— А о Козаченко знаешь?

— А кто же о нём не знает? Мужик пострадал от власти. Сам Бог ему велел страной управлять.

— А кто тебе сказал, что его власть отравила?

— То есть, как это кто?

Молчуненко ел медленно, основательно. Самойлову, в данном плане, он очень сильно напоминал отца. Да и речь журналиста была как у папы: такой же спокойной, основательной.

— Вот именно: кто? — снова повторил Молчуненко.

— Так в Раде об этом говорили. Газеты…

— В Раде сам знаешь, и не о таком могут сказать. — перебил Геннадий Сергеевич. — Иногда их бред слушаешь, волосы дыбом встают. А вот на мой вопрос, ты, как журналист…

— В прошлом. — конкретизировал Рогов.

Он вздохнул:

— Ответить не смог. — кальмар из баночки нацепился на вилку и отправился в рот журналиста. — И правильно. Потому, как перед о мной, как и перед тобой, моментально, в таком случае, встают вопросы. Первый: если его отравили, почему до сих пор не могут установить яд? Второй: почему обследование происходит в Европе, а не у нас? Не доверяет врачам? Согласен. Но почему австрийские специалисты не нашли яд? Выходит, отравления не было? Или им не дают возможности сказать правду? Опять вопрос: кто?

— Какая разница: было, не было, — Володя всем налил. — Давай забудем хоть на два часа о политике. Честно говоря, за последнее время, она у меня вот где сидит. — и провёл ребром ладони по горлу.

– Видите ли, можно обойтись и без организации. Заговорщики просто заранее накопили все необходимое, переносные пусковые ракетные установки, пулеметы и тому подобное, в том числе и изрядное количество боеприпасов для легкого стрелкового оружия, которое найдется на Северо-западе почти в каждом доме. – Оперев локти о стол, он показал трубкой:

— Ты можешь уехать и забыть, а нам здесь жить. — Молчуненко кивнул на Рогова. — Вот скажи, Серёга, как, процветает твой бизнес?

– Вы не сможете осознать, что случилось, пока не поймете характер норри, – сказал он. – Сделать это нелегко, поскольку они чужды нам, но я попробую объяснить… Они одновременно склонны и к индивидуализму, и к сотрудничеству. Основной социальной единицей, объединяющей семьи, является Ложа… и все – даже не принадлежащие к ней – следуют этому порядку. Как организация добровольческая, Ложа не нуждается в демократии. Поэтому отдельные личности получают возможность распоряжаться большими ресурсами, не отчитываясь ни перед кем неопределенный период.

— Смотря, какой смысл вкладывается в слово «процветать». — Михаил сразу заметил, как Рогов нахмурился, — Я понимаю под словом «бизнес» — своё, личное дело, за которое отвечаю только я. И больше никто. Дело, которое знаю, и которое хочу делать. А то, чем я занимаюсь сейчас, к бизнесу никакого отношения не имеет. Три точки на рынке — не бизнес. Средство выживания.

А теперь рассмотрим дух народа. («Плик назвал его фаустианским, непонятное слово».) У них не было возможности выставить против нас милицию, как это они сделали в Энергетической войне. Все случилось чересчур быстро, к тому же едва ли все норри знают об Орионе. Но тем не менее они сопротивляются столь же упорно. Перспектива создания космических сил никого не поразила громом. Напротив – зарядила их, словно молния. Они хотят, чтобы атом вновь вспыхнул огнем, поскольку им нужна энергия, которую он даст, чтобы они могли творить вещи… а о последствиях пусть думает Нан.

— Вот она, сермяжная правда. — Геннадий Сергеевич закурил, — Нет у нас бизнеса в Украине. Да и в России его тоже нет. Мы ведь из Запада, когда рухнул Союз, скопировали всё самое гадкое: рэкет, рейдерство, банковские махинации, спекуляцию недвижимостью, игровые автоматы, право на ношение оружия, но не всем, а избранным, точнее бандитам, киднепинг, отмену смертной казни, продажные суды. А в результате воруют, убивают, насилуют, отбирают квартиры, через суд ликвидируют военные предприятия а после за бесценок продают самим себе. В случае, если попадаются, получают минимальный срок. Подонок убивает человека. Зверски. Ножом. Потом сжигает его тело. А ему срок — восемь лет. А точнее, отпустят года через три, в лучшем случае. А мы удивляемся, и куда подевалось самосознание граждан, культура, любовь к ближнему? А вот туда и подевалось!

Молчуненко опрокинул стопку.

Планы их были составлены весьма хитроумным человеком. («Безусловно, Микли Карстом, гением и проводником гениев».) – Когда ситуация стала критической, – продолжил Тераи, – немедленно известили мастеров Лож. Те проинформировали членов своих организаций и попросили добровольцев выступить на защиту Ориона, заранее зная, где волонтеры могут получить боеприпасы, пищевые рационы и резервное топливо – все, что год от года запасалось для этого случая.

— Всё. Норма. Мне ещё на ТВ ехать нужно.

По телевизору проплыли кадры с изображением пока ещё действующего президента.

Собралась лоскутная армия. Ее встретили кадровые офицеры и разместили по всему полуострову. Наверное, она превосходит численностью нашу морскую пехоту. Мы не рассчитывали встретить значительное сопротивление. К тому же маураи никогда не были хорошими пехотинцами, мы – мореходы. А норрмены привыкли к своим сухопутным лесам, огнестрельному оружию и всяческим машинам – они нация механиков. Это возместило недостаток военной подготовки. Ну а в итоге они уничтожили цвет корпуса морских пехотинцев.

— Наш несравненный и незаменимый. Все они думают, что увековечены бессмертием. А если, в крайнем случае, покинут трон, то обязательно посадят на него своего приемника, и, через него продолжат управлять нами. Этот сейчас тоже хочет протолкнуть своего человечка. И протолкнёт. И как минимум, пять лет у нас не будет вот того самого бизнеса, о котором мечтает Серёга. — Молчуненко откинулся на спинку стула, — Двадцать четыре кандидата! А знаем только о двоих, максимум троих. Позор в квадрате. Потому, что двадцать четыре, и потому, что не знаем.

Тераи откинулся назад. Веки его опустились: столь долгая речь утомила и без того уставшего великана.

— Сергеевич, ты чего сегодня на взводе? — Рогов выключил телевизор.

– Ну что ж, – продолжил мужской голос, деловитый и ровный. – Полагаю, вам придется поверить, невзирая на столь невероятную логику. Вы допрашивали пленных и жили среди этого народа. Вопрос в том, какие действия теперь надлежит предпринять?

