Марчука на джипоне, а прямо перед выездом - дополнительного охранника, ты был дежурный, так что попал туда по случайности. Платил Баранников за тебя не от фирмы, а налом, из родного кошелечка. А он на свои денежки зажимистый. Так может, он чего знал?

Миллер помотал головой и сказал:

-Не знал. - Уверенно ответил Рыжов. Видно, успел обдумать этот вопрос, пока его резали, шили, да бинтовали. - Иначе на броневике бы поехал. Этот не из рисковых....

— Маркс доказал, что технические достижения неизбежны на пути к социализму.

-Да уж - трус жуткий.... - поморщился Красовский. - Это ж надо - обделаться со страху! Мерзкий мужик.... Да, послушай, а откуда у него такая слива под глазом? Ты что - двинул ему слегка?

Рыжов презрительно хмыкнул:

— Ты попал в самую точку, — кивнул Энди. — Я могу объяснить, что произошло, если хочешь.

-Пачкаться об засранца? Я не трогал.... Спроси у него самого, где фонарь раздобыл.... - он тяжело, медленно выбрался из кресла. - Я домой поеду....

— Если ты сам хочешь, — раздраженно согласился Миллер.

-Ну, давай, давай. Скажи Игошину - пусть отвезет. Отдохни пока, подлечись.... Сильно зацепило?

-Кости целы - буркнул Рыжов.

-Ну, слава Богу.... Ты зайди в бухгалтерию - премия там тебе, за спасение постоянного клиента! И вот что - ты, пока будешь дома - подумай, повспоминай.... Марчук хороший был парень.... Надо бы разобраться - чьих рук дело? Кто это там выступил, в этом драном Воскресенске?

— Значит, я изучил тот период. Технология дала возможность небольшому числу людей на небольшом участке земли прокормить всю страну. Миллионы акров земли оказались незанятыми, и вы могли купить их за пригоршню арахиса. Однако, подавляющая часть людей почему-то предпочитала жить в городах, платя чрезмерные налоги и удушая себя собственным транспортом. И тут некто изобретает компактную батарею для преобразования солнечной энергии и мощный аккумулятор. Каждый может теперь удовлетворить любую свою потребность, а это гораздо приятней, чем работать на износ или чахнуть на службе. Никто больше не хотел платить вздутые цены, обусловленные экономической системой, в которой каждый отдельно взятый бизнес субсидировал и защищал себя за счет расходов налогоплательщиков. В результате, выбрав новый вариант развития общества, люди сократили свои доходы до уровня, когда налога практически платить не надо. Как следствие, резко возрос жизненный уровень, при одновременном сокращении рабочего времени. Все больше и больше народу стремилось улизнуть из города и поселиться в небольшой коммуне на лоне природы. Товаров производилось меньше, в экономике наступила величайшая депрессия, сорвавшая с насиженных мест еще большее количество людей в поисках самих себя. Большой бизнес и Организованный Общественный Труд поняли, наконец, что произошло, и постарались ввести законы направленные против, как они назвали, антиамериканской практики, но было уже поздно, никто ни в чем не был заинтересован. Это происходило исподволь, постепенно, вы понимаете… но, наконец, произошло, и я считаю, что сейчас мы счастливее, чем раньше.

Торопливые заискивающие нотки в голосе шефа Рыжова насторожили. Что-то заюлил шеф....

— Нелепо! Смехотворно! — воскликнул Миллер. — Капитализм обанкротился, как предвидел Маркс, еще двести лет назад. Но его тлетворное влияние виновато в том, что вместо продвижения вперед по пути коллективизма, вы отступили назад и стали мелкими крестьянами.

Дома, в зыбкой тишине квартиры, Сергей снова принялся перебирать происшествия сегодняшнего раннего утра. От боли все равно было не уснуть: \"Черт, действительно - хорошо отделался.... Генке Марчуку повезло меньше - сразу уложили, наповал. Бестолковый был и шебутной мужик, но ведь проработали вместе два года.... Однажды отбивались от такой бандитской своры.... Конечно, Генке уже все равно, найду я или не найду этих налетчиков. Но все же.... Спускать такие фокусы? На милицию надежды мало,... скорее всего, Красовский это дело замнет. Не в его интересах, чтобы к фирме подвязали два трупа - Марчука и этого боевичка....\"

— Пожалуйста, — протянул Мэр. Было видно, что он расстроен, и я подумал, что «крестьяне» — не Свободнорожденные. — Давайте немного споем, это гораздо приятнее.

