— Зачем его арестовывать? — спросила она, как говорили, своего мужа. — В конце концов, это не первое убийство. И он не единственный в семье убивал.

Незваная луна померкла, когда солнце опустилось за горизонт, но тогда все увидели, как темный диск погасил звезды, и поняли, что увидят ее снова во всем холодном блеске… готовую убивать.

Хотя отношения в семье, в конце концов, наладились (Удэю разрешено было вернуться в Багдад весной 1990 года и занять прежние посты), Хусейн так и не простил Аднану Хейраллаху вмешательства в это дело, поставившее его в неловкое положение. Через несколько месяцев после скандала он яростно набросился на министра обороны, обвиняя его в том, что он не отреагировал должным образом на попытку государственного переворота в начале 1989 года.

По правде говоря, даже если бы не было «дела Шахбандар», Аднан уже был обречен. Помимо прочих ошибок, он совершил непростительный «грех», разделив с Саддамом Хусейном славу за «победу над персидским врагом». За этот грех прощения не было, в чем убедились и некоторые другие выдающиеся генералы. Махер Абдель Рашид и Хишам Сабах Фахри, национальные герои после освобождения полуострова Фао от иранской оккупации в апреле 1988 года, были отстранены от командования несколько позже в том же году — считается, что они либо под домашним арестом, либо казнены. Никому, независимо от степени близости к Саддаму, не дозволено было достигнуть такого положения, которое могло хотя бы теоретически нанести ущерб либо популярности, либо власти президента.

Эйгар Дренг сидел в своем кабинете в отчаянном одиночестве, которое может познать человек. Уютная комнатка была уставлена плотно набитыми книжными полками и шкафами с бумагами. Помимо коммуникационного и компьютерного оборудования обстановку дополняли несколько сувениров, например весло каяка, сохранившееся с чемпионата по гребле, в котором Дренг участвовал еще в юности.

Несмотря на несчастную судьбу Аднана Хейраллаха, на удивление, немногие из «внутреннего круга» Саддама впали в немилость в 1980-х годах, что давало основания полагать, что даже в системе, пронизанной патологической подозрительностью, чувство солидарности, племенное или основанное на страхе, было вытравлено не до конца.

На обшарпанном старом столе стояли два снимка: семья Дрента и найденный в древних архивах вид на Сатурн, снятый «Вояджером» 108.

Однако же эта солидарность не основывается на истинной верности. Хусейну не только удалось избавиться, постепенно поднимаясь к абсолютной власти, от всех своих потенциальных соперников и окружить себя раболепными подлипалами, но он также связал свой внутренний круг со своей политикой и, следовательно, со своею судьбой. Таковы были люди, образующие основу режима. Они сделали возможным возвышение Саддама к абсолютизму, получали огромные награды у него на службе и рисковали потерять все в случае его падения. Многие из них играли весьма видную роль в саддамовских репрессиях (можно вспомнить, как Наим Хаддад возглавлял особый трибунал, отдававший приказы о знаменитых казнях в 1979 году). Ходили слухи, что большинство из них брали в руки оружие и участвовали вместе с Саддамом в расстрелах.

Шелестели вентиляторы.

Иракская правящая клика еще более сплотилась со своим вожаком во время ирано-иракской войны. Не забывая, что не только их хозяин, но и они тоже были объявлены Тегераном заклятыми врагами, осознавая, как безжалостно Хусейн будет наказывать за нерешительность в эти роковые дни, «ближний круг» сплотился как никогда вокруг единственного человека, который, по их мнению, мог найти выход из положения.

Никто не знал лучше Тарика Азиза о страшных последствиях возможной победы Ирана для него и его соратников, после того как он едва спасся от покушения в апреле 1980 года. Седой господин с обходительными манерами, занимающий с 1983 года пост министра иностранных дел наряду с постом заместителя премьер-министра, многими считался умеренным политиком. Однако этот образ возник больше из-за того, что он бегло и правильно говорит по-английски (у него степень бакалавра Багдадского университета по английскому языку и литературе), а не из-за содержания его заявлений. Христианин в мусульманской администрации, он во многом является созданием Саддама, старательно прислушивается к голосу своего хозяина и подчеркивает его воззрения и цели. В багдадских дипломатических кругах бытует анекдот о том, что во время позднего заседания СРК Саддам повернулся к Азизу и спросил его, который час.

Он прижимал радиофон к уху, голос полковника Рогга доносился сверху слабо и тонко, едва ли не призрачно:

— Какой вам угодно, господин президент, — последовал ответ.

– Нет, сэр, у нас нет никаких надежд. Прежде я полагал иначе, однако враг продемонстрировал свои возможности, и притом еще стреляя вслепую.

В начале 1970-х годов, будучи главным редактором партийного органа «Эль-Савра», Азиз предоставил газету в распоряжение Хусейна, играя довольно бесстыдную роль в создании публичного образа последнего и оправдывая бесчеловечные действия его службы безопасности. Когда в 1969 году Запад выразил свое негодование по поводу жутких сцен, сопровождавших повешение евреев в Багдаде, Азиз яростно возразил: «Не следует думать, что сотни тысяч, которые с удовольствием приходили смотреть на тела повешенных, варвары или недоумки. Это было бы несправедливой и, кроме того, ложной оценкой. Это событие было проявлением уверенности, демонстрируемой революцией на главной площади Багдада, что невозможное в прошлом стало теперь непреложным фактом». Через десять лет, когда уничтожались коммунисты, Азиз проявил такую же безжалостность:

Подобная установка наверняка снабжена оптикой, способной прицеливаться по отдельным людям на Земле, и если завтра небо очистится… Сэр, я отвечаю за своих людей. Сегодня я видел чересчур много. Да, сэр, как вы знаете, у нас на базе есть госпитальная палатка, и спасательная и медицинская бригады проявили абсолютный героизм, но… Нет, сэр, завтра мы отступаем.

— Коммунистическая партия в нашей стране не нужна, — сказал он. — Если коммунисты хотят стать мучениками, мы им поможем.

– Но вы понимаете, что ваш уход оставляет Орион открытым для нападения с суши, как только маураи смогут выделить новые части, – заметил Эйгар. Сам голос его стонал, ныла каждая мышца в его теле. – У нас нет подкреплений, вас некем заменить, учитывая, что аэростат контролирует все дороги.

Предшественник Азиза в министерстве иностранных дел, Саадун Хаммади — несколько менее одиозная фигура. Один из отцов-основателей иракской партии Баас, престарелый шиит — единственный в свите Саддама человек, обучавшийся на Западе (в 1957 году он получил степень доктора по экономике сельского хозяйства в Висконсинском университете). И все же на протяжении всей своей карьеры он никак не показал, что этот опыт внушил ему хоть какие-то демократические идеалы. С начала 70-х годов он преданно поддерживал Хусейна, помогая ему со своего влиятельного поста министра иностранных дел, на который он был назначен в 1974 году. В 1983 году он подал в отставку по состоянию здоровья, но остался заместителем премьер-министра, членом СРК и доверенным советником президента по экономическим вопросам. Именно ему — во всех этих ипостасях — было поручено деликатное задание: оказывать давление на Кувейт в год, предшествующий вторжению, чтобы тот простил свои займы Ираку во время войны и согласился субсидировать экономическое восстановление страны.

– Они и не придут, зачем идти на верную смерть… и ради чего? Сэр, мы разгромлены. И обязаны сохранить то, что можно.

– Вы полагаете, что юропанцы позволят вам уйти?

В то время как Азиз и Хаммади разговаривают от имени режима довольно-таки мягко, Таха Ясен Рамадан обычно бряцает оружием. Выпускник Багдадской военной академии, он был уволен из армии из-за своих баасистских наклонностей и стал банковским служащим. Его близкое сотрудничество с Саддамом начинается с середины 60-х гг., когда он помогает ему организовывать партийную милицию, которую возглавит несколькими годами позже. Рамадан, как и его благодетель, искусно владеет приемами антизападной и националистической демагогии и — редкость в окружении Хусейна — был наделен личной харизмой. Это качество помогло ему в определенном смысле пробиться к власти, о чем свидетельствует его пост первого заместителя премьер-министра. Учитывая все это, Саддам старается держать его на коротком поводке. Следующая история ярко иллюстрирует отношение Саддама к Рамадану. «Как раз перед концом ирано-иракской войны президент решил, что все толстые иракцы должны сесть на диету. В прессе публиковался реальный вес каждого министра и вес, которого нужно достигнуть, с призывами поторопиться. Господину Рамадану следовало потерять более 60 фунтов — и он это сделал».

– Это должны устроить вы, сэр. Вы можете связаться с ними. Не так ли?

Другой резкий голос в ближнем окружении Саддама — это голос министра информации и культуры Латифа Нуссейфа Ясима. Пятидесятилетний шиит из маленького города Рашидин в провинции Багдад, Ясим вступил в партию Баас в 16 лет, и при Арефе в середине 1960-х годов сидел в тюрьме. В 1974 он стал генеральным директором государственного радио и телевидения. Он использовал это положение, чтобы создать телевизионный образ своего патрона — Саддама Хусейна — и был щедро вознагражден за свои услуги. Когда Саддам стал президентом, Ясим получил важный пост министра информации. Он играл ключевую роль во время кувейтского кризиса, ретранслируя сообщения своего хозяина по всему миру. Его лицо внутри страны еще более неприятно, чем его международный имидж. Иракские политические ссыльные часто ужасаются от его грубостей и от его вульгарного багдадского диалекта.

Я… я считаю, что они не будут преследовать нас ради забавы. Что бы ни случилось, мы уходим. Безусловно, вы поможете спасти жизни людей.

– Я сделаю все, что смогу.

— Как низко пал Ирак, если такой тип может быть министром информации и культуры, — сказал со вздохом один из них.

– Хочу сказать только одно, сэр, – выдавил полковник. – Сам я готов пасть в бою: но враг вверху – в небе.

Личный опыт Хусейна научил его обращаться очень осторожно со вторым, согласно табели о рангах, человеком в государстве, Из-затом Ибрагимом аль-Дури. Помня, как он сам успешно использовал свою должность заместителя председателя в качестве трамплина к абсолютной власти, Хусейн превратил своего заместителя в чисто церемониальную фигуру, не допуская его к настоящим рычагам власти. В отличие от Хусейна, портрет которого красуется на каждом углу, Из-зат Ибрагим остается, в основном, анонимной личностью; подданные редко видят его по телевизору, слышат по радио или читают его речи в газетах. Этого нетрудно было добиться, поскольку основным достоинством Ибрагима является его абсолютное раболепие перед своим начальником. Довольно необщительный человек, до прихода к власти Баас зарабатывающий на жизнь продажей льда, заместитель не имеет никаких желаний быть выше своего теперешнего положения. Его слабое здоровье также делает маловероятными какие-либо притязания на власть Хусейна. Хусейн ценит Ибрагима за его религиозное благочестие, вследствие чего именно Ибрагим ведет переговоры с шиитским духовенством.

– Понимаю, – мягко согласился Эйгар. – Приступайте к тем приготовлениям, которые уже можно начать. Я свяжусь с ними… до… рассвета. – После нескольких технических подробностей он опустил телефонную трубку и нажал кнопку на интеркоме. – Свяжите меня со Скайгольмом, Нона, мертвым голосом попросил он.

Несмотря на видное политическое положение и материальное благосостояние, люди из близкого окружения Хусейна находятся между Сциллой и Харибдой. Они поставили свое политическое будущее и свои жизни в зависимость от успеха политики Хусейна, но сами они не имеют практически никакого влияния на его решения. Если бы его сместили, они бы почти наверняка пали вместе с ним; если бы они достигли больших успехов, служа ему, он пожал бы плоды их трудов, а им оставалось бы считать себя счастливчиками, если за их успех их не уберут. Итак, «внутренний круг» Хусейна является его эхом, выдавая то, чего он желает, за действительное и заранее поддерживая те решения, которые он намерен принять.

В ответе зазвучало недоумение:

Полицейские государства не склонны обнародовать, как именно они принимают решения. Свидетельства того, что на самом деле происходит в темных коридорах власти, можно узнать только из вторых или третьих рук. Часто это не вполне соответствует действительности. Однако насколько можно узнать, никто из иракского политического руководства и не пикнул, когда Хусейн в сентябре 1980 года решил выступить против престарелого аятоллы Хомейни. Наоборот, внутренний кружок собрался, как овцы вокруг своего вожака, на протяжении всего того напряженного года, предшествующего войне. Когда Хусейн надеялся ограничить иранскую угрозу не воюя, его соратники всем сердцем его поддерживали; как только он решил взяться за оружие, они быстро забыли свою предыдущую умеренность и настаивали на благотворности вторжения в Иран.