Кепалоа обвел взглядом собравшихся и, смирив собственную боль, сказал:

— Не надо, пусть будет. — Молчуненко не поленился подняться и включить «ящик». — Просто утром, перед урной… Слово то, какое, похоронное. Так вот, перед ней, той самой штукой, я понял одно: не хочу ставить значок. Ни за кого из них. Просто не хочу. Всем им не верю. Одному, потому, что премьер. Второму, по причине странного отравления. А может, и вовсе не отравления, а съел что-нибудь. Словом, всем не верю.

Геннадий Сергеевич достал из кармана лист и когда развернул его, все увидели бюллетень избирателя.

– В настоящий момент мы можем сделать немногое. Я не вижу смысла штурмовать залив, учитывая перспективу крупных потерь, когда у нас нет частей, которые можно выслать к Ориону. Далее, корабли, собравшиеся в одном месте, будут уязвимы для ядерного оружия. А мы должны считаться с возможностью его применения, враг может им обладать. – Ровный тон, которым он произнес эти слова, свидетельствовал о его самообладании. Соответствующим образом разместив флот, мы блокируем залив. А тем временем наша армия на юге попытается предотвратить прибытие сюда по суше регулярных частей. Быть может, в конце концов и они проголодаются.

— Свернул я сей документ, положил в карман, и так спокойно стало, не поверите, братцы. Так хоть соврать им с моим голосом не дам.

– А что делать, если они тем временем сумеют поднять свои проклятые космические корабли? – поинтересовался другой мужчина.

— Ну, ты даёшь. — Михаил взял лист и покрутил в руках.

Тераи раскачивался взад и вперед, стараясь не задремать.

— Я, брат Михайло, из принципа никому не даю!

– Судя по моим впечатлениям от пребывания среди них, они не смогут сделать этого в ближайшее время, – сообщил он. – По крайней мере, год у нас должен быть.

— Вот и тост. — Рогов поднял стопку, — За принципы.

Кепалоа кивнул:

* * *

– Весьма вероятно. Ну что ж, когда будет подходящая погода, а значит не частр, мы можем вести бомбардировки окрестностей; хотя Орион наверняка превосходно защищен.

— Алло, Гия?

– Сэр, – обратился Тераи, – я мог бы возглавить небольшой отряд и высадиться на берег, чтобы установить, где именно расположена наша цель.

— Слушаю тебя.

— Самойлов сидит дома, никуда не выходит. Оператор с ним вместе.

– Я обдумаю ваше предложение, – ответил адмирал, – но могу уже сейчас усомниться в том, что возможные выгоды перевесят риск. Разве у нас уже недостаточно потерь?

— Что делают?

– Сэр, – продолжил майор из морской пехоты, – получив подкрепление, мы сможем пробиться туда. Юг не имеет значения. Когда мы захватим Орион, о юге можно будет почти и не думать, как это было в Энергетическую войну. Почему бы не послать нашу армию в горы?

– Я предполагаю, что это сейчас обдумывают в Велантоа, – заявил адмирал. – Но я буду против. Если мы оставим юг, кто предотвратит огромный приток людей и припасов на Ласку с материка? Потом, мы не хотим кровопролития… с любой стороны.

— Не знаю. Они же на седьмом этаже.

– Вы слышали, капитан Лоханнасо. Если не считать одного-двух экспериментальных запусков, Орион сможет стартовать лишь через год.

— Хозяин дома?

— Да. И тот журналист, из «СТВ» тоже.

Это оставляет нам достаточно времени. Откровенно говоря, я полагал с самого начала, что кабинет слишком считается с мнением масс, рекомендуя безотлагательно проводить крупные операции. От этих двух слов «атомная энергия» коленки затряслись слишком у многих. А теперь будем надеяться, что нам позволят действовать рационально и не резать противника, а душить его. – Впервые Кепалоа улыбнулся. – Быть может, все получится достаточно быстро, – заявил он. – В соответствии с полученной информацией мы можем вскоре рассчитывать на помощь.

— Хорошо. Продолжай наблюдать.

«Сегодня Пять Наций совместно объявили войну Северозападному Союзу, штурмовые отряды уже вышли к Скалистым горам и двигаются к перевалам, на которых не выставлено серьезной обороны, В Чай Ка-Гоу сам Тянь-Дзян заявил, что союзники захватят месторасположения проекта «Орион» задолго до летнего солнцестояния».

— Гия, а когда меня заменят?

— Часа через три. Слушай, потерпи, не маленький.

2.

* * *

Месяцы шли, и Фейлис все чаще и чаще старалась оставаться в своих апартаментах. Невзирая на одиночество, она была почти рада тому, что Джовейну приходилось работать долгими часами. Если бы у него было свободное время для развлечений, как у прежних Капитанов, ей приходилось бы исполнять – как подобает – роль хозяйки и бывать вместе с ним в обществе. Она стала страшиться людей и старательно избегала встреч с ними. Обо всем заботились служанки, а челнок доставлял книги из библиотеки Консватуара.


Сегодня воскресенье, двадцать восьмое октября, три часа дня. С вами телеканал «Свобода» и мы сообщаем о последних новостях, связанных с первым туром выборов Президента Украины. Информация, поступающая с избирательных участков, говорит о том, что имеются случаи неточного оформления списков избирателей. Так, на участке N 28, Обуховского территориального избирательного округа из тысяча восьмиста тридцати двух избирателей по причине неправильно написанных данных избирателей не смогло проголосовать на данный час триста шестнадцать человек. Часть из них обратились в суд города Обухова. Наша съёмочная группа побывала в городском суде, и убедилась в том, что очередь, не сумевших проголосовать, насчитывает более двухсот человек. И это не единичный случай…
Телеканал новостей «Свобода»


В открытую никто не был с ней груб; однако кое-кто из персонала аэростата – особенно женщины – холодно поглядывали на нее; слыхала она и фразы, которые будут подобать ее достоинству, когда развод наконец будет оформлен и она по праву сделается женой Капитана. Терранская гвардия изъявляла к ней искреннее уважение, офицеры же старались держаться любезно.

* * *

Молчуненко выключил телевизор.

Она не знала, как реагировать. Это были солдаты – люди иной породы.

— Выборы ещё не закончились, а все знают, что будет второй тур. Бред.

— Интересно, — Михаил откинулся на спинку стула, потягивая из бокала пиво, — а каким образом сумели так нахомутать в списках?

