— Совсем нет, — ответил Толтека, — это было удовольствие. Мы прошли по реке до Дома Философов. Никогда не думал, что в месте, отданном абстрактному мышлению, будут площадки для пикника и карусели.

— Почему же нет. Философы тоже люди. Понаблюдать за людьми, повозиться с ними — все это их так обновляет… и возможно молодежи привьется некоторое уважение к знанию.

Даид двинулся по улице.

— У меня тут есть дело. Не хотите пойти со мной? Вам, как технику, это могло бы быть интересно.

Толтека согласился.

— Значит, вы скоро уходите? — спросил он.

— Да. Признаки стали ясными, даже для меня. Старики не так чувствительны; у тех, кто помоложе, сегодня было очень бурное утро. — Глаза Даида сверкнули. На его морщинистом коричневом лице не было той обычной безмятежности и ясности.

— До Священного города около десяти часов ходу по прямой, — добавил он через секунду. — Для необремененного детьми и престарелыми, конечно, меньше. Если вы сами вдруг почувствуете желание, то я очень надеюсь — пойдете и присоединитесь к нам там.

Толтека сделал глубокий вдох, словно желая почувствовать запах этих признаков. Воздух был полон запахом цветов, деревьев, кустов, виноградников; собирающие нектар насекомые гудели на солнце.

— Что это за признаки? — спросил он. — Мне никто ничего не говорил.

Прежде Даид, как и остальные, чувствовал неловкость из-за вопросов о Бейле и менял тему разговора — это было просто с таким количеством тем за двенадцать столетий изолированной истории. Сейчас же врач громко рассмеялся.

— Я не могу вам сказать, — сказал он, — я знаю, вот и все. Откуда почки знают, когда им раскрываться?

— Но разве вы никогда, в остальное время года, не проводили научное исследование…

— Ну вот мы и пришли.

Даид остановился у строения из расплавленного камня в центре города. Крепкое и унылое здание казалось нависло над ними. Они вошли в открытый главный вход и пошли по прохладным тенистым залам. Прошел еще один человек, в руках у него был гаечный ключ. Даид махнул ему рукой.

— Техник, — объяснил он, — делает последнюю проверку управления центральной энергосистемы. Все жизненно необходимое или опасное во время Бейля хранится здесь. Например, механизмы, транспорт — в гараже вон там, в конце коридора. Моя обязанность… Вот мы и пришли.

Он распахнул дверь, выходящую в огромную и солнечную комнату, вдоль весело раскрашенных стен которой стояли детские кровати и вольеры. Возле каждой из них стоял передвижной робот, а в центре пола глухо гудела какая-то яркая машина. Даид ходил по комнате и все рассматривал.

— Это обычный и, пожалуй, номинальный осмотр, — сказал он. — Инженеры уже все проверили. Как врач я должен удостовериться, что здесь все гигиенично и приятно, но такой проблемы никогда не было.

— Для чего это? — осведомился Толтека.

— А вы не знаете? Ну как же — заботиться о младенцах, о тех, кто слишком мал, чтобы идти с нами в Священный Город. Бьюрд как раз в том возрасте, когда мы уже можем взять его с собой. В больничном крыле этого здания есть роботы, которые присматривают за больными и престарелыми во время Бейля, но это не под моим руководством. — Даид щелкнул пальцами. — Что же, во имя Хаоса, я собирался вам рассказать? Ах, да. На случай, если вас еще не предупредили. Во время Бейля все это здание заперто. Автоматические ударные лучи бьют по всему — или по всем — что подходит на десять метров. Любой движущийся предмет, которому удается пройти к внешней стене, уничтожается пламенем. Не подходите сюда!

Толтека стоял тихо, ибо последние слова были тревожно резкими.

Наконец он решился.

— А это не чересчур?

— Бейль длится около трех гвидионских дней и ночей, — сказал Даид. Уставившись на вольер, он бросал фразы через плечо. — Это больше, чем десять стандартных дней. Плюс время, необходимое для того, чтобы дойти до Священного Города и обратно. Мы не рискуем.

— Но чего вы боитесь? Что может произойти?