– Уже сдаемся? Уже?

– Нет, пока нет. Но мне придется провести переговоры.

Как это было с другими лидерами, страдающими манией величия, такими как Николае Чаушеску или последний шах Ирана Мухаммед Реза Пехлеви, которым говорили только то, что они хотели услышать, суждение Хусейна о реальном мире было в корне искажено византийской атмосферой лести и самоуничижения, окружающей его. На заседании кабинета в ноябре 1989 года, согласно сообщению государственного радио, он хвалился, что если бы он вышел продавать камешки на улицах Багдада, «собралась бы тысяча иракцев и иностранцев, чтобы предложить миллион динаров за один-единственный камешек и сказать ему: „Саддам Хусейн, ты и не знаешь, что это у тебя не простой камень, а драгоценный“».

Эйгар распрямился и принялся ждать. Он улыбнулся изображению своей жены, детей, зятя, внука, а затем прикоснулся к снимку Сатурна.

В недемократических системах основной носитель политических перемен — сила. Хусейн это понимает и не жалеет стараний, чтобы превратить армию в «идеологическую силу», верную только ему. Кардинальные принципы для такой «идеологической армии» были заложены в 1974 году Восьмым съездом Баас:

Зазвонил телефон. Он взял трубку.

– Говорит Капитан Джовейн. Доктор Дренг? Должно быть, вы вспомнили про рассудок. Поверьте мне, нас отнюдь не радует все то, что нам пришлось сделать.

— От самых своих истоков Партии нужно было незамедлительно решать две основные задачи. Первой была консолидация руководства в вооруженных силах; надо было очистить их от подозрительных элементов, заговорщиков и авантюристов, укоренить в солдатах панарабские и социалистические принципы, установить идеологические и профессиональные критерии, которые дали бы возможность вооруженным силам выполнять свои обязанности как можно лучше и удержать их от отклонений, допущенных режимами Касема и Арефа и их военными аристократами, и, таким образом, слить вооруженные силы с народным движением под руководством партии.

– Интересно… Простите, для нас это было потрясением.

В соответствии с этим десятки партийных комиссаров были внедрены в вооруженные силы вплоть до батальонного уровня. Организованная политическая деятельность была запрещена, «ненадежные элементы» были вытеснены в отставку или же вычищены, а часто и казнены, кадры старших офицеров постоянно перетряхиваются, чтобы помешать офицерам как-то сплотиться. Социальный состав Республиканской гвардии, элитного корпуса внутри армии, сделавший возможным захват власти Баас и с тех пор обеспечивающий ее существование, был коренным образом пересмотрен, в него были включены многочисленные уроженцы Тикрита и прилегающего района.

В ответе слышалась странная симпатия:

Как и его заклятые враги, революционные муллы в Тегеране, Хусейн пытался обезопасить армию при помощи значительного расширения партийной милиции, Народной армии. Учрежденная в конце 1950-х годов как полувоенная организация, милиция (называемая тогда Национальной гвардией) сыграла ключевую роль в свержении Касема и в поддержке первого баасистского режима. В конце 1960-х гг. она была реорганизована Саддамом Хусейном в часть созданного им аппарата безопасности. Хотя и преобразованная в более упорядоченную военную силу с середины 1970-х, Народная армия никогда не подчинялась вооруженным силам. Она была основной помощницей партии в деле сплочения масс вокруг режима и подавления действительной и потенциальной оппозиции. Народная армия имеет собственную систему набора и обучения, членам милиции старательно внушаются определенные идеи в ходе ежегодного двухмесячного курса учебы. Чтобы привлечь в милицию добровольцев, работодатели получают от властей возмещение за утечку работников, а студенты освобождаются от занятий.

– Понимаю. Пожалуйста, говорите, чего вы хотите?

– Наверное, вы уже узнали от ваших союзников-маураев место сосредоточения нашей милиции и наметили занятый ею район для демонстрации при подходящей погоде?

Не прошло и года после того как Саддам захватил абсолютную власть, как Народная армия выросла более чем вдвое: со 100 000 до 250 000 человек. Во время ирано-иракской войны она стала внушительной силой, численностью около миллиона человек, использующей тяжелые вооружения и участвующей в некоторых военных операциях. Но Народная армия вовсе не сравнялась с регулярной армией, превосходящей ее и по вооружению, и по квалификации. И все же, отобрав у последней монополию над средствами насилия в государстве, она максимально гарантировала режиму его безопасность.

– Да, так мы и поступим. И предупреждаю вас – мои метеорологи доложили, что завтра день будет ясным.

Таким образом, благодаря постоянным усилиям, Хусейн создал послушное и глубоко политизированное военное руководство, тщательно «просеянное» и продвигаемое по лестнице чинов на основе личной верности и родства, а не профессионального опыта. Стало быть, когда в сентябре 1980 года разразилась ирано-иракская война, военные оказались не храбрее политиков и не возражали ни против бессмысленной стратегии Хусейна, ни против самого хода военных операций.

– Угу. О\'кей, Капитан, для милиции довольно. Если вы позволите, завтра утром она уйдет.

Впервые недовольство армии суперцентрализованным контролем над боевыми действиями проявилось летом 1982 года, когда Ирак уже защищал свою собственную территорию против массированных атак Ирана. Хотя эта слабая критика не означала сколько-нибудь организованной оппозиции в армейских рядах, Хусейн не стал рисковать. Около 300 офицеров высокого ранга были казнены вместе с небольшим числом партийных деятелей; многие были уволены. Говорили, что Хусейн лично казнил офицера, отдавшего приказ о тактическом отступлении. Рассказывали, что несчастного офицера бросили перед верховным главнокомандующим, а тот спокойно вытащил пистолет и выстрелил ему в голову. Слухи об этом решительном поступке, происшедшем примерно тогда же, когда, по слухам, Хусейн убил своего министра здравоохранения, стали для военных недвусмысленным сигналом. Несогласие было равносильно самоубийству.

– Великолепно! Я счастлив. Естественно, из соображений гуманности мы позволим им это. Но позвольте сделать вам еще одно предупреждение. Мы будем следить за ними, и попытки обмана будем считать нетерпимой провокацией.

Но Саддам отлично понимал, что опора исключительно на один террор может деморализовать военных и подорвать успешное продолжение войны, поэтому он попытался завоевать сердца офицерского корпуса рядом приманок. В награду за профессиональную компетентность он лично раздавал военным многочисленные медали и награды. Те, кто отличился в битве и завоевал три медали, становились членами почетного «клуба друзей Саддама Хусейна». Это престижное членство включало многие материальные блага кроме обширного земельного участка, который даровался любому награжденному.

– Да-да, безусловно. – Разговор обратился к маршрутам и графику. Норрмены сойдутся к Тионеку, и маурайские корабли заберут их, чтобы доставить, скорее всего, в Сиэттл… На марш и погрузку потребуется несколько дней.

Чтобы продемонстрировать свое единство с вооруженными силами и подчеркнуть свое активное участие в военных операциях, Саддам стал регулярно ездить на фронт, и такие поездки всячески прославлялись. Со своей стороны, средства массовой информации стали уделять большее внимание военному руководству, и создавалась видимость принятия коллегиальных решений высшего командования и политического руководства.

– Тем временем… – Счастье раздувало грудь Джовейна. – Кстати, о вашей установке. Я предлагаю вам увести ваших людей туда же, пусть плывут домой. Но маураям потребуются проводники, чтобы добраться до вас.

Эйгар криво усмехнулся.

Этот брак по расчету между Саддамом и его генералами продолжался до 1986 года, когда он был омрачен впечатляющей серией иранских побед. Публичный характер неудач Ирака — особенно падение полуострова Фао в феврале 1986 года, где Ирак потерял 10 000 солдат за одну неделю, и эту потерю не удалось компенсировать взятием иранского города Мехрана четыре месяца спустя — привел к взаимным обвинениям между Саддамом и его ведущими генералами. Впервые за всю свою карьеру Саддам столкнулся с чем-то напоминающим открытый мятеж. Когда иранская армия стояла у ворот Басры, военное руководство сделало попытку заставить Хусейна выиграть войну, вопреки его политическим расчетам. Они не требовали политической власти. Они не попытались сместить лидера, который разделял, запугивал и уничтожал их почти два десятилетия. Они хотели только свободы действия, дабы воевать так, как они считали нужным, и при минимальном вмешательстве политических властей.

– Ах нет, Капитан, – возразил он. – Речь идет не о нас – мы остаемся.

Может быть, самой яркой иллюстрацией этого «мятежного» настроения является часто повторяемый рассказ о стычке Хусейна зимой 1986 года со своим родственником и тестем сына, генералом Махером Абдель Рашидом. Согласно этому рассказу, Рашиду приказано было явиться в Багдад после того, как ему не удалось вытеснить иранские войска с полуострова Фао, и он откровенно признался в интервью кувейтской прессе, что потери с иракской стороны были тяжелыми. Хорошо понимая, что означал этот приказ, офицеры Рашида передали Хусейну предупреждение, что они оставят фронт, если что-нибудь случится с их командующим. Прибыв в президентский дворец, Рашид получил награду от расплывшегося в улыбке Хусейна, который отложил свою месть до более подходящего момента.

– Что? – выкрикнул Джовейн. Он восстановил спокойствие. – Ваше положение безнадежно. Повторяю, Скайгольм не прекратит огня, пока вы не сдадитесь или не погибнете. Ваше же собственное правительство объявило вас вне закона. Будьте же разумны: сдавайтесь, сохраните жизни людям, и амнистия будет ожидать большую часть вашей группы.

– Слова «объявлены вне закона» имеют в этой стране особое значение, проговорил Эйгар, обращение к традиции давало силу. – Мы не запираем людей в клетки и не выдаем их официальным убийцам: человек, объявленный вне закона, лишен права жить, и всякий может сделать с ним все, что угодно. Эта мера достаточно эффективно предотвращает преступления, и она обходится дешевле, чем все остальные. Но объявить человека вне закона – дело серьезное, предварительно следует долгий процесс с учетом всех правил, которые смогли придумать наши предки, дело столь важное, что его нельзя доверять правительству. К тому же в настоящем времени Северо-западный Союз правительства не имеет…

Непреклонная решимость офицеров противостоять Саддаму спасла Ирак от катастрофы. Под угрозой военного поражения Хусейн нехотя уступил своим генералам (хотя немедленно многих уволил). Его уступка привела к серии военных успехов Ирака, что закончилось Тегеранским соглашением о прекращении огня после восьми лет войны.

– Не проповедуйте анархизм! – выдохнул Джовейн. – В Скалистых горах и в заливе Ляски мир увидел, куда вы его ведете. Настало время прекратить подобные дела.

– Ах так! – Эйгар обхватил ладонью подбородок. – Иными словами, вас не удовлетворит демонтаж «Ориона»?

Все же, в ретроспективе, можно увидеть, что, по всей вероятности, генералы упустили возможность разделаться с Хусейном в один из самых неудачных моментов его карьеры. Не факт, что им бы удалось его свергнуть; но это был их лучший шанс за двадцать предыдущих лет. Вынужденный уступить, Хусейн быстро принялся пожинать плоды победы и стирать все следы своей «нерешительности». Победы Ирака были представлены как еще один результат его великого руководства, тогда как те, кто на самом деле добились успеха, прежде всего — генералы Абдель Рашид и Фахри, исчезли с горизонта, а возможно, были просто ликвидированы.

– Конечно, нет! После уроков последних нескольких десятилетий Северо-западный Союз следует сделать цивилизованной нацией.

С концом ирано-иракской войны летом 1988 года отношения между Хусейном и армией вступили в новую стадию. Общее в армии мнение военных, что если избегать всякого намека на политическую деятельность, то есть надежда уцелеть при режиме Саддама, была подорвана репрессиями, направленными против героев войны с Ираном. И все же уступки Хусейна военным во время войны доказали, что даже он способен порою дрогнуть.

Преступники, изготовлявшие и использовавшие подобное оружие, предстанут перед судом… Сам я не сомневаюсь, что вы, доктор Дренг, не участвовали в этом позоре. Ведите себя правильно, и я думаю, что суд оправдает вас. Я не вижу причины наказывать людей за ошибки.