Многих теперь ничто не связывало с домом, что прискорбным образом напоминало ей о собственном изгойстве. Их разговоры были ей скучны; не разбираясь ни в чем, кроме отвратительных военных занятий и политики, они не имели представления о науке, эстетике… и не хотели иметь.

Молчуненко повёл плечами.

Что касается Маттаса Олверы – этот вонючий хам не мог даже сдержать свои липкие пятерни. Фейлис в конце концов набралась отваги и заявила, что не нуждается в его наставлениях по основам геанства.

— Вариантов много. Своих людей посадили, к примеру, в избирательные комиссии. Безграмотных. — Молчуненко закурил. Рогов поморщился, но промолчал. — Вот они и поработали на славу.

Легко ей было только с братом Лоренсом, но он обычно путешествовал по Домену, представляя Джовейна и улаживая всякие неприятности, а наверх поднимался, лишь чтобы передохнуть от трудов.

Сам Скайгольм сделался нереальным. Поначалу она возненавидела эти толпы, но теперь, после того как Джовейн распустил кадетов и отменил визиты членов кланов на период чрезвычайного положения (природы его она никогда не понимала вполне, поскольку мотивы всегда менялись), здесь оставались лишь персонал и их жены, несколько конфидентов Джовейна да сотня гвардейцев, сменявшаяся через месяц. Прилетавшие по делам редкие посетители – как правило, иностранцы – были ей неизвестны, обычно они задерживались не более чем на неделю. И теперь, в его гулких пустынных переходах, она всегда ощущала, насколько огромен и как высоко парит этот аэростат, и вечно старалась напомнить себе, что все ее страхи порождены одиночеством, а значите безосновательны. Или же это было не так? Сама иррациональность делала их ужасными; ее часто посещали кошмары.

— Отпадает, — вклинился в разговор Володя. — Ни на востоке страны, ни на западе ни один кандидат собрать такое количество единомышленников не в состоянии. Если бы было два, три конкурента, ещё куда ни шло. А при двадцати… Можно сделать проще.

Была и небольшая компенсация: теперь сады почти всегда пустовали.

— Интересно как? — Молчуненко с любопытством посмотрел на собеседника.

Много раз она успевала насладиться в них красотой и покоем природы,.никого не встретив, А в остальном она предпочитала сидеть дома, читать, слушать музыку, обдумывать акварели или готовить какой-нибудь отрывок для очередной речи Джовейна.

— Каким образом составлялись списки? — спросил оператор, и тут же сам ответил на него, — Спускались сверху, исполнительной властью на местах. То есть набирались на компьютерах в горисполкомах. А набрать можно и на русском языке. После произвести автоматический перевод на украинский, и вот результат: в каждом списке по несколько десятков испорченных фамилий, живые покойники, несуществующие дома. А кто несёт ответственность? Тот, кто в комиссии сидит? Нет. Ведь ему список уже готовый передали. А избиратель должен был, по закону, заранее свериться, правильно он вписан, или нет. Серёга, ты проверял себя перед выборами? Нет. И таких сотни тысяч. Результат на лицо.

Он было ней добр, внимателен и ласков, утешал ее – на ухо – пока она плакала, делился удивительными мыслями и выслушивал ее мнение. Эти разговоры – об искусстве, литературе, истории, языках, астрономии – словом, обо всем – следовало бы записать, думала она, Они безусловно были блестящими, прямо лак в салоне Эры Пинкард. То, что они редко занимались любовью, ее не тревожило; бедняжка, он так часто возвращался домой изможденным – слава Богу, никаких волнений от того, что через два или три дня припомнишь, что забыла принять пилюлю, как теперь бывало нередко. Вот только если бы он побольше бывал с ней.

— Слишком мудро. — Михаил допил пиво, хотел налить ещё, но передумал. — Во-первых, задействовано много людей. Во-вторых, подобная система может сработать только в городе. По сёлам, где тебя каждая собака знает, такой список в момент исправят.

— А по сёлам другая тактика. — выдвинул новую гипотезу оператор. — Рогов, как в селе проголосуют?

Фейлис осознавала, что уходит от мира: потеря не велика. Когда-нибудь Джовейн заставит покориться всех своих противников, и тогда они смогут жить во дворце, окруженные культурными друзьями. Кроме того, она выпивала, быть может, чуть больше, чем следовало, но вино позволяло справиться с меланхолией. И она все глубже и глубже разбиралась в весьма разнообразных темах.

— Как председатель скажет.

И поэтому поступок его был как удар кнута.

— А председатель скажет так, как ему укажут сверху. Вот она, житейская мудрость. — Володя поднялся, — Я в гальюн.

Когда он ушёл, Молчуненко начал собираться.

***

— Ты куда? — Михаил и забыл, что у кого-то сегодня может быть работа.

Он не предупреждал о том, что задержится, но появился даже прежде, чем повар приготовил обед. Фейлис отложила в сторону коимбранскую новеллу (томик восхитительный во всех своих тонкостях, а также новый – едва десять лет как из печати. Она подумала, что неплохо бы попробовать перевести на франсей эту книгу).

— На кудыкину гору. — Геннадий Сергеевич накинул на плечи кожаный плащ, — Своему оратору скажи, чтобы завтра с утра был готов. — журналист щёлкнул себя пальцами по кадыку. — Я не это имею ввиду. Поедем в Центризбирком. Бывайте.

– Добрый вечер, дорогой, – начала Фейлис. Мрачное выражение на лице его смутило ее. – Ox! Что случилось?

Как только Геннадий Сергеевич покинул тёплую компанию, Рогов налил себе коньяк.

– Я хочу выпить, – резанул оч, подошел к полке с напитками и отмерил себе внушительную дозу аперитива.

— Как Оксана? — поинтересовался о девушке друга Михаил.

Хотя покои Капитаца были относительно просторными, он вдруг заметил, насколько тесны они на самом деле. Стены давили, словно стараясь стиснуть его рамами картин, не принадлежавших ни ей, ни ему. Ей еще не представилась возможность заменить собственность Тома Сарка новыми произведениями. Впрочем, она и не очень старалась, полагая, что пока ей лучше игнорировать чужие фамильные портреты и банальные ландшафты.

— Нормально. Тебе привет передавала. Поехала к родителям. В то самое село.

Джовейн стоял, словно в окружении. Быстро выпив, он наполнил свой бокал.

— Ты что, обиделся? Чего под это дело, — теперь Самойлов хлопнул себя ладонью по кадыку, — не придумаешь.