Рыжов лежал, и в пронизанной болью одури который раз прокручивал перед глазами весь путь от этой проклятой третьей проходной. Всё - всё.... Каждый метр дороги. Каждое слово. Каждую секунду боя.... Незаметно соскользнул в сон. Утром проснулся поздно, и чувствовал себя паршиво - сказывалась большая потеря крови. Но он уже знал, твердо знал - где нужно искать. Тот мужик с автоматом - распахнул заднюю дверцу и опешил на миг, увидев в машине свою знакомую: \"Воронцова?...\". Секундное промедление погубило автоматчика, но спасло жизнь засранцу Баранникову, этой девушке, да, пожалуй, и ему, Сергею Рыжову. Парня он застрелил, а девчонка то ли выпрыгнула, то ли вывалилась из машины. Не посмотрел - не до того было....

Приличия требовали, чтобы Миллер — как гость — пел первым. Он поднялся и дрожащим голосом выдал нечто о каком-то парне по имени Джо Хилл. Мелодия привлекала, но даже мне, девятилетнему мальчишке, было ясно, что стихи весьма слабые. Детская А-Б-В-Г-схема, ни единой мужской рифмы или двойной метафоры. К тому же, кого может тонуть происшедшее с каким-то мелким бродягой, когда есть прекрасные охотничьи песни и эпические поэмы о межпланетных путешествиях? Я вздохнул с облегчением, когда следом поднялся Энди и показал всем, что такое настоящее пение и хорошо поставленный мужской голос.

Сколько Воронцовых может быть в том Воскресенске? Не так уж много, наверное. Вот очухается малость - и обязательно поищет её. Обдумав, как искать и что спросить, Рыжов успокоился. Теперь главное - побыстрее очухаться. Он заставил себя встать, умыться и поесть. Неожиданно, без звонка и предупреждения, заявился Красовский:

Позвали к ужину. Я соскользнул с Дерева и нашел поблизости свободное место. Камрад Миллер и Дядюшка Джим сердито смотрели друг на друга через стол, но ни словом не обменялись во время трапезы. А у людей, когда они поняли, что Миллер провел почти всю свою жизнь в мертвом городе, интерес к нему почти исчез. Все ждали, когда начнутся танцы и игры.

-Ну что, болезный? Как дела, как самочувствие? - эта натужная веселость Красовскому не шла, он был мужик жесткий. За работу платил много, но сантиментов не разводил. А тут... с чего бы? Шеф прошел по комнатам, будто невзначай, заглянул во все углы:

-Хорошо устроился! Один живешь?

Энди сидел рядом с Миллером, но не потому, что он очень того хотел, а потому, что пришедший был его гостем.

-Один.

Коммунист вздохнул и поднялся.

— Вы все мне очень понравились, — сказал он.

-Ну - ну... одному спокойнее - без баб этих, - и, вздохнув, уселся в кресло, аккуратно поддернув стрелки на брюках. - Я вчера к Баранникову домой ездил. Порасспросил о том, о сем. Полезного он ничего не помнит. Как влез между сиденьями после первого же выстрела, так только в лесу и очунял. Домой его отвезли - машина после него, хорька вонючего, второй день проветривается.... А знаешь - фонарь-то ему девонька подвесила - попутчица ваша. Фонарище - целый прожектор.... Пнула его ногой. Рассказывал - аж трясся от злости. Сидит, сволочь, в шелковом халатике, и бабочка-красавица над ним так и порхает - все примочечки прикладывает. А он через каждые три минуты - примочечку приподнимет, и в зеркальце на себя сокрушенно полюбуется. И стенает так горестно,... аж за душу берет. Правда, выпимши был очень.... Но мужик этот и пьяный - себе на уме... Сильно он грешил на попутчицу... Кстати, она исчезла вместе со шмотками господина Баранникова. Он расспрашивал меня, языком цокал. Так портфельчика жалел! Дескать, подарок от дорогого друга.... Правда, Баранников сказал, что ничего существенного в портфеле не было, но вид у него при этом... что-то слишком нервный, и маялся он явно, ерзал задницей.

— А я думал, что мы все — выродки капитализма, — усмехнулся Дядюшка Джим.

-Может, денег там было много?

— Человек, вот кто интересует меня, где бы и в каких условиях он ни жил! — ответил Миллер.

-Про деньги господин Баранников ни в жисть бы не промолчал. Жадный, сволочь. Так что деньги - это вряд ли.... Разве что немного.... Впрочем, нас с тобой его делишки не касаются. А вот, на кого это мы так круто нарвались - разузнать бы хотелось. Девонька не могла быть при этом деле? Откуда она взялась?