По мере укрепления тоталитарного режима Саддам Хусейн все больше превращался в современного «эмира», для которого единовластие — главная ценность. Охрана диктатора состояла из девяти полков. Рядом с ним постоянно находились двадцать пять человек. Когда Саддам Хусейн покидал свой дворец, то предварительно выезжало несколько машин-«ловушек», чтобы дезориентировать возможных террористов.

– А вы уже обсудили подобную политику с Маурайской федерацией?

– Только в общих чертах. Но намерения достаточно очевидны: они не собираются воевать с вами каждые двадцать лет! Мое правительство тоже примет участие в мирной конференции.

Рассказывали, что Хусейн никогда не проводит в одном здании две ночи подряд. Над его дворцом, занимающим целый квартал, запрещены полеты самолетов. Во дворце соблюдается неизменный ритуал. С 5 часов до 6 часов 10 минут президент в бедуинском одеянии прогуливается по саду. Когда он возвращается с прогулки, вертолет доставляет ему завтрак: бутылку верблюжьего молока, надоенного в стаде из двухсот белых верблюдов, подаренных ему саудовским королем Фахдом. В 6 часов 55 минут Саддам Хусейн надевает бронежилет и отправляется в свой кабинет во дворце. Там он запирается и может работать с бумагами по десять часов подряд. Вечером в десять часов он обычно проводит совещания.

– У вас есть силы, чтобы настаивать на этом?

Бывший телохранитель диктатора, чудом бежавший в сентябре 1990 года в Турцию и фигурирующий в европейских средствах массовой информации под псевдонимом Карим, рассказывал о нравах, царящих при дворе Саддама Хусейна.

– Да. – Душу Джовейна будоражил триумф. – Итак, готовы ли вы заключить перемирие?

Однажды он посетил штаб-квартиру багдадской охранки. В конце коридора были камеры для арестантов:

– Нет, – возразил Эйгар Дренг. – Орион еще не отомстил.

«Я увидел девушку всю в грязи и во вшах, на шестом месяце беременности, запертую в узкой камере без окна и освещения. Она молилась. Ее отец был политическим оппозиционером. Ее насиловали тюремщики, а по пятницам, в свой выходной, ее забирали офицеры, отмывали и забавлялись. Ей было 17 лет».

– Вы безумны! – завопил голос ему в ухо.

В другом помещении тюрьмы он увидел бассейн, окруженный оградой из кованого железа. Карим рассказывает:

– Упрям – да, безумен – нет. Мы хорошо снабжены, прекрасно вооружены, а вы не знаете, куда именно надо стрелять. Потребуются недели или месяцы, чтобы убедить нас или дождаться маураев. За это время может случиться все, что угодно. Я читал достаточно много книг по военной истории, Капитан. Нередко случалось, что терпевший поражение гарнизон вдруг выигрывал осаду. Но я надеюсь, что вы не воспользуетесь эвакуацией милиции для шантажа.

«Над заполнявшей его прозрачной жидкостью стоял пар. Это была кислота. Я увидел останки, плавающие на поверхности. Сопровождающий офицер сказал: „Этого растворили два часа назад“. Он объяснил, что сначала в кислоту погружали руки и ноги приговоренного, а потом уже бросали его целиком в бассейн».

– О да, о да. Мировое общественное мнение… – Джовейн тяжело вздохнул. – Вы полагаете, что я способен нарушить свое слово? Если я буду дожидаться здесь маураев, мой Домен рассыплется так, что его не соберешь. Если я буду навскидку стрелять по вашим пусковым шахтам, то нанесу Гее ужасный ущерб. Вы надеетесь заставить меня выбирать? – Эйгар не ответил. Я сделаю все необходимое, чтобы раздавить ваше порочное общество, – зло проговорил-Джовейн. – И у меня еще есть третья возможность. Здесь наверху я властвую над колоссальной территорией: над Землей, населенной вашими людьми; над водами, в которых плавают ваши корабли; к тому же Скайгольм способен передвигаться: он же явился к вам, не так ли? Я буду карать всю вашу нацию, пока она не восстанет против вас. Не природу, а сооружения: города, деревни, фермы, дороги и рудники… все, что построили люди, причем с хирургической точностью, – грозился Джовейн. – Там за заливом, лежит другой полуостров, выглядящий достаточно населенным.

Карим рассказывал, что по мере того как он знакомился с изнанкой режима, им все более овладевала навязчивая идея убить Саддама Хусейна. Однажды он дежурил перед палаткой диктатора, установленной в пустыне. Когда Саддам вышел из нее рано утром в бедуинском наряде и без бронежилета, Карим стиснул свой автомат. «Это было 28 мая 1988 года в 7 часов утра. Саддам стоял передо мной совершенно беззащитный. Но я не решился и очень об этом жалею».

Дренг, заявляю вам самым серьезным образом: если вы не сдадитесь к завтрашнему полудню, когда рассеется облачная пелена, к завтрашней ночи тамошние селения станут пустыней. И это будет всего лишь началом.

Репрессивная система, созданная диктатором, наверное, может давать сбои. Но главные его орудия власти — партия Баас и ее служба безопасности — эффективны и безжалостны. Годы, прошедшие после войны в Заливе, свидетельствуют, что власть Саддама Хусейна прочна и незыблема.

Эйгар тряхнул головой, словно получил удар дубинки.

– Итак, вы заставляете нас вновь воспользоваться ядерным оружием, спокойно сказал он.

Глава десятая. На прицеле — Кувейт

– Довольно! – завопил Джовейн. – Я не желаю слушать этих слов. Вы не должны заражать Гею… – На миг его дыхание дрогнуло, но сумел закончить ровйым голосом:

Для аятоллы Хомейни прекращение войны с Ираком было равносильно кубку с ядом. Но для Саддама Хусейна это был кубок с эликсиром жизни. В итоге он сумел целым и почти невредимым выйти из восьмилетней войны с фанатичным врагом, открыто требовавшим его головы. Иран был серьезно ослаблен. Военный же потенциал Ирака стал более мощным, чем до войны. В Тегеране власти готовились к усилению социального недовольства, хоть как-то сдерживающегося в годы войны. В Багдаде миллионы людей танцевали на улицах и славили вождя.

– Доктор Дренг, вы переутомились. Давайте закончим так: обдумайте все, спросите мнения ваших людей, а потом – ну что ж, перед полуднем я рассчитываю переговорить с вами. Вы поняли меня?.. Очень хорошо, спокойной ночи.

Между тем, всевластию Саддама Хусейна вновь возникла угроза. В среде иракских офицеров зрел заговор. На январь 1989 года был намечен военный парад в честь победы, но диктатор все время его откладывал, опасаясь покушения. За 25 дней до парада он приказал запереть всю бронетехнику на стоянках. Машины были пронумерованы, с орудий сняты ударники. В день парада вдоль всей трассы были установлены заслоны. Саддам Хусейн, стоящий на трибуне, был облачен в бронежилет и меховую шапку, под которой находилась каска из твердого пластика.

Клик. Эйгар Дренг долго сидел в задумчивости, глядя в пустоту.

Когда начался парад, к колонне бронетехники пристроился танк Т-72 с заряженной пушкой. Внутри сидели семь человек с гранатометами и гранатами. Танк сумел миновать заслоны. Да президентской трибуны оставалось всего пятьдесят метров, однако надо было подойти ближе, чтобы попасть наверняка, На военной базе за городом одиннадцать офицеров ожидали сигнала, чтобы двинуть войска и захватить власть.

***

— Что это за машина без номера? — закричал вдруг в свой передатчик один из офицеров-телохранителей. Танк был окружен несколькими десятками телохранителей Хусейна. Вскоре были казнены девятнадцать офицеров-заговорщиков.

Что ж, у Хусейна не было иллюзий, он понимал, что после праздников наступит похмелье, что счет ему со стороны военных будет предъявлен. Он знал, что даже в самом репрессивном полицейском государстве есть пределы, до которых люди в силах выносить лишения. Иранской угрозы, основного фактора, цементирующего иракское общество во время войны, больше не существовало. Требовалось новое эффективное средство для поддержания всеобщего энтузиазма и любви к Саддаму. Он понимал, что война, может быть, и закончилась, но внутренняя битва за сердца иракцев только начинается. Стратегия Хусейна в его дальнейшей борьбе за политическое выживание с головой выдает его сугубо корыстный интерес. Если бы он представил своим подданным трезвый анализ ситуации, объяснил последствия прекращения войны и призвал к всенародному усилию восстановить ущерб, нанесенный «безжалостными персами», тогда еще можно было бы надежно связать чувства народа с правительственной политикой. Вместо этого, как всегда боясь проявить малейшую слабость, он решил представить конец войны как величайший триумф и Ирака, и арабского народа. Это, в свою очередь, породило волну всеобщих надежд на ощутимый рост благосостояния, чего, впрочем, Хусейн обеспечить не мог.

– Кажется, пора уходить, – вздохнул Плик. – Поздно даже для меня.

Самой расточительной демонстрацией победы Ирака была внушительная триумфальная арка, появившаяся в центре Багдада сразу же после войны. Она состоит из двух пар гигантских пересекающихся мечей, которые держат огромные бронзовые кулаки, закрепленные в бетоне. Неудивительно, что чувство силы и грандиозности, воплощаемое памятником, было непонятным образом связано с Хусейном: кулаки, держащие сабли, были приписаны иракскому президенту. Действительно, если культ личности Хусейна во время войны был превышен даже по стандартам Ближнего Востока, он должен был быть еще более превзойден после окончания военных действий, как и представление о месопотамском наследии Ирака, раздутое до немыслимых размеров.

Лисба прижала его к себе. Она оглядела собственную комнатку: крикливые картинки на стенах, постель, кресло, шкаф, вешалка, крошечный столик, умывальник. Господи, как убого и грустно вокруг.

В 1989 году Хусейн провел официальные погребальные церемонии над останками вавилонских царей и построил им новые гробницы. В то же время шло лихорадочное восстановление Вавилона. Целые секции древних руин были разрушены до основания, чтобы освободить место для желтых кирпичных стен; на десятках тысяч кирпичей была высечена особая надпись, напоминающая грядущим поколениям, что «Вавилон Навуходоносора» был перестроен в эру великого вождя Саддама Хусейна. Была обещана премия в полтора миллиона долларов архитектору, который возродит висячие сады Семирамиды, одного из семи чудес света.

Странным образом переменив направление, что крайне удивило и иракских, и иностранных обозревателей, Саддам обратился к Хашимитской монархии, которая правила Ираком до 1958 года, стараясь включить свое имя в число прочих наиболее выдающихся монархов. Злополучная династия, тело последнего властителя которой неистовая толпа волокла по улицам Багдада, внезапно приобрела законность и величавость. Хашимиты уже не объявлялись британскими лакеями и прислужниками мирового империализма; вместо этого Фейсал 1, «отец-основатель» современного Ирака, восхвалялся как «крупный арабский националист», а монархия характеризовалась иракскими официальными лицами как «символ иракского единства и преемственности». Королевское кладбище, содержащее останки Хашимитских королей, было обновлено на 3,2 миллиона долларов, а бронзовая статуя Фейсала I вернулась на свой пьедестал в центре Багдада.

– Нет, пожалуйста, не надо, – попросила она. – Можешь лечь на кровать, а я положу на пол свой спальный мешок.

По всей вероятности, необъяснимая реабилитация монархии породила немало размышлений о том, что Хусейн прокладывает дорогу к восстановлению монархического правления, хочет объявить себя королем, а своего старшего сына Удэя готовит в наследники. Этим слухам способствовало строительство нового дворца, который Хусейн рассматривал как «новое чудо света, которое затмит пирамиды», и его притязания на кровное родство с Пророком, которое породнило бы его и с Хашимитами.

Он погладил ее волосы.

Неясно, лелеял ли Хусейн такие королевские упования. Если он и заигрывал с идеей о создании новой династии, то, очевидно, отказался от этого замысла, по крайней мере, временно, осенью 1988 года, когда Удэй, очевидный наследник, был сослан в Швейцарию после убийства злосчастного дегустатора. Так или иначе, восстановив Хашимитов и их былую славу в иракском политическом сознании и подразумевая, что он продолжит их линию, Саддам ясно поставил себя над партией Баас и сбросил свои более ранние образы трезвого, преданного социалиста и аскетичного, скромного правителя. Они были заменены величием и помпезностью. Хусейн стал не просто еще одним великим вождем. Он стал живым воплощением иракской истории — от Вавилона до правления Хашимитов. Принятие этого весомого исторического и благородного наследия, казалось, убеждало его народ и весь мир, что его правление было предопределено и незыблемо как часть вековечной цепи.