– Надеюсь… по крайней мере ничего ужасного не случилось? поинтересовалась Фейлис.

— Да в том то и дело, что Вовка в чём-то прав. Не знаю, как и что использовала власть. Но сам был свидетелем. Моя соседка, которая проживает напротив вот уже как восемь лет, не смогла проголосовать, потому, что её фамилия была неправильно написана. Нонсенс. Приходишь в горисполком за справкой, то они знают не только твои данные, но и где ты работаешь, сколько получаешь, с кем живёшь, и так далее, и так далее. А тут та же самая рожа делает вид, будто видит тебя в первый раз, и рассказывает сказки о кем-то неправильно составленных списках. Не вовремя доставленных, и по этой причине не проверенных. И подобное дерьмо каждые выборы. Достало.

– Нет, нет, – он покачал головой и улыбнулся. – Сегодня – нет, но завтрашний день будет деловым.

Рогов выпил коньяк, закурил сигарету, вышел на балкон.

Повариха вопросительно глянула на него. Джовейн вывез ее из поместья Валдор, отметив искусство, верность и абсолютное незнание других языков, кроме эскуарского. Фейлис было жаль ее, женщине этой так одиноко было здесь; но, с другой стороны, хорошо – с ней не нужно разговаривать. Улыбнувшись, Джовейн заговорил и с ней. Женщина просветлела. «Каким очаровательным он умеет быть, – подумала Фейлис. – Почему они мешают ему? Он хочет только добра Домену… и всей планете».

— Слушай, что народ глаголет. — обратился Самойлов к телевизору, с экрана которого вновь вещала личность президента. — А то привыкли всех быдлом считать. А быдло то иногда, и за топор берётся.

Кухарка накрыла на стол. Аромат съестного наполнил комнату. Джовейн погрузился в раздумьями Фейлис вновь обратилась к книге. Женщина ушла; утром, когда Фейлис будет еще спать, придет служанка, чтобы прибрать и подать завтрак.

* * *

Сев за стол, она спросила:

— Гия, тот мужик, с «СТВ», покинул наших друзей. Проследить за ним?

– Теперь ты можешь говорить, дорогой?.

— Нет. Он едет к себе на работу.

Из бутылки забулькало вино, разливаясь по хрустальным бокалам.

Гия положил трубку на рычаг телефона. Самойлов дома. Странное поведение для такого дня. Кавказец налил в стакан «Барджоми», пацаны из «Часа» привезли, постарались, и подошёл к окну.

– Наверное, придется, – ответил он. – Впрочем, извини, я не то сказал; мне пришлось готовиться втайне, но наконец я готов.

События годичной давности он вспоминал редко. А встретиться с Самойловым так скоро никак не ожидал. Была ли у него ненависть к журналисту? Нет. Скорее оставалось бойцовское чувство напряжения. По крайней мере, он так себе говорил.

Страх охватил ее.

Что произошло между ними, знали только они, двое, и незнакомка, из-за которой, собственно, всё и произошло.

– К чему готов?

– Я не хотел говорить тебе, – вздохнул он, – но… ты и так страдаешь, зачем тебе еще не спать ночами, гадая, что случится, если я оступлюсь.

В тот вечер, год назад, незадолго до парламентских событий в Тбилиси, Гия решил отдохнуть в одном из немногих столичных ночных баров. Присел у стойки, заказал выпивку. Присмотрелся. Публика крутилась, в основном, своя, то есть студенческая молодёжь. Пели, не обращая внимания на игравший музыкальный центр, танцевали, тянули кто пиво, кто коктейль. Середнячок, как их окрестил Гия, отдыхал. Но за одним из столиков уединилась прелюбопытная парочка. Она — женщина лет тридцати, привлекательная. Впрочем, сейчас он её вспоминал с трудом. Но чувствовалось — горных кровей. И рядом с ней Самойлов. Впрочем, тогда он его фамилию ещё не знал. Они тихо разговаривали, почти не пили. Женщина что-то объясняла журналисту, а тот озабоченно кивал головой, видимо соглашаясь, и курил сигареты, одну за другой.

Не сделав того, что я задумал, я мог бы потерять власть, стать просто символом, передав ее в руки реакционеров. – Джовейн комкал скатерть в руках. Она отметила, как пожелтела кожа его, как выступали надувшиеся синие вены. – Мы не можем отказаться от Реставрации Энрика, когда мир в смертельной опасности.

Гия за ними наблюдал долго. После четвёртого аперитива, он поднялся с табурета, медленно подошёл к незнакомке, и, не испросив разрешения у мужчины, видимо запамятовал про вежливость под действием спиртного, пригласил её на танец. Разговор прервался. Женщина долгим взглядом окинула молодого наглеца с ног до макушки. Гие стало не по себе. Он, конечно, понимал, что ведёт себя непристойно, однако, остановиться уже не мог. Его, что называется, понесло. Он терпеливо перенёс взгляд незнакомки, и уже рассчитывал на то, что та поднимется и протянет руку, как неожиданно услышал:

– Нет, конечно, нет, – ответила она, пытаясь восхититься его решимостью. Он был подобен героям старых романов и преданий. Конечно, не искрился ни волей, ни энергией. Этот усталый человек с каждым днем встречал все большее открытое неповиновение аэрогенов и наземников, сомневаясь в собственной мудрости и правоте.

— Такая музыка не для моего возраста, юноша. Вам следует поискать девочку помоложе.

– Ешь, – предложил он. Фейлис положила еду на тарелку, хотя есть не хотелось. Горло перехватило, сердце заторопилось. – Позволь мне все обьяснить, – голос его обрел энергию. – Несколько недель назад кое-кто из экипажа Скайгольма решил не исполнять свои обязанности в случае войны или восстания. Они не стали называть свои имена и спрятались за делегата. О, я прекрасно представляю, с кем именно имею дело, хотя наверняка вычислил имена не всех предателей и не могу предвидеть, как поведут себя остальные, если дойдет до дела. – Фейлие услышала, как нож и вилка выпали из ее рук. Джовейн вскинул голову. – Ты поняла, – произнес он. – По обоюдному согласию, мы с их представителем решили молчать обо всем. Реакцию публики тоже трудно предвидеть. Ну а после, как ты помнишь, я смягчал выставленные Девону условия, и епископ с готовностью пошел на компромисс. Он запретил деятельность геанских миссионеров, однако оставил открытыми центры геанства.

Женщина произнесла фразу медленно, видимо просчитывая каждое слово. И произнесла на русском языке. Её собеседник усмехнулся.

– Да, я была вне себя от счастья.