Голос Дядюшки Джима стал громче, трость взмыла вверх.

-Да ниоткуда.... Баранников заплутал во тьме, дорогу найти не мог. Часа два катались черт-те где, по Воскресенску этому.... А она стояла на остановке. Спросили, с перепугу блеет, как овца. Ну, и посадили в машину, чтобы провела.

— Человек! Ты претендуешь на заботу о человеке, ты, который, только и делал, что убивал и повергал в рабство?!

-А подставная какая-нибудь эта девка не могла быть?

— Ох, да прекрати, Джим, — сказал Энди. — Все это происходило в стародавние времена. Кого это трогает сейчас, спустя столько лет?

-Нет! Я уж думал. Никак не могла. Если бы Баранников не заплутал, мы бы вообще в том районе не были. Тормознул возле неё Генка, в машину ей велел садиться я. Такое не подстроишь.... Перепугалась она вусмерть.... Нечаянная это девонька. Так, случайный свидетель.... Но вот что - она узнала автоматчика! И он её узнал, и замешкался стрелять. А я не замешкался.... Я её найду. Расспрошу об этом бандючонке, об его родных-друзьях-знакомых.... Может и выйдем на разбойничков.... Я её найду!

— Меня! — Дядюшка Джим перешел на крик. Он посмотрел на Миллера и подошел к нему на негнущихся ногах, расставив руки-клешни. — Они убили моего отца! Люди умирали десятками тысяч ради воображаемого идеала. А ты говоришь, что вас это не трогает! Целая проклятая страна перестала существовать!..

-Точно найдешь?

Я стоял под деревом, удобно опершись рукой о холодную шершавую кору. Я был немного испуган, потому как не понимал многого. В конце концов, что это такое, чего мы должны так страстно желать?

-Найду. Есть наметки....

— Вот как! И это говоришь ты, подхалим, холуй толстобрюхий! — выкрикнул Миллер. — Это ты заставлял людей надрываться, ты спускал с них по три шкуры! Это ты убивал рабочий люд, а их сыновей загонял в ваши чертовы профсоюзы! И… и… что ты можешь сказать о мексиканских пеонах?

-Ну, смотри.... Выцепишь её - дай и мне с ней побеседовать. Пощупаю, что за она.

Энди попытался было встать между ними, но Миллер стукнул его по голове своей дубинкой, и Энди беспомощно отступил, вытирая кровь. А старые психи с новой силой завыли друг на друга. Понятно, Энди не мог взяться за них как следует — ведь он запросто переломил бы любого из них пополам.

-Говорю же - не при чем девка, - нахмурился Рыжов.

Возможно, именно в этот момент он решил, что надо сказать, чтобы они утихомирились:

-Ну, ну... не горячись, разберемся. - Красовский бросил на Сергея косой настороженный взгляд, поднялся - Ладно, пойду я. Может, врача тебе, или ещё что? Не надо? Ладно.... Ты сильно-то не тяни, займись делом-то....

— Все в порядке Свободнорожденный, — быстро произнес он. — Все в порядке. Мы выслушаем тебя. Давай устроим дискуссию, прямо сейчас, пойдем в Таунхолл, рассядемся там и…

-Займусь.... Слышь, шеф, ты на поле ездил?... Ну, где это нас...

Но он опоздал со своим предложением. Дядюшка Джим и Камрад Миллер уже дрались, их тонкие руки сцепились, а потускневшие глаза наполнились слезами.

-Да, был,... посмотрел..., ничего там нет.

Теперь-то я думаю, что их ненависть возникла из тщетной любви. Они оба любили нас, каждый по-своему, а нас это не трогало, нам не нужна была их любовь…

-Как так?

Энди, призвав на помощь мужчин, разнял стариков, и их развели в разные дома — отдохнуть. Когда спустя несколько часов Дядюшку Джима навестил Доктор Симмонс, тот уже ушел. Доктор поспешил к Коммунисту, его тоже не оказалось на месте.

-А вот так! Ни трупа, ни портфельчика - ничего! Как видно, прекрасная девица уложила труп в портфельчик, да и ушла....

-Димыч!...

О том, что произошло, я узнал на следующее утро. Констебль Томпсон обнаружил в реке обоих — Республиканца и Коммуниста. Они встретились под Деревьями на берегу — один на один — в то самое время, когда в городе зажглись костры, Взрослые веселились, а влюбленные потихоньку исчезали в лесу…

Мы устроили им прекрасные похороны.