– Я запрещаю тебе это, – сказал он. – Не для того я всю жизнь воспевал женщин… Что на… что взбрело тебе в голову? Я признаюсь, что этот вечер был не только утешительным, но и восхитительным, как и прошлые, по крайней мере в моих глазах. Тем не менее твое предложение – самая незаслуженная честь для меня.

Так же как Хусейн доказывал принадлежность Ирака к Месопотамии с помощью священной баасистской идеи арабского национализма, так же подчинил он и другой аспект партийной идеологии — «социализм» — краткосрочным соображениям политической выгоды. Либерализация иракской экономики, начатая в середине 1970-х годов, значительно шагнула вперед во время войны. В 1983 году режим благословил приватизацию сельского хозяйства, и через четыре года Хусейн официально объявил, что частный сектор будет поощряться, чтобы играть, наряду с государственным сектором, важную роль в экономике. Субсидии, за исключением некоторых, были отменены.

Несмотря на то, что от этой политики выиграли, в основном, сверхсостоятельные бизнесмены, непрерывная доставка продуктов питания в Багдад во время войны была необходима Хусейну, чтобы уберечь население от последствий конфликта. Естественно, Хусейн уделял важную роль частному сектору в послевоенном экономическом восстановлении Ирака, надеясь, что его более динамичная природа поможет оживить ослабленную экономику. Поэтому многие государственные корпорации были распроданы частникам по очень выгодным ценам, и очень много говорилось о конечной приватизации всех государственных предприятий, кроме нефтяных и военного снабжения. Был отменен контроль над ценами на все товары. Иракцы, у которых были незаконные счета за границей, поощрялись к открытию импортных деловых счетов, излишние вопросы им не задавались. Была сделана попытка привлечь капитал из стран Залива и иностранных, в основном западных, компаний, и частным предприятиям были выданы лицензии на импорт на сумму два миллиарда долларов. Ходили слухи о таких далеко идущих экономических идеях, как образование Иракской биржи и приватизация банковского сектора.

Она припала к нему:

Многим иностранным обозревателям эти меры казались более серьезными, чем подобные действия в прошлом, потому что они сопровождались беспрецедентными признаками готовности к переменам со стороны Хусейна — ради того, чтобы доказать иракской общественности, что конец войны действительно стал началом новой эпохи. В обращении к Иракской коллеги адвокатов 27 ноября 1988 года, через три месяца после прекращения военных действий, Хусейн объявил о всеобщей амнистии политзаключенных и обещал учредить в Ираке демократическую многопартийную систему. Через месяц он начал распространять идею о новой конституции, которая введет прямые выборы президента, допустит существование оппозиционных партий и свободной прессы и обеспечит роспуск Совета Революционного Командования. Чтобы подчеркнуть серьезность своих намерений, в январе 1989 года Хусейн созвал совместное заседание СРК и РУ, которое утвердило предложения о политических реформах и образовало особую комиссию, чтобы составить рабочий проект новой конституции.

– С тобой я не одинока. Эти ужасные слухи, эта штуковина в небе, завтрашнее утреннее собрание… Неужели тебе самому приятно будет пробудиться в одиночестве?

В апреле 1989 года иракцы пошли к избирательным урнам в третий раз после 1980 года, чтобы выбрать новое Национальное собрание. Как и раньше, в страну пригласили массу западных журналистов, чтобы они воочию могли наблюдать расцвет «демократических преобразований». В то же время арабская пресса готовилась к пропагандистской кампании Саддама весьма экстравагантным способом: к примеру, как сообщалось, ведущие издатели в Египте получили «новенькие, с иголочки красные, белые, голубые и светло-коричневые „Мерседесы-Бенц-230“» … Менее важные фигуры получили «Тойоты». Всячески обыгрывалось то, что небаасисты имели право выдвигать свои кандидатуры и что половина делегатов определились как «независимые». Однако власти «забыли» заявить, что в выборах не разрешалось участвовать людям, «представляющим опасность для государства».

Он вздрогнул.

Последовали и другие знаки политического послабления. В Багдадском университете устроили «Стену свободы», где, как предполагалось, студенты могли высказывать свое недовольство. Государственные газеты стали публиковать довольно много жалоб на трудности повседневной жизни, в частности, на высокие цены и мелкие случаи коррупции. Это, в свою очередь, дало возможность министру информации и культуры Латифу Нуссейфу аль-Джасему гордо заявить, что в Ираке нет цензуры. Никого не спрашивают, о чем он намерен написать. Единственные ограничения относятся к вопросам национальной безопасности.

– Нет. Но ты… ты можешь легко пригласить кого-нибудь посимпатичнее, трезвенника, без тоски сердечной по барменше, оставшейся в Юропе. Ну что я для тебя?..

Показная «демократизация» иракской политики мотивировалась не только внутренними политическими соображениями. И ее главной целью не было создание политической инфраструктуры для либерализации экономики. Она была равным образом направлена на Запад, чтобы поднять рейтинг соблюдения прав человека в Ираке, особенно ввиду публичного негодования относительно зверств против курдов, проводимых в это время.

– Ты? Ты поешь песни, веселые или безумные, но тем не менее песни, и ты всему придаешь какую-то странную осмысленность…

– Моя дорогая, – вздохнул он. – Я не пророк, и ничего хорошего нас не ждет. Изгнанный принц часто возвращается слишком поздно или просто для того, чтобы умереть. Но ради твоего покоя я не скажу более ничего. На наших глазах умирает весь мир, чтобы возродиться, но в образе, совершенно нам незнакомом, а роды – как известно – болезненнее смерти.

Как и в 1975 году, курды стали основной жертвой новых взаимоотношений между Ираком и Ираном. С устранением иранской угрозы его личной власти Хусейн обрушился на курдов с невиданной кровожадностью. Казалось, он решил поставить «окончательную точку» на борьбе курдов за независимость и уничтожить всякие попытки их сопротивления. Не прошло и двух месяцев после окончания войны, как приблизительно на 65 курдских деревень обрушились химические атаки. От «смертельного ветра» погибло не менее 5 000 человек, а 100 000 бежали к турецкой и иранской границам. Те, кому повезло, перешли через границу, и их временно приютили местные власти. Те, кому не повезло, были захвачены иракцами и разделены на мужчин и женщин: женщин послали в лагеря для интернированных в Курдистане, а мужчины «исчезли», то есть, скорее всего, были ликвидированы. За год число курдских беженцев в Турции и Иране возросло до 250 000, тогда как примерно такое же количество было насильственно «перемещено» либо в курдские концлагеря в западной пустыне, либо на специальные хутора, построенные Саддамом в западном Курдистане.

– Я хочу, чтобы ты был здесь.

Тяжкая судьба курдов вызывала международную волну общественного сочувствия и острую критику Хусейна. Американский Конгресс выступил за санкции против Багдада, тогда как Европарламент осудил Ирак и призвал сообщество запретить любые поставки оружия в эту страну. Даниэль Миттеран, жена французского президента, после посещения курдских беженцев в Турции опубликовала эмоциональное обращение в защиту курдов.

– Ну-ну, – сказал он неровным голосом. – Старый Плик, бесполезный во всех прочих вопросах, может поделиться только крохой тепла… Но что бы с нами ни случилось, Сеси… Ладно, Лисба, это великолепное ложе будет сегодня твоим. Давай попробуем, может быть, уместимся на нем вместе… Он обнял ее одной рукой, а другая – потянулась к бутылке.

Хусейн был удивлен и раздражен размахом международного возмущения. Отвергнув эту критику как «сионистский заговор» с целью дискредитировать Ирак после его «славной победы» над Ираном, он запустил пропагандистскую кампанию, преподнося перемещение курдов в качестве гуманного акта. «На протяжении всей современной истории многие государства переселяли часть своего населения с определенных площадей по гражданским или военным мотивам, — говорилось в иракском ответе. — Почему же в таком случае мир сосредоточился на Ираке?» Более того, доказывал он, перемещение курдов было чисто гуманным актом: «Ирак очищает приграничную полосу от всего населения, включая курдов, а также другого населения, чтобы защитить людей от угрозы иранского обстрела».

Глава 26.

Независимо от того, произвели ли сомнительные объяснения Ирака какое-либо впечатление на предполагаемую аудиторию, Саддам с облегчением вздохнул, когда понял, что моральное осуждение не будет подкреплено политическими действиями. В Соединенных Штатах инициатива Конгресса относительно санкций против Ирака была похоронена администрацией. Во Франции в то же время, когда мадам Миттеран с таким чувством защищала курдов, десятки деловых людей добивались выгодных контрактов на международной ярмарке военного оборудования в Багдаде. А в то время как тогдашний британский министр иностранных дел сэр Джеффри Хау критиковал обращение Ирака с курдами, министр торговли Тони Ньютон удвоил Ираку кредиты по британскому экспорту со 175 миллионов Долларов в 1988 году до 340 миллионов в 1989. Ирак легко уклонился от просьбы Соединенных Штатов, поданной вместе с Великобританией, Западной Германией и Японией, о том. чтобы Генеральный секретарь ООН послал особую группу, чтобы узнать, как на самом деле обстоят дела в Курдистане. Такая же судьба ожидала другую попытку Запада осудить Ирак в комиссии ООН по правам человека за использование химического оружия против курдов. В конце концов, желая смягчить конфронтацию с Ираком, западные державы удовлетворились тем, что Хусейн дал слово не использовать химическое оружие в будущем, отказавшись от созыва Совета Безопасности для обсуждения проблемы. Стало ясно, что крупные финансовые интересы преобладают над моральными соображениями.

1.

– Ах нет, нет, нет! – простонала Роника. – Они не могут… Вы не должны…

Еще одним важным доводом, приводимым Хусейном в свою пользу против обвинений Запада, было то, что он будто бы продолжая сотрудничать со своими соседями. Он не только не вернулся к своим довоенным филиппикам, но расширил свои контакты с умеренными арабами в попытке создать с ними единый блок, который противостоял бы гегемонии Ирана, помогал бы палестинскому делу и оказывал давление на Сирию. Эта цель увенчалась успехом — в феврале 1989 года был образован Совет Арабского Сотрудничества (САС), включающий Египет, Северный Йемен, Иорданию и Ирак. Хотя причина создания нового блока была экономической, с самого начала было ясно, что он будет заниматься политическими вопросами и служить орудием, пусть и в умеренных рамках, для утверждения влияния Саддама в регионе. Через месяц после официального визита в Багдад короля Саудовской Аравии Фахта был заключен двусторонний пакт о ненападении.

Голос Эйгара Дренга полз из приемника:

Вместе с президентом Египта Мубараком Хусейн сыграл также важную роль, способствуя историческому решению ООП о признании права Израиля на существование в ноябре и декабре 1988 года: если бы не их готовность защитить ООП от гнева Сирии, политическая маневренность палестинцев была бы серьезно ограничена. Однако, как и в прошлом, отношение Хусейна к ООП диктовалось не столько сочувствием делу Палестины, сколько желанием получить лучшую позицию для заключения сделок по сравнению с ненавистным ему сирийским президентом Хафезом Асадом.

– Мы должны. Во всяком случае мы сделаем это. Подавляющим большинством голосов принято решение драться. Что, если Джовейн блефует? Никогда прежде Домен не воевал с мирными жителями! Ну а если он решится на это, ну что ж: мы надеемся, что свободный народ сможет выстоять против него, пока не взойдет Орион. На всякий случай мы предупредили, чтобы на Кенайском полуострове все оставили дома.

Во время Ливанской войны, в которой Израиль сражался против Палестины и Сирии, отношения между сирийцами и палестинцами испортились как никогда. Летом 1983 года Ясира Арафата выслали из Дамаска, ясно демонстрируя негодование Сирии против его лидерства. Асад спровоцировал вооруженный мятеж против власти Арафата со стороны просирийских элементов внутри «аль-Фатах», основного составляющего звена ООП. К ноябрю 1983 года мятежникам удалось вытеснить сторонников Арафата из долины Ливана в Триполи; через месяц произошла унизительная эвакуация войск ООП из Ливана — вторая за тот же год, хотя на этот раз из Триполи, а не из Бейрута, и скорее под давлением Сирии, а не Израиля.