Гие ничего не оставалось, как удалиться к стойке бара. Ему казалось, будто весь зал, все, кто находился в тот момент в баре, слышали разговор, и теперь тихо смеялись над ним. Пусть неслышно, в глубине души, но, тем не менее, потешались над его самолюбием. Гия бросил взгляд по сторонам, однако, ничего крамольного не заметил. Бармен делал вид, будто ничего не произошло. Музыка продолжала звенеть в колонках. Настроение толпы не изменилось, даже наоборот, приподнялось.

– Да, да, – скривился Джовейн. – Мне стыдно обманывать тебя полуправдой. Еще раз повторяю: я не могу и не вправе позволить, чтобы власть Капитана ослабла. Предположим, например, что Северо-западный Союз сумеет отразить натиск союзников… норрмены получат свою атомную энергию что тогда? Я немедленно приступил к работе, – продолжил он.

Гия рассчитался за выпитое, вышел на улицу, и присел на камень, лежавший невдалеке, в парке. Ждать пришлось недолго. Минут через двадцать парочка, оскорбившая его, покинула заведение. Гия был не из тех парней, которые могли долго выжидать своего часа. Он всегда шёл напролом. Даже если результат получался противоположным от ожидаемого.

– Брат твой оказал самую бесценную помощь. Эспейньянцы помогли мне… и маураи. Их посол немедленно запросил Велантоа, и Федерация прислала всех специалистов, которых я просил. Так что сегодня в Турневе уже собралась полная смена. Завтра воздушный корабль доставит сюда верный мне контингент, и я прикажу нынешнему экипажу убираться на все четыре стороны; те же, кто сейчас исполняет наземные обязанности, оставят свои посты и отправятся домой.

Самойлов недоумённо остановился, когда его окликнули. Развернулся и с недоумением посмотрел на молодого человека. Женщина тоже обернулась, но во взгляде у неё теперь сквозило не презрение, а тревога.

Голода Фейлис закружилась.

Идиот. Зачем? — говорил себе Гия, но ничего менять в своём решении не захотел.

– Нет, ты не можешь… не можешь…

— С вами можно поговорить?

Джовейн ухмыльнулся:

— О чём? — мужчина посмотрел за его спину.

– Нет, могу. Пока у меня есть мои гвардейцы. В конструкции и устройстве Скайгольма нет никаких секретов. Любая группа компетентных специалистов способна разучить все обязанности за несколько дней. И они будут служить не заговорщикам в Домене, а его Капитану.

— Не волнуйтесь. Я один. И хочу, чтобы вы тоже остались один. А ваша спутница пусть удалится.

– Но Земля… ее недра, еда, посадочные поля…

– Мы распоряжаемся долиной Лу, если необходимо, прибегнем к помощи гвардии, а под нами ресурсов хватит, чтобы поддержать нас. Ни один мятежник не посмеет напасть на нас. – Джовейн отрезал кусок мяса и жадно прожевал. Неужели ты не видишь, какой груз свалится с моих плеч, какая это свобода?..

— Странное пожелание.

Фейлис закрыла лицо.

– О нет, о нет! Скайгольм против собственного народа!

Гия засунул руки в карманы. В них ничего не было, кроме бумажника и мобильного телефона. Однако жест насторожил парочку.

– Ни в коей мере. – Он протянул руку через стол, чтобы погладить ее по голове. – Дорогая, не плачь. Скайгольм будет выполнять те же функции, что и всегда: оборонные, связные, метеорологические, управление безопасностью, энергоснабжения. Мы просто поставим зарвавшихся подчиненных на место и подтвердим древние права Капитанства. Раны скоро залечатся. Через год или два Домен сделается более единым и счастливым, чем прежде.

Она подняла взгляд. Слезы мешали ей и горькой солью отзывались во рту.

— Ваша дама оскорбила меня в глазах моих друзей. С ней, конечно, я говорить не стану, а решим этот вопрос с вами.

– Сперва я так надеялась на это, – кашлянула она. – Но дела идут все хуже и хуже. А теперь еще иноземцы будут распоряжаться вСкайгольме.

— Я приношу извинения… — женщина взяла под руку мужчину, но тот и не думал следовать за ней:

Откуда ты знаешь, что они будут ладить друг с другом? Откуда тебе известно, что они не повернут против тебя?

— Честно говоря, что-то я не заметил, чтобы в баре сидели ваши друзья.

Джовейн поглядел на нее и наконец медленно сказал:

— Для меня любой кавказец друг и брат. В отличии от русака.

– Я согласен – нас ожидает трудный период, и ты здесь одна, словно в заточении. Ты не хочешь возвратиться на Землю? В наш дом в Турневе? Я буду скучать без тебя, но сейчас не обижусь.

— Вот оно что… Вам нужна была не моя спутница, а я сам.

– Нет, никогда! Я хочу быть с тобой!

Что хотел ответить в тот момент Гия, он и сам не помнил. Рука вылетела из кармана и сжалась в кулак, что, собственно, и решило исход той встречи. Женщина, видимо, расценила жест по-своему и, не стала ждать развязки встречи, и, неожиданно как для Гии, так и для незнакомца, острым носком сапога, ударила грузина в пах. Что было дальше, Гия не помнил. Очнулся он лёжа в грязи, на мостовой. Никого рядом с ним не было. Большего унижения в своей жизни он никогда не испытывал.

Он поднялся и сбоку подошел к ее креслу, утешая, пока рыдания не утихли. Потом они молча приступили к еде. Наконец все закончилось, и Джовейн поднялся.

– Сегодня без кофе, – заявил он. – Я хочу проснуться пораньше. Коньяк, музыка, любовная поэзия и постель.

Вторая встреча с Самойловым, произошла через два дня. Сурхуладзе увидел журналиста, шедшего рука об руку с Отаром Павлоашвили. Его товарищ по движению спокойно передвигался с русским по бульвару Шота Руставели, и, как ни в чём не бывало, весело с ним беседовал. Тот реагировал весёлым смехом на шутки собеседника, а Шота, как понял Гия, между тем, показывал московскому гостю достопримечательности родного города. Вечером Сурхуладзе связался с Павлоашвили по телефону. Тот поначалу не мог сообразить, о ком идёт речь. Но когда всё прояснилось, то рассмеялся:

Фейлис тоже встала.

— Так это ты попал под женский каблук? Прости, под носок.

– Я собираюсь пройтись. – сказала она, – Недолго. – Спокойствие она намеревалась отыскать в саду. Джовейн нежно обнял ее и поцеловал в губы. Борода его оставалась по-прежнему шелковистой, а руки такими же сильными.