-Да знаю! Знаю, что тебе не до шуток. Трупик-то на тебе, как ни крути. Только не было его там.... На поле - ничего, точно тебе говорю. Там мосток над ручьем, я встал, капот поднял - вроде подремонтироваться. Сверху все хорошо видно. На поле от джипа следы, стекла полно, и ногами натоптано - от обочины до самого ручья. Кровь вроде бы в одном месте... Больше ничего.... Если бы кто милицию вызвал - там бы к этому времени всё поле было обхожено ментами. А там - ни следочка лишнего. Видно, никому это не надо было. Сторож, если стрельбу и услышал - о том промолчал. Так что забудь - проехали!

-А Марчук?

Целую неделю Город только и говорил об этой истории. О ней узнал весь штат Огайо. Но потом разговоры стихли, и старых сумасшедших понемногу забыли.

-С Марчуком я сам утрясу. Справку о смерти сделаем, инфаркт какой-нибудь.... У него бабка старая только, в Рязани. Там и похороним. В закрытом гробу. Бабке - воспомоществование....

-А пистолет?

В тот год на Севере набрало силу Братство, люди забеспокоились, что бы это могло значить, а потом, когда узнали, заключили союз, и война покатилась по холмам. Братство не сажало Деревьев, а такое зло не могло оставаться безнаказанным.

-А что пистолет? Не будет никакого пистолета... Что я, полведерка цемента не найду? Пистолета нет - и бояться тебе нечего. Джип - с сегодняшнего дня в угоне числится. Его переоденут-переобуют, и столкнут где-нибудь в Екатеринбурге. Менты его вовеки не найдут. А и найдут - тоже не беда.... Там все подотрут, химией какой-нибудь обработают. Не, вещдоков не будет. А так... Баранников болтать не станет - хвастаться ему в этом деле нечем. Ты, думаю, тоже в милицию не побежишь. Налетчики само собой промолчат. Кто ещё? Наши ребята язык за зубами держать будут, все с понятиями.... Ещё кто?

-А если девка эта?

-Вот потому и говорю - найди мне её. Хоть будем знать, чего от неё ждать ...

-Ладно.

Красовский уехал. Сергею вся эта история с портфелем не понравилась. Следовало бы расспросить Баранникова, как его портфель оказался у попутчицы. Все это покушение выглядело что-то странно. \"Баранников у нас постоянный клиент. Охранное агентство \"Крас\" от самого своего основания работает на фирму \"Канталь\". Машину с охраной он всегда заказывает, если везет деньги. С налом он часто дела имеет, потому, как занимается в \"Кантале\" снабжением и сбытом. И, судя по всему, на этом поприще преуспевает. Но вчера речи о деньгах не было, а машину он все же нанял. Зачем? Может, ему угрожали?... Сомнительно.... Он трус, и подставляться бы не стал. Тем более - раскатывать ночью. Но засада, конечно, специально на Баранникова делалась Дорога тупиковая, ведет от трассы к воротам этой самой третьей проходной. Вдоль дороги - одни поля, лес, да земляные отвалы. Ничего там больше нет. Девка эта говорила, что и машины ездят только днем. Она местная, должно быть, знает, о чем говорит.... Случайные люди на той дороге не сидели бы - ловить там нечего. Значит, ждали именно его, Баранникова. Знали, что он будет грузиться ночью. На проходную пропустили без вопросов. Дали загрузиться. Выпустили фуры. Ладно, предположим, надо было получить груз и пристрелить владельца - можно было пальнуть в него из леса прямо на проходной. Там фонарь над воротами - стреляй, как в тире, и спокойно уходи по лесу. Аккуратно, надежно, без пыли и шума. Так ведь нет! Устроили фейерверк, убили водилу, погиб их же боевик, а клиент удрал без единой царапины, если не считать фонаря под глазом. Хотели попугать? Два трупа для испуга - слишком круто! Значит, нападавшим нужно было что-то другое. Что? В машине только и было - сам Баранников, его плащ и портфель. Баранникова уже обсудили, плащ и обсуждать не стоит. Остается портфель. А что в портфеле? Баранников говорит, что ничего существенного.... Да уж.... И вот ещё - Красовский-то чего забегал? Клиент цел. Претензий к охране не предъявляет. Милиция, кажется, и в ус не дует. Джип застрахован, за \"угон\" заплатят. Убытков, в общем, никаких. В чем же дело? Погиб шофер? Это не то, из-за чего бы Красовский взвился. Бульдозер, а не мужик.... Нет, не это Красовского волнует. Смерть Марчука для него только удобный предлог.... Дуру эту перепуганную еще искать.... Ясно же, что девка не при чем.... Зачем она ему понадобилась? У Красовского не спросишь. Он в свои дела никому влезть не позволит. Что ж, придется до всего доходить самому. Для начала неплохо бы пощупать Баранникова...\".