– Но если они потеряют все, что имеют… О, я надеюсь, что маураи вышлют за ними корабли, но люди будут в отчаянии и.. нельзя разбивать их жизни, подобно хрусталю… ради собственной выгоды. Вы замещаете здесь правительство.

Горечь хлестнула назад.

Раскол между Сирией и ООП был для иракского президента скрытым благом, и он не преминул воспользоваться этой трещиной в арабском единстве, чтобы расширить свою поддержку палестинскому делу. Так, не прошло и десяти лет после проведенного с его подачи покушения Абу Нидаля на жизнь израильского посла в Лондоне, которое привело к войне в Ливане и самому крупному военному поражению ООП после «Черного сентября», как Хусейн объявил себя главным «защитником» палестинской организации.

– Не надо приказывать мне, что делать. Мы бы не попали в эту ситуацию, если бы ты не предала нас.

Жгучее желание наказать Асада за его «предательскую» роль в ирано-иракской войне проявилось и в других направлениях, помимо палестинского. Хотя Хусейн сразу после окончания иранской войны публично пообещал не вмешиваться во внутренние дела других арабских стран, его правая рука, Таха Ясен Рамадан, разъяснил, что к Сирии это не относится.

Роника осела в свое кресло и закрыла ладонями лицо. Из кресла пилота Иерн услышал, как пролетел тихий стон.

— Разве не пришло время, — задал он риторический вопрос, — избавиться от Хафеза Асада и его бандитов в интересах арабской нации?

Он посмотрел наружу. Корабль висел носом к планете, на высоте ста пятидесяти километров. Освещенная солнцем Земля манила своей красотой.

Действительно, осенью 1988 года началось интенсивное иракское вмешательство в ливанскую гражданскую войну в форме финансовой и военной поддержки генералу Мишелю Ауну, самопровозглашенному маронитскому президенту, объявившему «освободительную войну», направленную на изгнание сирийцев из Ливана.

Всевозрастающее вмешательство в Ливане привело к развитию молчаливого сотрудничества с Израилем. Ибо так же, как вражда между Сирией и Израилем подняла репутацию Хусейна в ущерб Асаду, так и разногласия между Ираком и Сирией способствовали безопасности Израиля. Это сотрудничество в основном выражалось в том, что Израиль воздерживался от перехвата иракского оружия христианам, несмотря на полную возможность с помощью израильского флота сделать это. Сообщалось также, что израильский порт Хайфа использовался Ираком как перевалочный пункт для поставки танков и тяжелых вооружений генералу Ауну. В ноябре 1988 года Хусейн объявил о своей готовности даже сотрудничать с Израилем ради «освобождения Ливана от сирийской оккупации», хотя это далеко идущее заявление (которое, впрочем, вскоре было отозвано) прошло практически незамеченным.

Прямо под ним раздвигалась гряда облаков. В разрывах проглянуло бирюзовое игривое море… Земля – бурая, рыжая, покрытая свежей зеленью. На глазах его облака расступались. На севере небеса были чисты – над лесами и полями Юконской котловины, над серебристой жилкой реки вплоть до снежных пиков, вздымающихся в лазури, переходящей в полную звезд черноту.

Ни усилия Хусейна внутри страны, ни его международные уловки не могли скрыть того, что Ирак сильно пострадал от войны. Экономика его была разрушена. Стоимость восстановления оценивалась в 230 миллиардов долларов. Даже если оптимистически (а не реалистически) предположить, что каждый доллар, полученный за нефть, будет направлен на реконструкцию, на восстановительные работы потребовалось бы почти два десятилетия. Дело же обстояло так, что через год после прекращения военных действий 18-миллиардные доходы Ирака от нефти были недостаточны даже для покрытия текущих расходов: гражданский импорт приближался к 12 миллиардам (из которых 3 миллиарда шли на продукты питания), военный импорт превышал 5 миллиардов, возврат долга составлял 5 миллиардов, расходы на иностранных рабочих доходили до одного миллиарда, так что режиму нужно было бы еще 10 миллиардов в год, чтобы уравновесить текущий дефицит, прежде чем он мог бы приняться за сизифов труд восстановления.

Над облаками повис блеклый шар. На таком удалении он казался диском примерно в половину полной луны. Там и сям металл на ней отбрасывал свет свирепыми искорками.

Особенно беспокоил Хусейна внешний долг Ирака в 80 миллиардов долларов, так как отсрочки платежей и последующее нежелание иностранных компаний и правительств продлевать дальнейшие кредиты вели к тому, что восстановление экономики, от которой зависело политическое будущее Хусейна, приходилось откладывать. Пытаясь решить эту проблему, Хусейн использовал разнообразную тактику: он вел дела со своими кредиторами по отдельности, сталкивая их друг с другом и добиваясь того, чтоб они не выступали совместно. Он также обещал, что те, кто будет несговорчивей с отсрочками, получат контракты первыми. Чтобы сократить расходы и обеспечить работой первых демобилизованных солдат, возвращавшихся на рынок труда, Хусейн начал вытеснять из Ирака два миллиона приезжих рабочих, в основном египтян, и понижал суммы, дозволенные для отсылки домой. Но и эти меры не помогали — ноша не уменьшалась.

– Вызываю Скайгольм, вызываю Скайгольм, – скрежетнул Иерн в собственный передатчик. – Джовейн, отвечай: ты не посмеешь этого сделать! Честь аэрогенов и духи предков запрещают тебе!

Столь же плачевны были и внутренние экономические проблемы. Интенсивные меры по приватизации, проводимые Хусейном с последних лет войны, оказались не панацеей, скорее наоборот — они приводили к явно отрицательному результату. Радужные надежды в различных слоях общества не оправдались: инфляция росла, так что Саддаму пришлось снова вводить контроль за ценами и искать новых козлов отпущения: весной 1989 года якобы за некомпетентность были смещены министр финансов Хикмат Михайлиф и исполняющий обязанности министра сельского хозяйства Абдалла Бадер Дамук.



Безусловно, его слышали в аэростате. Иерн говорил на частотах, на которые был постоянно настроен главный приемник. В ответ на его прежнее обращение верховное командование маураев согласилось подсоединить его к своей всемирной радиорелейной сети, пока Иерн кружит вокруг планеты. Слушали агенты Джовейна, слушал и сам Капитан, как Роника разговаривает со своим прежним начальством. Но Джовейн не отвечал… не отвечал.

Однако, эти меры существенно не изменили иракских экономических неурядиц. Правда состояла в том, что при Саддаме Хусейне у приватизации никаких шансов не было. Пока основные рычаги экономической власти — нефтяная промышленность, составляющая 95 процентов доходов Ирака, — оставались в руках государства, не было жизнеспособной основы для создания значительного частного сектора. Более того, принимая во внимание репрессивный характер режима и его периодические судороги, предприниматели не доверяли системе и, следовательно, пытались сократить риск, вкладывая в будущее расширение лишь минимум необходимого и пытаясь урвать как можно больше прибыли в кратчайшие сроки. Казалось, Хусейн, как и китайцы, считает, что экономическая либерализация может осуществляться без реальной политической перестройки. В обоих случаях разочарование лидеров оказалось мучительным для подданных. В Китае оно приняло форму побоища на площади Тяньаньмэнь, в Ираке стало одной из важнейших причин вторжения Саддама Хусейна в Кувейт.

«Орион» вновь уходил на север по почти полярной орбите, которая пронесет его над Нозеланном и – когда Земля повернется – над Франсетерром. Съежившийся аэростат остался внизу со злодейским полумесяцем на лике. Корабль торопливо погружался в ночь.

Диктатор не мог похвастаться перед своим народом и выдающимися успехами на международном фронте: совсем наоборот. Помимо образования САС, который поднял его престиж в арабском мире, региональная политика Хусейна увяла. Столкновение с Сирией, которое он спровоцировал в Ливане, не принесло результатов, поскольку никем не поддерживаемый генерал Аун никак не продвигался к провозглашенной цели «освободить Ливан от сирийской оккупации». Более того, на арабском саммите в Касабланке в мае 1989 года Хусейн пережил публичное унижение, когда его предложение о замене сирийского военного присутствия в Ливане настоящими силами Арабской лиги было отвергнуто в результате мощного сопротивления президента Хафеза Асада.

Роника плакала. Слезы текли по щекам и капельками рассеивались в микрогравитации. Лучи заходящего солнца искрились на них, как на бриллиантах. Собственные слезы Иерна – непролитые – застряли в горле.

Что еще более важно, Хусейну не удалось добиться хотя бы ничтожного прогресса по самому важному вопросу внешней политики — мирному соглашению с Ираном. Если Ирак на самом деле выиграл войну, как уверяли его народ, тогда плоды победы должны быть официально закреплены и мир официально заключен. Тогда 65 000 иракских военнопленных могли бы вернуться домой вместе с сотнями тысяч демобилизованных солдат и офицеров. Жизнь вошла бы в нормальное русло. И тогда можно было бы начать по-настоящему восстановление.

– Это не блеф, – сказал он тяжелым тоном. – Я не знаю Джовейна достаточно хорошо, но понимаю, учитывая психологию аэрогенов, насколько серьезно он ввязался в эту историю. Обычно никто не угрожает, если не готов исполнись свои угрозы. Кроме того, возможны личные мотивы. Месть заставила его пренебречь разговором со мной. Я должен увидеть, как он разрядит свои лазеры – это еще одна доза мести.

– Милостивый Иезу, – прошептала Роника… неверующая.

Но ничего подобного не произошло. Мирные переговоры под эгидой ООН в Женеве быстро зашли в тупик, так как Иран не хотел вести переговоры непосредственно с Ираком; последовательные иракские инициативы с традиционным использованием кнута и пряника ни к чему не привели. Не видя иных перспектив, Хусейн вынужден был не забывать о пушках. Его внушительная армия оставалась в основном под ружьем, что обходилось опустошенной иракской казне в копеечку. Не менее тревожными были и социальные последствия. Было растрачено целое поколение: сотни тысяч: молодых призывников, которым было 18, когда началась война, к ее концу были уже 26-летними и все еще в армейской форме. У них не было личной жизни: они не могли учиться, не могли работать и не могли жениться. Теперь, когда война была «выиграна», они начали сомневаться в необходимости своего дальнейшего пребывания в армии. Попытка Хусейна как-то решить эту острую социальную проблему при помощи частичной демобилизации в 1989 году дала осечку, так как пошатнувшаяся иракская экономика не могла поглотить столь огромное количество молодых людей, вливавшихся на рынок труда.

– Волкам следовало бы сдаться, чтобы сохранить хотя бы свои жизни, на прочее рассчитывать нечего. Но это не будущее, а труп. Что же выходит – они фанатики, такие же безумцы, как их враги?

Тогда к 1990 году Хусейн, вероятно, начал подозревать, что окончание войны, возможно, было не светом в конце туннеля, но скорее туннелем в конце света. Конечно, характер угрозы его режиму коренным образом изменился. Муллы в Тегеране больше не требовали его свержения, во всяком случае, в обозримом будущем. Вместо этого он столкнулся с вполне реальным риском конфронтации с собственным народом, если ему не удастся преподнести ему обещанные плоды «исторической победы». Таким образом, быстрый экономический прорыв стал для Саддама вопросом жизни и смерти.

Она подняла голову.

– Не говори этого! – взорвалась. – Это свободный народ! – Она осела. Некогда я принадлежала к ним.

Он схватил ее за плечо:

– Ты до сих пор принадлежишь к ним, дорогая. Дренг был с тобой… справедлив… учитывая всю тяжесть его положения. – И скорбным тоном добавил:

На бумаге излечение иракской экономики было поразительно простым: решительное сокращение расходов и существенное увеличение доходов. На практике, однако, достижение этих целей оказалось более трудной задачей, которая потребовала серьезной опоры на дипломатию принуждения. Хусейн не уклонился от такой необходимости, тем более, что речь шла о его политической судьбе. Во время войны он уже оказывал давление на страны в Заливе — Саудовскую Аравию и Кувейт, — чтобы они аннулировали свои займы Ираку. Он говорил, что война не была частным делом Ирака, а защитой восточного фланга арабского мира от исламского фундаментализма. Поскольку страны Залива никто не попросил расплачиваться реками крови за свою безопасность, ибо за них это делал Ирак, они не могли рассчитывать, что героическая борьба Ирака им ни во что не обойдется.

– Мы с тобой полагали, что поступаем правильно: иначе, вне всякого сомнения, болото лжи и бесчестия засосало бы всех.