— Шота, — всипел Гия. — я не понимаю. Ты таскаешь за собой этого московского недоноска, и ещё смеёшься над о мной.

Она спешила по коридорам и переходам, чтобы по возможности быстрей миновать эту пустоту. Голые стены и яркий свет делали их более унылыми. Пыль и тени, должно быть, укрывали призраков из безопасного прошлого, но эти ходы кипели будущим… фантомами, еще не имеющими лица. Лестницы звякали под ногой, шептали вентиляторы, Скайгольм подрагивал. Там, на подвесной дорожке, по которой она так часто ходила, у этих грубых лиан и влажного моха, среди зелени с ее ароматами она чувствовала себя как дома, словно выпросив прощение у отца. Шаги ее, дыхание и биение сердца замедлились. Озноб оставил ее.

— Хорошо, буду плакать. Над твоей глупостью.

Мышцы расслабились одна задругой, и Фейлис ощутила, как ныло тело от напряжения, но и это смягчилось.

— Шота…

— Ты знаешь, кого ты чуть не оскорбил? Представителя министерства иностранных дел России, в лице той самой женщины, которую пытался затащить на танец. И от которой, после, получил по заслугам. Гия, пора головой думать, а не половыми органами. И москвича не трогай. Он журналист. Михаил Самойлов. Московское телевидение.

— Но я…

— Гия, — перебил Отар, — мне тебе больше нечего сказать Всё.

И бросил трубку.

А, спустя три дня Самойлов был избит неизвестными людьми во время молодёжной демонстрации. Вечером того же дня, изнасиловали и сотрудницу российского министерства иностранных дел, которая, как после выяснилось, находилась в Тбилиси по семейным делам. Ко второму происшествию Гия не имел никакого отношения, однако, Самойлов сделал свои выводы, и на Московском ТВ прозвучала его версия произошедших событий, без упоминания имени жертвы, но с упоминанием фамилии Сурхуладзе. Благодаря чему Гия не получил заслуженного места в парламенте. Никто не захотел иметь дела с насильником. А на все его заявления отвечали стандартной фразой: мол, благодари Бога, что уголовное дело не открыли.

Гия съездил в Москву, хотел расквитаться с журналистом, но Самойлова не застал. Тот уехал в командировку. А после Сурхуладзе позвонил Павелич, и сообщил, что его опыт может пригодиться в новом проекте. Так, Самойлов у Гии отошёл на второй план. И вот, он в Киеве. И на этот раз Гия его упускать никак не собирался.

* * *


Я уверен в своей победе в первом туре. По нашим данным я уже набрал более пятидесяти процентов голосов. Однако, Центральная избирательная комиссия отказывается опубликовать правдивые данные. Что говорит об одном: власть продолжает давить на демократические процессы, которые происходят в Украине». (из выступления кандидата от оппозиционных сил, А. Н. Козаченко, 30 октября, 200…года)

Телеканал новостей «Свобода»


* * *


«Пока окончательных данных первого тура выборов нет, но можно констатировать, что он завершится либо ничьей, либо победой Владимира Яценко. Пусть и с незначительным отрывом, но то будет победа премьер — министра над своим главным соперником.

Из выступления председателя ЦИК Алексея Крылова, 31 октября 200… года


* * *

Во второй раз президент Украины принимал московского советника избирательной компании премьера у себя на правительственной даче в Конче — Заспе, пригороде столицы, в месте тихом и спокойном. Первая встреча в здании Администрации на Банковской была скоротечной, информационной. Сегодня же Даниил Леонидович желал услышать из первых уст более детальную информацию. Потому и пригласил Лугового в своё излюбленное место отдыха. Кончу, как её называли все киевляне, облюбовало ещё прежнее правительство. Имеется в виду, советское. Поставили за деревянным забором несколько двухэтажных домов. Рядом пристроили кабминовский санаторий, в котором лечился в те застойные времена цвет правительственной элиты. Обслуживали лечебное заведение Союзного значения жители близ расположенных посёлков. Теперь же, при новой власти, появились новые порядки. Деревянное заграждение поменяли на металлическое, взяли на работу личный штат охраны, прислуги. Личного конюха. Президент любил лошадей.

Луговой раньше не бывал в приднепровской усадьбе первого лица страны, только слышал о ней. И вот теперь довелось увидеть. Новые трёх и четырёхэтажные хоромы, гордость архитектурной мысли сына главы государства, Алексея. Голубые, карликовые ёлочки вдоль дорожки, ведущей прямо к пристани на берегу Днепра. Изящные пристройки близ двухметрового забора: для обслуживающего персонала.

Даниил Леонидович с удовольствием наблюдал за политологом.

— Ну, как?

— Одобряю. — ни зависти, ни лести в голосе московского гостя слышно не было. Только одобрение.

— Пройдём во внутрь. Вообще-то, я предпочитаю все деловые разговоры проводить на улице, но похолодало.

Луговой снова посмотрел на реку. Знал он причину такой любви к разговорам на лоне природы. Не далее, как два года тому, собственный, взлелеянный, проверенный телохранитель произвёл записи бесед своего шефа, и отвёз их за бугор. По сей день не утихает скандал, повязанный с теми кассетами.

— Ну и пусть, что похолодало. Зато вид то какой.

— Тогда прошу в беседочку. — Даниил Леонидович жестом пригласил Льва Николаевича под навес. Через несколько минут на столе стояли коньяк, тонко нарезанный лимон, фрукты.

— Что ж, Лев Николаевич, первый тур, перепевая одну песню, мы уже отыграли. Честь тебе и хвала. Хорошо помог моему протеже.

Чокнулись. Коньяк освежающе обжёг горло.

— А теперь давай сделаем выводы и прогнозы на будущее.

Луговой, не морщась, закусил лимоном, после начал говорить:

— Считаю Козаченко отработанным материалом. Он слишком большую ставку сделал на западный PR. Опять же, с экзит-полом, как со списанной торбой, таскался. А нашему человеку всё прозападное чуждо.

— А по существу? — президент с удовольствием поглощал крупный, сладкий виноград.

— Прежде всего, следует начать с того, чего он наговорил вчера ночью, в штабе партии. Как объявил о победе. А на следующее утро то выяснилось: пшик. Мало того, что не победил, так и по количеству голосов проиграл.

Даниил Леонидович налил ещё коньячку:

— Хорош напиток?

— Не то слово.