Рыжов осторожно размялся, стараясь не потревожить плечо. Больно, черт побери.... И голова кружится.... Быстро устал. Отдышавшись, Сергей позвонил в \"Крас\". Узнав нужный телефон, договорился с Баранниковым о встрече - под предлогом расследования гибели друга. Тот едва стонал бессильным голосом, но на разговор согласился, умирающий лебедь.... Жертва катастрофы.... Тяжко ранен пинком дамской туфельки! Рыжов и сам пнул бы его с наслаждением. Жаль, этой радости ему было в жизни не дано, увы. Морщась, Рыжов натянул дубленку, осторожно подвигал плечами. Для активных действий ещё не годится, но жить можно. Садиться за руль, однако, не решился, вызвал такси.



Баранников жил в собственном особняке за высокой оградой, недалеко от кольцевой дороги. У ворот - будка охранника. Пустая. Рыжов сильно озадачился этим обстоятельством. На второй день после покушения - и такая беспечность! Что-то не похоже на господина Баранникова! Сергею пришлось долго звонить, прежде чем явился невысокий кряжистый мужичок и отпер калитку:

-Хозяин в саду, ждет Вас.

-В саду? - удивился Сергей.

-Ну! В саду, гуляют оне, проклаждаются. Вон туда, за дом по дорожке и идите, он туда велел проводить...

-А откуда Вы знаете, что он ждет именно меня?

-Так он предупредил, что подойдет часов в пять такой человек. Обрисовал наружность.... - мужичок усмехнулся, смерив Сергея взглядом. Как видно, обрисовывать его хозяин умел красноречиво.

Дом был до странности похож на своего владельца: строеньице средней руки, но вычурное и с претензиями. Ублюдочное сочетание кабака и церкви. Домик - весь в хозяина! Интересно было бы увидеть и внутреннюю обстановочку, но Баранников, как видно, счел ниже своего достоинства приглашать в дом простого охранника. \"Ну что ж - Рыжов не гордый. Побеседуем \"во саду ли, в огороде\". Почему же, интересно, Баранников вообще согласился на эту встречу? Из вежливости? Так видно же, вежливость у Баранникова и не ночевала. И, конечно, ничьи нужды, кроме собственных, его не интересуют. Вывод может быть только один - Баранникову самому было желательно встретиться. А зачем?... Ладно - сейчас узнаем....\" - раздумывал Рыжов, шагая по чистеньким фигурным плиткам. Сердито наподдал ногой упавшее на дорожку сморщенное яблоко.

Баранников прогуливался возле бассейна. На подбитый глаз накрутил целый тюрбан из бабьего пухового платка, и бережно придерживал его ладошкой. Длинноногая девица заботливо вела хозяина пол локоток. Прильнула пышной грудью, крутится и трется, и только что не мурлычет. Ещё бы - хозяин пережил такое покушение на свою драгоценную персону! Увидев посетителя, он уселся в шезлонг, и девушка укутала ему ноги пледом. Баранников отправил её прочь барственным движением пухлой ладони:

-Ступай, Риточка, дай нам поговорить с молодым человеком.... - Обернулся к Сергею - Ну-с, что Вы хотели у меня спросить?

Рыжов огляделся. Нет ни второго стула, ни даже простой скамейки.... Сесть было некуда. Придется стоять перед развалившимся в кресле наглым хозяйчиком, переминаясь с ноги на ногу, словно провинившийся школьник. Ну, ладно....

-Есть несколько вопросов. Для начала - кто мог узнать о планируемой поездке?

-О-о-о, море людей! Мои партнеры по фирме. Продавцы продукции, покупатели - я ведь только посредник. М-м-м... люди из транспортного агентства. Опять же, из вашей конторы люди. Тайны из этой поездки никто не делал.

-Та-а-ак.... Повернем вопрос по-другому. Кого из этих людей Вы можете подозревать в покушении?

-Никого! Что Вы, упаси Бог - никого! - Баранников энергично замахал ручками. - Это случайность. Общая криминогенная обстановка, знаете ли! Именно так, именно так.... Вот только меня весьма огорчил прискорбный факт - русский человек готов украсть все, что угодно, при первом же удобном случае.

-Кого это Вы имеете в виду? - холодно осведомился Рыжов.