Это давление значительно усилилось в послевоенный период. На встрече глав государств Совета Арабского Сотрудничества в Аммане в феврале 1990 года, отмечая первую годовщину организации, Саддам попросил короля Иордании Хусейна и президента Египта Мубарака поставить страны Залива в известность, что Ирак не только оставался непреклонным по поводу полного моратория на его долги военных лет, но и крайне нуждается в немедленном вливании добавочных финансовых ресурсов — примерно 30 миллиардов долларов.

Под его рукой она напряглась и поежилась.

— Пусть правительства в Заливе знают, — добавил он, — что если они не дадут мне денег, я знаю, как их получить другим способом.

– Ну да! Это же мой народ, мой народ! – скорбела она. – Теперь погибнет все, о чем они мечтали, и их ждет рабство.

Эта скрытая угроза сопровождалась иракскими военными маневрами в нейтральной зоне около кувейтской границы. Сообщение было немедленно передано иорданским монархом в Саудовскую Аравию.

«Преувеличение, – подумал он. – Покорность, а не рабство, и маураи будут мягкими господами.

Тем не менее господами.

Через два месяца президенту Мубараку представилась еще одна возможность из первых уст узнать, как Хусейну нужны деньги. Во время визита в Багдад в начале апреля ему еще раз прочитали мораль о прискорбном уклонении государств Залива от своей панарабской ответственности. На этот раз, однако, Хусейн постарался подчеркнуть более общий характер своей обиды. Отрицая свое желание получить выгоду от «экономических или финансовых возможностей арабских государств», несмотря на «особые экономические обстоятельства в развитии Ирака», он доказывал, что ирано-иракская война могла бы закончиться раньше, а может, и вообще не начаться, если бы страны Залива щедрее поддерживали Ирак. И, иллюстрируя природу такой возможной поддержки, он сказал:

Плик.

— Для того, чтобы Ирак мог поддерживать свою национальную безопасность, ему требуется, к примеру, 50 пехотных и бронированных дивизий только в наземных силах. Но если бы Ирак был частью общей панарабской системы безопасности, ему, возможно, хватило бы всего 20 дивизий, и стоимость еще тридцати дивизий могла бы использоваться для экономического развития и повышения жизненного уровня иракского народа. С этой точки зрения, Ираку отнюдь не повредило бы, если бы вы ему выделили средства для 5 из этих 30 дивизий — это укрепило бы национальную безопасность и других братских стран.

Почему я вдруг вспомнил Плика, с какой это стати?

Принуждение стран Залива к тому, чтобы они списали свои займы и увеличили свои вклады в иракскую казну, было только одним аспектом стратегии Саддама. Другой, и столь же щекотливой, составляющей этой политики было манипулирование мировым нефтяным рынком в пользу финансовых нужд Ирака. Элементарный закон экономики гласит, что чрезмерное предложение ведет к снижению цен, тогда как чрезмерный спрос имеет обратный результат. После войны Ирак (и Иран тоже) потребовал, чтобы другие члены Организации стран-экспортеров нефти (ОПЕК) снизили свои квоты, чтобы дать возможность бывшим воюющим увеличить свое собственное производство, не снижая цен.

Той ночью в Сиэттле, в дождливом краю, я видел, как восстает в величии прежний мериканский дух, столетиями дремавший, повергая в дрожь основания мира… Вот потому-то и скорбит моя возлюбленная: она плачет по душе, которая оставит ее народ.

Это требование совершенно не выполнялось. Более того, вместо того чтобы уменьшить свои нефтяные квоты и освободить место для увеличенного производства Ирака, некоторые члены ОПЕК, особенно Кувейт и Объединенные Арабские Эмираты (ОАЭ) продолжали заметно превышать свои квоты, снижая тем самым мировые цены на нефть. Так как Хусейн стремился повышать цену на нефть, не изменяя своих планов по увеличению производства, стала необходимой оперативная корректировка политики Кувейта и ОАЭ.

Ее народ, стремившийся к звездам».

Его кольнула мысль: «Какая же душа останется в Скайгольме?»

Во время рабочего визита в Кувейт в феврале 1990 года иракский министр нефтяной промышленности Исам Абдель Рахим аль-Халаби, очевидно, уговаривал своих хозяев придерживаться новой нефтяной квоты, установленной ОПЕК в начале года. Затем он направился в Рияд, чтобы передать личное послание от Саддама Хусейна королю Фахдуму и попросить саудовцев убедить остальные государства в Заливе не превышать своих нефтяных квот. Через три месяца, во время встречи министров стран ОПЕК в Женеве, Халаби снова заговорил о необходимости придерживаться нормы, установленной организацией — 22 миллионов баррелей в день и уговаривал своих коллег поднять цены до 18 долларов за баррель. Заместитель премьер-министра Ирака Таха Ясин Рамадан был гораздо более откровенен, критикуя нарушение квот и сожалея о таких действиях как «подрывающих интересы Ирака».

Темнота, в которую влетел корабль, затопила его; Иерн, едва дыша, повис в ней со сжавшимся сердцем.

Если у стран Залива еще оставались какие-то иллюзии относительно глубокого беспокойства Ирака по поводу стабильности нефтяного рынка, то они были полностью развеяны во время обсуждений на встрече глав арабских государств в Багдаде в мае 1990 года. На чрезвычайной закрытой сессии с приехавшими главами государств Хусейн выразил свое недовольство политикой нефтяных государств Залива самым жестким способом.

Роника ухватила его за руку. Он увидел рядом с собой ее лицо, на котором горе покорилось любви и заботе, и услышал:

— Когда цена барреля нефти падает на один доллар, — сказал он, — наши потери достигают 1 миллиарда долларов в год. Разве может арабский народ вытерпеть потерю десятков миллиардов … особенно, когда покупатели на нефтяных рынках согласны платить до 25 долларов за баррель в течение следующих двух лет, как мы узнали от стран Запада, которые являются нашими основными покупателями на рынке?

– Иерн, дорогой, что с тобой? Все в порядке?

По мнению Хусейна, ответ на этот вопрос должен был быть безусловно отрицательным. В его глазах нарушение нефтяных квот равнозначно объявлению войны Ираку.

– Да, я… да… – Он попытался взять себя в руки. – Да, я только что задумал ужасную вещь.

— В войне, — сказал он, — сражаются солдаты, и неисчислимы убытки от взрывов, заговоров и убийств, — но того же самого можно достичь и чисто экономическими средствами. Стало быть, это фактически своего рода война против Ирака.

Она обхватила себя за плечи:

— Если бы мы могли, — сказал он в заключение, — мы бы вынесли и это. Но я полагаю, что все наши братья ясно понимают ситуацию… при нынешних обстоятельствах мы больше не в силах выдерживать давления.

– Что?!

Собирая силы, он отвернулся, никогда не приходилось ему совершать большей жестокости, чем высказывать эти слова здесь, в небе на спокойно несущемся блестящем корабле… Просторно раскинулся арктический океан, морщинистый, покрытый белыми пятнами. Айсберги, пришедшие с севера облака припадали к волнам, синева их отливала заточенной сталью.

Как ни удивительно, на Кувейт и ОАЭ не произвело впечатления столь необычное для Хусейна признание собственной слабости и его последующая скрытая угроза. Сменив министра нефтяной промышленности, дабы умилостивить Саддама, эмир Кувейта не сократил добычи нефти, не аннулировал своих займов и не предоставил Багдаду дополнительных субсидий. Поездка по странам Залива в июне 1990 года доктора Саадуна Хаммади, главного экономического советника Саддама, так же как и несколько жестких предупреждений со стороны иракского нефтяного министра, не заставила Кувейт (а также ОАЭ) сдаться. Даже прямая атака Саддама на эту политику как на «заговор против экономики региона, который идет на пользу Израилю», не достигла заметного эффекта. И только 10 июля, во время координационного заседания министров нефтяной промышленности в Джедде два государства поддались объединенному давлению Саудовской Аравии, Ирана и Ирака и согласились соблюдать свои нефтяные квоты.

Наконец он сказал ровным тоном, глядя мимо нее:

– Мы можем спасти их. Твою родню и даже, быть может, Орион. Чтобы совесть твоя была чиста. – Втягиваемый воздух мило свистнул между ее зубами. – Конечно, мы можем потерпеть неудачу, – добавил Иерн. – .Да, в любом случае, если мы рискнем, то скорее всего погибнем.

Однако эта уступка слишком запоздала. К тому времени Хусейн ожидал от Кувейта гораздо большего. Вероятно, он еще не решил вторгнуться в крошечный эмират, но определенно был настроен добиться существенных субсидий сверх моратория на возвращение военных займов. Меньшее его никак не удовлетворяло, особенно в свете всеобщего международного возмущения, вызванного казнью Фарзада Базофта, журналиста иранского происхождения, работавшего на лондонский еженедельник «Обсервер». Базофт был арестован в сентябре 1989 года в ходе расследования загадочного взрыва на секретном военном комплексе возле Багдада. В марте 1990 года его судили по обвинению в шпионаже и вскоре после этого казнили. Почему Хусейн казнил Базофта и таким образом вызвал серьезный международный конфликт? Скорее всего, Базофт просто оказался еще одной из жертв саддамовской мании преследования. Со времени прекращения огня в войне с Ираном Хусейн избежал нескольких попыток покушения. Первая имела место в ноябре 1988 года и, как говорили, злоумышленники намеревались сбить самолет Хусейна после его государственного визита в Египет. Вторая попытка, очевидно, произошедшая в северном Ираке в конце 1988 или в начале 1989 года, была безжалостно подавлена казнью десятков, если не сотен, офицеров. Эта попытка вселила в Саддама особую тревогу, потому что в ней были замешаны офицеры из Республиканской гвардии, элитного подразделения телохранителей. Третья попытка была предотвращена в сентябре 1989 года, в то время когда иракский лидер был провозглашен новым Навуходоносором на национальном культурном фестивале в Вавилоне. Наконец, в январе 1990 года Хусейна едва не убили армейские офицеры, когда он ехал в своей машине по Багдаду.

2.

Этих инцидентов самих по себе было достаточно, чтобы пробудить тревогу сверхбдительного вождя. Но на фоне краха коммунистических режимов в Восточной Европе их значение было непропорционально преувеличено. Для Запада исторические события в Европе были редким моментом духовного подъема. Для Саддама Хусейна, как и для большинства арабских руководителей, это были крайне тревожные перемены. По его мнению, закат советской власти и распад восточного блока лишал арабский мир традиционных союзников и оставлял арену открытой для американско-израильского «диктата». Не секрет, что падение румынского диктатора Николае Чаушеску, который, как и Хусейн, строил свое правление на смеси страха и самообожествления, было весьма чувствительным для иракского вождя. На самом ли деле он приказал начальникам своих спецслужб изучить видеозаписи свержения Чаушеску, как широко утверждали на Западе, или нет, но, несомненно, это событие его крайне встревожило.

– Ваше Достоинство, – проговорил голос Эшкрофта Лоренса Мейна, полдень миновал, ваш ультиматум отвергнут, а погода в настоящее время помогает нам. Мы готовы продолжить обстрел.

При столь угрожающих обстоятельствах Хусейн, очевидно, решил, что казнь британского журналиста Фарзада Базофта, вопреки просьбам о смягчении его участи со стороны Запада, послужит грозным предупреждением потенциальным заговорщикам. Он далеко не в первый раз прибегал к таким драконовским мерам. Раскрытие сфабрикованных заговоров и наказание их «участников» всегда было одним из любимых методов Саддама во имя спасения режима и себя самого. Их диапазон простирался от повешения «сионистских шпионов» в 1969 году, через казнь его коллег по СРК в 1979 и до казни злополучного министра здравоохранения в 1982 году. Казнь Базофта, однако, отличалась от этих предшествующих казней коренным образом. Другие жертвы были иракцами, так что чистки вроде бы оставались внутренним делом Ирака, тогда как связи Базофта с Британией спровоцировали международное возмущение.

– Приготовьтесь, – ответил Джовейн. – Но не начинайте огонь, пока я не приду в центральный командный пункт.

Трудно сказать, отказался ли бы Хусейн от казни Базофта, если бы он предвидел всю глубину западного негодования. Ясно, однако, что всеохватывающая поглощенность Саддама своей безопасностью и его слабое представление о Западе привели его, не в первый и не в последний раз, к серьезной недооценке западной реакции. Разве мог он вообразить, что «законная» казнь одного иностранного «шпиона» вызовет гораздо больше протестов, чем судьба всего курдского сообщества?