— Шустовский. Фирменный. А к твоим словам о голосах должен добавить: наш то тоже недобрал. И довольно солидно.

— То есть как? — Луговой перестал жевать, — Я же сам видел на табло. У нашего сорок один и две десятых, а у Козаченко сорок один ровно.

— В том то и дело, что ровно, но не сорок один, а сорок два.

— Ясно. — протянул Луговой. — Так вот почему до сих пор не объявлены результаты.

— Объявим. В последний день. Оппозиция из шкуры лезет, заставляет нас плясать под свою дудку, а мы им такой радости не дадим. Ты не думай, что я к тебе имею какие-то претензии. Честно признаться, опасался, что наш человек не наберёт и такого количества голосов. Слишком все против него были настроены. Однако, получилось. Вот почему я тебе говорю: молодец. Продолжай в том же духе.

Лев Николаевич несколько минут посидел в тишине, как бы обдумывая дальнейший ход беседы.

— Имеется мысль, — наконец произнёс он, — Думаю, после первого тура Козаченко часть своего электората потеряет. Я к нашей беседе подсобрал кое-какую информацию…

Луговой раскрыл саквояж, вытянул из него папку и протянул её хозяину встречи. Однако, Даниил Леонидович брать сей материал в руки наотрез отказался.

— Э, нет, Лев Николаевич. Давай ознакомь меня со всем этим сам, а заодно и обсудим.

— Схема прихода к власти у Козаченко стала ломаться ещё с экзит — полов. — начал Лев Николаевич. — Он доверился консорциуму социологических служб вашей страны, в том числе и ведущему аналитику предвыборного штаба Григорию Побеляцкому, который возглавляет Печерский центр социологических исследований. По идее, сей консорциум должен был определить существенный перевес Козаченко над Яценко. Но, произошёл конфуз. Печерский центр действительно сделал перевес в сторону Козаченко. Однако, все остальные участники данной программы дали четыре процента в пользу Яценко. И, тем не менее, в два часа ночи «господин оппозиция» объявил о том, что народ проголосовал за него, и он набрал более пятидесяти процентов голосов, то есть, победил уже в первом туре. К утру данные не подтвердились. Андрей Николаевич, что называется, сел в лужу. Также его ребята делали ставку и на «параллельный» подсчёт голосов. Но и он показал проигрыш пана Козаченко. В итоге, штаб оппозиции оказался в крайне глупой ситуации. Что и даёт нам основание надеяться на ослабление сил в стане оппозиции. Можно перетягивать их силы к себе. Правда, до этого момента я не знал, что Яценко действительно проиграл.

Кучерук отмахнулся:

— Сегодня проиграл, завтра выиграет. А как, интересно, сам Козаченко отнёсся к поражению?

— Трудно сказать. Вплоть до вечера понедельника его команда так и не смогла конкретно сформулировать свою позицию по отношению к результатам голосования. Только и было разговоров, что о «тотальной фальсификации». Болтовня, одним словом.

— Значит, шансов у него во втором туре мало?

— Будем надеяться. В любом случае, следует ориентироваться не на него, а на остальных участников ваших, как вы говорите, «перегонов». Исход выборов решат голоса «левых»: Онойко и Кузьмичёва. У обоих почти по пять процентов.

— С Кузьмичёвым, предположим, договориться ещё можно, но вот с Онойко…

— А здесь происходит очень любопытная штука. Голоса Онойко и Кузьмичёва разделятся во втором туре примерно одинаково. Половина из них либо не придёт на выборы, либо проголосует против обоих кандидатов. А из оставшейся половины три четверти кузьмичёвского, то есть прокоммунистического электората проголосует за Яценко. Если, конечно, вы его обработаете. Впрочем, то же самое может произойти и с голосами Онойко. Хотя, судя по позиции главы социалистов, а он против вас, лично, тот может свои голоса перевести на Козаченко. То есть, произвести взаимопогашение. И мы остаёмся во втором туре с тем же самым результатом, что и на сегодняшний день. То есть минимальный разрыв. Что есть очень опасно.

— Ваши предложения.

— Где выиграл Козаченко? Западная Украина и центр. Населения в данных районах, в количественном составе, меньше, чем в тех регионах, где победил мой кандидат. — слово «мой» резануло слух президента, но он решил не реагировать. — За исключением Киева и области. Так в чём же заключена причина такого небольшого отрыва по голосам? Посмотрите сами. Во Львовской области, где большая часть людей на нелегальных заработках за рубежом, проголосовало восемьдесят восемь процентов! От ста! А родной регион нашего Владимира Николаевича дал восемьдесят шесть процентов. То есть, на два процента меньше. И это при том, что Донецкая область, по количеству населения, больше, чем Львовская. Вывод: второй тур будет зависеть от явки людей по регионам. Вот где следует провести работу. Смотрите, что я вам написал…

Лев Николаевич достал очки, протёр их фланелькой, нацепил на нос, нашёл нужную страницу и прочитал:

— Гораздо большее влияние на итоги выборов окажет ситуация с явкой в регионах. На западе Украины в первом туре зафиксирована феноменальная посещаемость — под восемьдесят процентов и выше. И это при том, что в западных областях до трети всего взрослого населения находится на заработках за кордоном. То есть по хорошему, без фальсификаций, в этих регионах на участки может прийти не более семидесяти процентов населения. А отсюда можно предположить: там проголосовали «и мёртвые, и живые, но отсутствующие, и ещё не рождённые», и вряд ли во втором туре данные показатели возможно увеличить. Зато, что касается восточных регионов — тут резервы огромные. Практически везде явка в районах не превышала семидесяти процентов (в среднем). — Луговой отложил документы и снял очки. — Иначе говоря, если наш штаб приложит максимум усилий по мобилизации избирателей востока Украины, то во втором туре именно за счёт этого восточного и южного регионов, мы сможем одержать победу.

— Убедительно. И что вам мешает?

— Во-первых, все средства массовой информации, особенно на востоке и юге страны, должны работать только на нас. Исключительно на нас. Кордебалет с отравлением Козаченко сыграл плохую шутку. Кстати, там что-то прояснилось?

Президент отрицательно покачал головой:

— К сожалению, все данные в австрийской клинике. А выхода на неё нет.

— В таком случае Козаченко следует просто отлучить от экрана. Один оппозиционный канал особой роли не сыграет.

— Что во-вторых?