Он выключил интерком и сел за стол. «Почему? – удивился он себе. – Мое присутствие там не является необходимым. Я могу оставаться здесь, отдавать приказы и не видеть, что происходит.

Казнь Базофта поставила Хусейна в положение беспрецедентной международной «осады». В отличие от волны критики по поводу курдов двумя годами раньше, всемирная волна общественного возмущения, с которой столкнулся Хусейн, сопровождалась решительными усилиями со стороны нескольких западных правительств сорвать его программу создания нетрадиционных вооружений. Поступок Хусейна по отношению к британскому журналисту, в конце концов, раскрыл Западу варварскую и деспотическую природу его правления. 22 марта 1990 года в Брюсселе был убит доктор Джеральд Булл, канадский специалист по баллистике. Поскольку Булл занимался разработкой «суперпушки» для Ирака, которая, как предполагалось, могла бы расширить радиус действия на тысячи миль, предположили, что его убила какая-то западная спецслужба или израильская Моссад. Вскоре после этого таможня Соединенного Королевства конфисковала восемь направлявшихся в Ирак огромных стальных труб, произведенных компанией в Шеффилде и, очевидно, предназначенных, чтобы служить стволами для 40-тонной «суперпушки» доктора Булла. В течение нескольких следующих недель другие детали «суперпушки» были перехвачены в Греции и Турции. Еще один удар по иракской программе был нанесен 28 марта, когда совместная американо-британская таможенная операция завершилась захватом в аэропорту Хитроу 40 электроконденсаторов, предназначенных для использования в качестве ядерных пусковых механизмов.

Я должен, – знал он. – Я нуждаюсь в этом мучении. Я думал, что молчу, чтобы помучить Иерна; нет, я просто не смел ответить…»

Тишина поглотила его – если не считать вечного шепота небесной твердыни. Джовейну чудились в нем какие-то слова, которых, к счастью своему, он не мог расслышать. Он поспешно поднялся, задев кресло ногой. «Никаких колебаний, – приказал он себе. – Выполняй свое решение, верши собственную судьбу».

Хусейн объяснил эти действия клеветнической кампанией, имеющей целью проложить дорогу вооруженной агрессии против Ирака. На самом деле он был убежден, что Израиль никогда не позволит ни одному арабскому государству превзойти себя в области технологии. К тому же он опасался, что громадный приток советских евреев в Израиль укрепит уверенность в себе еврейского государства и спровоцирует его на военные авантюры. Сообщения в западной прессе того времени о неофициальных встречах представителей Израиля и Сирии в Европе рассматривались иракским президентом как еще одно свидетельство «опасного заговора» против Ирака. В январе 1990 года он предупредил Израиль, что любое нападение на научные или военные объекты Ирака «получит с нашей стороны немедленный отпор с использованием доступных нам средств в соответствии с законным правом на самозащиту». Спустя месяц, во время визита в Багдад посла Ричарда Мерфи, бывшего помощника государственного секретаря США по делам Ближнего Востока и Южной Азии, ему сказали, что у Ирака есть проверенная информация о готовящемся израильском ударе по иракской промышленности нетрадиционного оружия, задуманная по образцу авианалета в 1981 году, уничтожившего иракский реактор «Осирак». Подобное же сообщение получил британский поверенный в делах в Багдаде в конце марта, во время его встречи с иракским секретарем по иностранным делам Низаром Хамдуном.

К началу апреля обеспокоенный Хусейн пришел к выводу, что единственным способом предотвратить неизбежное нападение, было усилить свои угрозы Израилю. 2 апреля в речи перед Генеральным командованием иракских вооруженных сил он отрицал, что Ирак пытается разрабатывать ядерное оружие, так как уже обладает химическим оружием столь же мощной эффективности. Однако, предупреждал он, западные державы «ошибаются, если воображают, что они могут обеспечить Израилю прикрытие в случае, если он вознамерится нанести авиаудар по какому-нибудь нашему металлургическому предприятию. Клянусь Аллахом, мы заставим огонь пожрать половину Израиля, если только он попытается предпринять что-нибудь против Ирака».

Минуту, впрочем, он побыл в своем кабинете, Взгляд его обежал реликвии, перешел к Декларации, прикоснулся к портрету Чарльза… после всех этих веков на основателе почти не было лица. Джовейн повернулся и широким шагом отправился к выходу. Минуя пустоту переходов и ребра аэростата, он пришел в зал, полный пультов, приборов и экранов. Иностранные техники колдовали над пультами. Было нервно и холодно. Брата Фейлис не было видно. Он находился среди своих гвардейцев; Маттас, Реви и Яго присутствовали, как подозревал Джовейн, по причинам, не ясным для них самих. Маурай и эспейньянец отдали ему честь, как подобает лицу его ранга. Маттас припал к экрану. На нем виднелся молочный край облака, а под ним хребты, долины, береговая линия, залив… пятно, которое было Кенаем.

— Ведь каждый, — добавил он, чтобы подчеркнуть чисто оборонительный характер своей угрозы, — должен знать свои возможности. Хвала Аллаху, мы знаем наши возможности, и мы ни на кого не нападем.

– Начнем с города, пусть горит, – предложил учены. – А потом дадим им возможность одуматься… понять, что мы не шутим, прежде чем приступить к деревням и фермам.

Как и в случае с «делом Базофта», американская (и израильская) реакция на угрозу Хусейна оказалась совсем не такой, как он ожидал. Ирак не только не оставили в покое, но президент Буш поторопился заклеймить это заявление. Израиль, не обратив внимание на примирительный оттенок угрозы намекнул, что в ответ на иракскую химическую атаку последует ядерная. И все же воинственность Саддама оказалась, с его точки зрения, полезной: она усилила его престиж в регионе, так как арабский мир единодушно приветствовал его «героическое противостояние сионистским проискам». И поэтому в следующие месяцы иракский президент пытался найти точное равновесие между желанием преобразить вновь обретенное внутриарабское превосходство в финансовую поддержку экономических потребностей Ирака и желанием предотвратить региональный пожар.

Иррациональный гнев зашевелился в Джовейне. «Кто здесь Капитан? Кто приказывает здесь? – Ужас:

Результатом оказалась довольно нечеткая политика, соединяющая наглые угрозы с попытками к умиротворению. Хусейн все больше использовал выразительное панарабское краснобайство, от которого десятилетием ранее, он в основном отказался, распространяя свое обещание «сжечь Израиль» на возможную израильскую агрессию против любого арабского государства, а не только против Ирака. Однако, он также всячески старался уверить тех, кто принимал решения в Иерусалиме и Вашингтоне, что его воинственные заявления не должны истолковываться «в контексте угроз или демонстрации силы».

— Ирак не хочет войны, — говорил он, — он воевал восемь лет и знает, что такое война.

– Никто».

— Не следует также предполагать, — доказывал он, — что если у арабов есть определенное оружие, они его используют первыми. Мы говорили об использовании химического оружия, если Израиль будет угрожать нам или любой арабской стране военными действиями, к тому же с применением ядерного оружия, которым он действительно располагает… Когда нам угрожают агрессией или демонстрируют агрессивные намерения против любой части нашей арабской родины, вполне естественно, что арабы говорят: «Если вы попытаетесь напасть на нас, мы ответим на вашу агрессию тем оружием, которое имеем».

Джовейн подавил его, но не смог удержаться от слов.

Это диалектическое сочетание реального бессилия и мнимого всесилия, глубокой экономической ямы и страха перед израильским нападением, с одной стороны, и постоянное сознание собственного величия, с другой, определило судьбу Кувейта. В одержимом страхом непрерывной угрозы рассудке иракского вождя, у которого сугубо личные интересы были как бы национальными, а национальные дела рассматривались в плане личностном, безразличие Кувейта к отчаянным нуждам Ирака в то время, когда ему угрожал «сионистско-империали-стический заговор», было равносильно «удару в спину Ирака отравленным кинжалом». К тому же, преисполненный спесью от сознания укрепившегося престижа, Хусейн полагал, что он сделал все возможное, чтобы изобразить критическое положение Ирака, и что дальнейшее выпрашивание приведет его (и, следовательно, Ирак) к публичному унижению, которому он не хотел подвергаться.

– А если они не сдадутся после второго этапа? Каким будет третий?

Маттас перевел на него взгляд.

16 июля давление на Кувейт заметно усилилось. В письме к Генеральному секретарю Лиги арабских стран министр иностранных дел Ирака Тарик Азиз повторил обвинение, что Кувейт и ОАЭ «осуществили намеренный план наводнить нефтяной рынок нефтью в количествах, превышающих установленные ОПЕК». Азиз утверждал, что эта политика оказала разрушительное воздействие на Ближний Восток: «Падение цен на нефть с 1981 до 1990 гг. привело к потере арабскими государствами 500 миллиардов долларов, из которых потеря Ирака составляет 89 миллиардов». Добавляя оскорбление к нанесенному ущербу, Кувейт непосредственно ограбил Ирак, «воздвигнув нефтяные установки в южной части иракских нефтяных месторождений Румайла и добывая дополнительную нефть». По оценке Ирака, стоимость нефти, «похищенной кувейтским правительством на месторождении Румайла способом, не совместимым с братскими отношениями», составляет 2,4 миллиарда долларов.

– Прежде чем отправляться домой, придется выжечь все вокруг, как вчера в той долине за проливом. Дадим им наглядный урок.

Признавая, что государства Залива оказывали «кое-какую помощь» Ираку во время ирано-иракской войны, Азиз доказывал, что эта помощь покрывала всего лишь ничтожную часть огромных затрат Ирака. Более того, «простой расчет показывает, что займы Ираку со стороны Кувейта и ОАЭ не исходили полностью из их казны, но были получены в результате увеличения их нефтяных доходов за счет падения нефтяного экспорта Ирака в течение войны». Чтобы исправить это положение и помочь Ираку выйти из того тяжелого экономического состояния, в котором он оказался в результате защиты «земли, достоинства, чести и богатства арабской нации», Азиз предъявил несколько требований: повышение цены на нефть до уровня выше 25 долларов за баррель, прекращение кувейтской «кражи» нефти с иракских месторождений в Румайле и возвращение 2,4 миллиардов, «похищенных» у Ирака, списание иракских военных займов, учреждение «арабского плана, схожего с планом Маршалла, чтобы компенсировать Ираку хотя бы часть его потерь во время войны».

– Гея…

Через день Саддам сделал следующий шаг. В обращении к народу по случаю двадцать второй годовщины «Революции» Баас, он снова обвинил Кувейт и ОАЭ в «сговоре с мировым империализмом и сионизмом» с целью «лишить арабский народ средств к существованию», добавив, что Ирак не сможет долго мириться с подобным поведением, так как «лучше умереть, чем остаться без средств к жизни». Поэтому двум государствам лучше «одуматься», сказал он, и обойтись мирными средствами. Однако, предупреждал он, «если мы не найдем защиты с помощью слов, тогда у нас не будет выбора кроме как прибегнуть к более эффективным действиям, чтобы исправить положение и обеспечить восстановление наших прав».

– Гея это и мы.

Иракские требования не были новыми по своему существу. Они уже были представлены правительствам Кувейта и Эмиратов несколько ранее. И все же, провозгласив публично то, что до этого говорилось за закрытыми дверьми, Хусейн эффектно перешел Рубикон. Он представил свои цели таким образом, что любой компромисс с его стороны выглядел бы как унизительная капитуляция. По его мнению, не оставалось места для торгов или промедления. Кувейту следовало подчиниться его требованиям или быть готовому к серьезным последствиям.

Джовейн облизнул губы… Сухие и потрескавшиеся.

К несчастью, в Кувейте не поняли всей серьезности положения. Хоть они и были шокированы резкостью выражений Ирака, они все же расценили диктат Саддама как основу компромиссов, а не как ультиматум. Внутри кувейтского руководства преобладала точка зрения, что если они уступят столь наглому вымогательству, это только приведет к нарастающему шантажу в будущем. Они подозревали, что кое-какие уступки сделать придется, но намеревались свести их к минимуму. Они понимали, что нельзя не принимать во внимание опасности военных действий, но считали их крайне маловероятными, решив, что в худшем случае все сведется к захвату небольшой спорной территории, например, месторождений Румайлы или островов Бубиян и Варба, которые в прошлом Ирак настойчиво требовал сдать ему в аренду. Не прошло и 24 часов после речи Саддама, как Кувейт отправил Генеральному секретарю Лиги Арабских Стран меморандум, написанный в сильных выражениях, опровергая обвинения Ирака и выражая крайнее негодование его поведением. Братская страна, которая всегда находилась в первых рядах арабской национальной борьбы, не заслуживает такого обращения, доказывалось в послании, иракские «выражения не соответствуют духу существующих братских отношений между Кувейтом и Ираком и противоречат самым глубоким основам, на которых мы все хотим строить наши отношения. Сыновья Кувейта и в хорошие времена, и в плохие остаются людьми принципиальными и честными. Но они ни в коем случае не поддадутся угрозам и вымогательству».

– Итак, – обратился он к главному технику, – приведите свои установки в боевую готовность, открываем огонь.

Этот демонстративный ответ был последним гвоздем в гроб Кувейта. Хусейн воспринял его не только как доказательство его давнего представления о Кувейте как о паразитическом государстве, процветающем за счет тяжких жертв Ирака, он расценил его также как личное оскорбление со стороны ничтожного соседа. По мнению Хусейна, Кувейт не оказал ему (то есть Ираку) должного уважения и не воспринял его слова всерьез. Он разыгрывал свою хитроумную карту, считая, что, благодаря оттяжкам и промедлениям, ему снова удастся избежать своей ответственности перед Ираком. Но так будет недолго. Раз уж добрососедские увещевания не заставили Кувейт признать свои братские обязательства, у Ирака не остается другого выхода, кроме как силой взять то, что ему принадлежит по праву.

***

Помимо ощущения крайней необходимости и нетерпения, Хусейн, должно быть, и без того испытывал непреодолимое искушение решить дело силой. Он находился в серьезном затруднении. Ссыпав сказочные богатства Кувейта в опустевшую казну Ирака, Хусейн надеялся скостить иракский внешний долг и запустить честолюбивые программы восстановления, которые он обещал своему народу после войны с Ираком. Учитывая исторические притязания Ирака на Кувейт, его оккупация могла бы поднять национальный престиж Хусейна, выставив его как освободителя узурпированных иракских земель. Более того, захват Кувейта увеличил бы доступ Ирака к Заливу и дал бы ему решающий голос на мировом нефтяном рынке. Короче говоря, одним ударом позиция Хусейна была бы закреплена навсегда.

Ослепительное сияние затмило солнце. Собрание Ложи Волка разлетелось и рухнуло огромным костром. Вспыхивал дом за домом, деревянные мостовые превращались в уголь, вскипал асфальт. От причалов валил густой дым, черный, едкий, раздирающий ноздри. Корабли пылали на воде. Волны набегали на них, тщетно пытаясь сбить пламя. Со склонов гор доносился грохот пожара!

Настроившись на боевой лад, Саддам решительно двинулся вперед. 21 июля, на фоне мощной антикувейтской пропаганды, приблизительно 30 000 иракских солдат начали движение в направлении общей границы. Хотя, в общем, это было воспринято как бряцание оружием, египетский президент Хосни Мубарак кинулся в Багдад, где Хусейн его заверил, что он не вступит в Кувейт, прежде чем будут исчерпаны все дипломатические пути урегулирования. Но к тому времени вряд ли иракский диктатор был настроен на переговоры. Его показная готовность продолжать диалог с Кувейтом была просто дымовой завесой, чтобы хоть как-то узаконить в мировом общественном мнения приближающиеся военные действия. Самым важным слушателем в той рассчитанной паузе были Соединенные Штаты.

Атака прекратилась. Уцелевшие обитатели уничтоженного города увидели вдали столб клубящегося дыма над пурпурной тарантеллой. Некоторые рыдали, другие проклинали незваных гостей, но по большей части люди просто молча застыли во влажной траве; дети плакали, а кое-кто из взрослых пытался помочь пациентам, вывезенным из госпиталя.

Убежденный, что бесповоротная утрата Москвой статуса супердержавы оставило Соединенные Штаты единственным государством, способным нарушить его планы или путем прямой интервенции, или натравив своих израильских (или арабских) «лакеев» на Ирак, Хусейн стремился к получению молчаливой американской поддержки или хотя бы нейтралитета для своей кувейтской авантюры. У него было достаточно причин, чтобы предвидеть такое отношение. Несмотря на острую критику Ирака после «дела Базофта», администрация Буша все время выказывала острую заинтересованность в развитии двусторонних отношений. Когда группа из пяти американских сенаторов во главе с Робертом Доулом приехала в Багдад в середине апреля, по всей видимости, для того, чтобы осудить жажду Хусейна иметь химическое и ядерное оружие, они в частной беседе уверили иракского руководителя, что у него проблемы не с американским народом, но скорее с «высокомерной и избалованной» прессой. В конце того же месяца помощник государственного секретаря по вопросам Ближнего Востока Джон Келли попытался заблокировать инициативу Конгресса по введению санкций против Ирака, сообщив комиссии по иностранным делам Палаты представителей, что такой шаг будет противоречить национальным интересам США и что администрация не «рассчитывала на введение экономических и торговых санкций в этот момент». Через два месяца он сообщил той же комиссии, что хотя Ирак не отказался от разработок нетрадиционного оружия и продолжал нарушать права человека, он, тем не менее, предпринял «несколько скромных шагов в нужном направлении».

А потом застыло молчание в небесах… но примерно через полчаса молнии ударили снова, снова и снова, проходя из конца в конец этой земли…

Американские двусмысленные речи продолжались на протяжении июля. Ответив на концентрацию иракских сил вдоль кувейтской границы отправкой шести боевых кораблей в Залив и выразив осуждение иракской тактике нажима, Государственный департамент, тем не менее, не преминул подчеркнуть, что Соединенные Штаты не связаны договором о взаимной обороне ни с одним государством Залива. Продолжалась умиротворительная политика по отношению к Хусейну: за несколько дней до вторжения администрация все еще возражала против решения Сената установить санкции против Ирака. Получив столь обнадеживающие сигналы, Хусейн решил обеспечить свой «американский фланг».

25 июля он пригласил американского посла в Багдаде, госпожу Эйприл Гласпи, для беседы, ставшей одной из самых решающих вех на пути Ирака к Кувейту. Согласно иракской стенограмме встречи (Государственный департамент не обнародовал своей собственной версии, но и не опроверг иракского сообщения) Хусейн представил госпоже Гласпи пространное объяснение экономического положения Ирака и его обиды на государства Залива. Он обвинил Соединенные Штаты в поддержке «экономической войны Кувейта против Ирака, в то время как они должны быть благодарны Багдаду за сдерживание фундаменталистского Ирана». Он по-прежнему угрожал Соединенным Штатам террористическими актами, если они продолжат свою враждебную политику по отношению к Ираку.

***

— Если вы используете давление, мы употребим давление и силу, — сказал он, — мы не можем приблизиться к Соединенным Штатам, но отдельные арабы смогут добраться до вас.

Не обратив особого внимания на воинственные речи Хусейна, Гласпи всячески уверяла его в добрых намерениях Вашингтона. Она сказала, что его страхи об американской враждебности совершенно необоснованны:

В вычислительной каюте Иерн откинулся от пульта, потирая онемевшие пальцы. Роника за своим пультом успела закончить раньше.

— Президент Буш умный человек, и он не собирается объявлять экономическую войну Ираку.

– Сделано, – сказал он.

Наоборот, администрация не только блокировала постоянные попытки Конгресса установить экономические санкции против Ирака, но полностью понимала, как отчаянно Хусейну нужны фонды и как естественно его желание поднять цены на нефть, чтобы укрепить иракскую экономику; на самом деле, многие американцы из нефтяных штатов в США хотели бы, чтобы цены поднялись еще выше. Когда Хусейн объявил о своей решимости добиться, чтобы Кувейт не нарушал свою нефтяную квоту, Гласпи полностью с ним согласилась, сказав ему: «После 25 лет службы в этом регионе, я тоже считаю, что ваши цели должны найти сильную поддержку со стороны ваших братьев-арабов». Это вопрос, продолжала она, который арабы должны решить между собой, а в Соединенных Штатах «нет определенного мнения относительно внутриарабских разногласий, таких как ваше пограничное разногласие с Кувейтом… и государственный секретарь Бейкер дал указание нашему официальному представителю сообщить вам эту точку зрения».

Когда Гласпи наконец-то решилась спросить Хусейна «в духе дружбы, а не конфронтации», каковы его намерения относительно Кувейта, он заверил ее, что решительно предпочитает мирное решение конфликта военному:

Она кивнула и нажала на последние кнопки. Числа и графики порхнули по экрану. Застучало печатающее устройство. Проверив результаты, Иерн обратился к ней:

— Мы не собираемся ничего предпринимать, пока не встретимся с кувейтцами. Когда мы встретимся и убедимся, что есть надежда, все решится само собой.

Однако, подчеркнул он, так как «экономическая война» Кувейта лишает «иракских детей молока, без которого они погибнут», нельзя ожидать, что Ирак будет бездействовать слишком долго:

— Если мы не сможем найти решения, будет только естественно, что Ирак не захочет погибать, и это не идет наперекор высшей мудрости.

– Итак, свою попытку мы предпримем на втором витке. Сперва, конечно, придется немного скорректировать орбиту.

Протестовала ли хоть как-то посол Гласпи против применения силы, как предполагает источник, знакомый с ее телеграммой в Государственный департамент, не имеет существенного значения. Ее подобострастие перед иракским вождем и смиренные словеса, к которым она прибегла, были поняты Саддамом как американский «зеленый свет» для его акции против Кувейта. В конце концов, разве он не сказал послу, что «Ирак не захочет погибать», и разве не выразила Гласпи сочувствия Ираку, терпящему бедствие, разве не толковала об американском нейтралитете? И если у Хусейна после этой встречи все еще оставались сомнения относительно невмешательства Соединенных Штатов, вероятно, они были развеяны через три дня личным посланием от президента Буша, в котором, помимо фразы «применение силы недопустимо», была выражена и глубокая заинтересованность в улучшении отношений с Багдадом.

Явно уверенный в американском нейтралитете, Хусейн перешел к последней стадии своего плана. 31 июля он снабдил Мубарака и Буша обещанным политическим диалогом, послав заместителя председателя СРК Из-зата Ибрагима аль-Дури для переговоров с представителями Кувейта в саудовский город Джедда. Хотя исход встречи, по всей вероятности, был для Хусейна неважен, так как он уже решил вторгнуться в Кувейт, кувейтцы, несомненно, сыграли ему на руку, проявив прежнюю неуступчивость относительно финансовых требований Ирака. 1 августа, после взаимных резких обвинений, переговоры прервались. Через двадцать четыре часа Кувейт перестал быть суверенным государством. Он стал жертвой маниакального властолюбия Саддама Хусейна.

Роника слегка улыбнулась:

– Хорошо. Это время мы потратим на себя. Он отстегнулся, направился к ней, и на полпути они сошлись. Соединив руки, поплыли вместе среди машин. Сегодня она не стала расчесывать волосы, просто заправила их за воротник своего комбинезона. Движение заставило их вырваться на свободу, золотая волна заструилась над головой лентой – в дуновении вентилятора – полем спелой ржи. И глаза ее зеленели как море, а смуглая кожа была как сама земля, и пахла она солнечным светом.

Глава одиннадцатая. 19-я провинция

2 августа 1990 года стало для иракцев не совсем обычным днем. Те, кто с раннего утра включил радио, услышали голос диктора, захлебывающийся от восторга:

– О Дью, какая жалость… – вырвалось у него, – как жаль, что ты тоже уйдешь.

— О, великий народ Ирака, жемчужина арабской короны и символ мощи и гордости всех арабов! Аллах помог верным и свободным одолеть предательский режим в Кувейте, вовлеченный в сионистские и иностранные заговоры. Верные сыны нашего дорогого Кувейта обратились к руководству с просьбой о поддержке и помощи, чтобы предотвратить какую-либо возможность захвата власти теми, кто желает иностранного вмешательства в дела Кувейта и гибели его революции. Они обратились к нам за помощью, чтобы восстановить справедливость и избавить сынов Кувейта от опасности. Совет Революционного Командования решил удовлетворить просьбу свободного временного правительства Кувейта и сотрудничать с ним на этой основе, предоставив гражданам Кувейта самим решать свою судьбу.

– Мы здесь уже побывали… если я уйду, то вместе с тобой. Но кто может сказать заранее, что именно так и случится? Ты такой искусный пилот…