— Что-то нужно делать с нашим увальнем. Он же косноязычен. Малоразговорчив. Для политика подобное поведение — самоубийство. Надо заставить его появляться на людях. Хотим мы или нет, но перед вторым туром придётся провести теледебаты. Я же не буду выступать вместо него. И в данном вопросе мне необходима ваша помощь. Поговорите, объясните ему, в конце концов.

— Насчёт данной проблемы не волнуйтесь. Поработаем.

— Ну, и наконец, следует вложить финансы в операцию «Голос».

— Это слишком большая роскошь, то, что вы предлагаете. Заплатить каждому наблюдателю на участке по пятьсот гривен. Вы представляете, в какие деньги выльется кампания?

— Вам нужна стопроцентная гарантия? Вот и ответ. В случае финансовой поддержки люди на избирательных участках будут работать на нас. Тем более, речь идёт только о центральных областях.

— Я подумаю. — отрезал президент, давая тем самым понять гостю, что беседа о финансовой стороне дела окончена.

— Ну, и, наконец, следует подумать над тем, каким образом привлечь к голосованию инвалидов, стариков, ветеранов. То есть, тех, кто своим ходом до избирательного участка не дойдёт. Таковых, мне дали данные, по одной Донецкой области около девяти процентов от общего числа. Вот они, те самые голоса.

— С этим я согласен. — Даниил Леонидович похлопал собеседника по плечу. — А теперь давай пройдёмся. Что-то мы засиделись.

Хозяин и Луговой покинули дом, прошли по небольшой аллее к реке, и вышли на мостик причала.

— А как вам в целом наша команда? — неожиданно спросил Кучерук.

— Вы имеете в виду штаб?

Даниил Леонидович кивнул головой в знак согласия.

— Способные ребята. Главное, знают конечную цель. Думаю, справятся.

Российский аналитик замолчал, глядя на воду. Конечная цель. Если бы они знали, какова его конечная цель… Вспомнился Петренко, через которого он передал запоздавшую информацию об отравлении Козаченко. Богдан, как Лев Николаевич и предполагал, придержал её. Струсил. Луговой мысленно похвалил себя. Умно сработал. Политолог скосил взгляд с сторону президента. И этот тоже сделал вид, будто не поверил, когда он передал запоздавшую информацию через зятя. А после как красиво отыграл недоумение. Актёр. Ещё и ему звонил. Извинялся, что не поверил. Интересно то, усмехнулся про себя Луговой, как каждый в этой игре жаждет получить свои дивиденды. И желательно с процентами. Очень большими процентами.

* * *


«Шону.

Рекомендуем сообщить «Апостолу» о наличии транзитного сервера.
Х-23».


* * *

Мобильный телефон неприятно дал о себе знать виброзвонком. Тарасюк достал небольшую, стильную «Нокию» из кармана. Номер, высвеченный на дисплее ни о чём народному депутату не говорил. Степан Григорьевич нажал кнопку отмены вызова.

На широком, настенном экране в зале совещаний Центральной избирательной комиссии, где Тарасюк в данный момент находился, данные о первом туре голосований вот уже пятые сутки не изменялись. Впереди, с отрывом в две десятых процента голосов, лидировал Яценко. Сорок один и два. Вторым вслед за ним шёл Козаченко. «Бронзовую» позицию занял лидер ТСП, трудовой социалистической партии, Онойко Виктор Гнатович. Четвёртыми шли коммунисты. Пятый день после выборов. То, что второй тур состоится, теперь ни у кого не вызывало сомнений. Непонятно было одно: почему за пять дней никак не могут подсчитать сто процентов бюллетеней? Всего на данный час, как объявил председатель ЦИК, проверено девяносто восемь и семь десятых процентов голосов избирателей. Ни Козаченко, ни Яценко в Центризбиркоме не показывались. От них постоянно дежурили по два — три человека, представители штабов. Сегодня такая доля выпала Степану Григорьевичу. Он, ещё раз взглянув на монитор, поднялся с места, хотел было спуститься вниз, в буфет, как телефон вновь завибрировал. Пришлось лезть в карман пиджака.

Звонил тот же неизвестный номер. Тарасюк хотел, было, снова нажать на кнопку «отбой», но что-то словно подтолкнуло его, и он решил ответить.

— Слушаю.

— Добрый день, Степан Григорьевич.

Казалось, дыхание замерло в груди. Голос, который он не слышал несколько недель, теперь хрипловато дал о себе знать. Рука, сжимающая телефон, предательски вспотела. Тарасюк оглянулся по сторонам. На него никто не обращал внимания. Однако, Степан Григорьевич решил покинуть конференц-зал и выйти в коридор. Там он был в полном одиночестве.

— Я вас слушаю.

— Наконец-то. А то я решил, с вами произошло нечто ужасное. — голос в телефонной трубке звучал весело и раскованно.

— Неужели вы думаете, я буду разговаривать при всех, в зале? — Тарасюк начал злиться.

— Конечно, нет.

Мостик, другой проход, ручеек, тропа среди металлических абстрактных конструкций, цветы, птицы и бабочки. Она шла к беседке, в которой они любили бывать с Джовейном – чтобы вновь увидеть Гею, освещенную Луной, и вновь обрести чувство единства. Фейлис вышла на небольшую поляну, фонтан плясал и пел, ряд бонсаев выстроились вдоль тропы, ведущей к Хозяину Зимы. Какая-то женщина внимательно разглядывала статую; Фейлис подумала, что она узнает тоненькую фигурку, обращенную к ней спиной.

— Что вы мне хотите сказать? — Степан Григорьевич нашёл в себе силы бросить фразу сильным, даже несколько грубоватым тоном.

«Таленс Элсабет Орман. Родственница Иерна, арктически корректная со мной. Нет, ради Бога, я не хочу встречаться с ней, по крайней мере в этот вечер…»

— Для вас имеется информация.

Вспыхнуло воспоминание. Среди кустов была устроена-будочка с надписью «Обслуживание». Фейлис никогда не обнаруживала желания заглянуть внутрь, но будка была слева… убежище, в котором можно переждать, пока Элсабет не удалится куда-нибудь. Перебежав по траве, Фейлис раздвинула ветви, открыла дверь, скользнула внутрь и заперлась.

— Я весь внимание. — знаем, какие у вас информации: подумал между тем Тарасюк.

Дыхание вновь заторопилось, сердце заспешило. В будке для нее едва хватало места. Тускло светились цветные флуоресцентные стены. Крутая лестница уводила в люк. Из него вверх поднимались теплота, влага и ароматы. Вибрировали машины… Может быть, насосы?..

— Подсчёт голосов и вынос их на монитор проходит через транзитный сервер.