Не очень твердо, но поддерживаемый пока своей собственной эйфорией, так что он мог еще говорить, Даид сказал:

— Нередки случаи, когда некоторые из тех, кто отправляется в Священный Город, не возвращаются. По возвращению остальные иногда обнаруживают, что несмотря на запоры и ставни в городе были разрушения. Поэтому мы помещаем наши важные машины и наших беспомощных членов сюда, с механическими смотрителями, в такое место, куда ничто не может проникнуть, пока часовые запоры не отпираются автоматически.

— Примерно так я и думал, — выдохнул Толтека. — Но у вас есть какие-то соображения о причине этого несчастья?

— Мы не уверены. Часто обвиняют горных обезьян. Но опыт, о котором вы мне рассказали… Предположительно, я не знаю — предположительно, мы не единственная разумная раса на Гвидионе. Может здесь есть настоящие аборигены, такие чуждые, что мы не смогли распознать следов их культуры. Различные легенды о существах, живущих под землей или скрывающихся в дремучих лесах, может и имеют какие-то основания. Я не знаю. И не вижу ничего хорошего в теоретизировании без каких-либо данных.

— А вы или ваши предки никогда не пытались получить какие-то записи.

— Да, много раз. Все время устанавливали камеры и другие средства. Но их всегда обходили или обнаруживали и разбивали.

Даид внезапно замолчал и закончил осмотр в молчании. Движения его были немного резкими.

Они уже выходили из крепости, когда Толтека неуверенно предположил:

— Может мы, с корабля, сможем наблюдать за тем, что происходит, пока вас нет.

Даид уже снова успокоился.

— Пожалуйста, пробуйте, — сказал он, — но я сомневаюсь, что у вас что-то получится. Понимаете, я не думаю, что кто-то войдет в город. Ничего такого нет уже многие годы. Даже в моем собственном детстве набег на оставленное население был редкостью. Вы не должны думать, что для нас это главная проблема. В далеком прошлом было хуже, сейчас же это так незначительно, что даже нет большого стимула изучать эту проблему.

Толтека не считал, что у него не было мотивов исследовать возможность существования коренной расы на Гвидионе. Но он не хотел больше беспокоить своего хозяина. Они шли дальше, и он прикурил. Улицы были теперь почти пусты, только Даид и он. И тем не менее солнце заливало их светом. Это усиливало ощущение сверхъестественности.

— В общем, я боюсь, что у вас будет скучное ожидание, — проговорил старик. Теперь, когда вопросы намериканца оставались все дальше в прошлом, он все больше становился самим собой.

— Ничего нет, все закрыто на всей населенной планете. Может вы бы хотели слетать в южное полушарие и провести там какое-нибудь исследование.

— Думаю, мы просто останемся на месте и свяжем свои данные, — сказал Толтека. — У нас их много. Когда вы вернетесь…

— Мы еще несколько дней будем ни к чему не годны, — предупредил его Даид. — Смертная плоть, это нелегко — быть Богом.

Они дошли до его дома. У дверей он смущенно остановился. — Следовало бы пригласить вас r дом, но…

— Я понимаю. Семейный обряд. — Толтека улыбнулся. — Я пройдусь до парка, в конец города. Вы будете там проходить, и я помахаю вам на прощание.

— Спасибо, даль-друг.

Дверь закрылась. Постояв немного, глубоко затягиваясь, он каблуком затоптал окурок и зашагал между наглухо закрытыми стенами.

ГЛАВА 10

Парк пестрел от цветов. Несколько членов экспедиции гуляли под тенистыми деревьями, также ожидая выхода. Толтека увидел Ворона и сжал губы. «Из себя не выйду». Он подошел и поздоровался.

Ворон ответил с лохланнской формальностью. Для этого случая наемник оделся по-парадному: блуза, брюки, сапоги из тисненой кожи, расшитая куртка. Он стоял прямо, рядом с высоким — ростом с него самого — кустом бейльцвета. Его почки распустились буйством алых цветов. Они пахли почти, но не совсем, как их горные родственники: травами, летними лугами и чем-то еще, едва уловимым, проносящимся почти за пределами памяти. Сиамский кот Зио свернулся на руках у Ворона, одной рукой тот гладил зверя, получая в ответ урчание.

Толтека повторил предупреждение Даида о крепости. Ворон кивнул темной головой.

— Я знаю это. На их месте я сделал бы то же самое.

— Да, ты бы сделал, — ответил Толтека. Он вспомнил о своем решении и беспристрастно добавил. — Хотя такая сверхразрушительность, кажется, нехарактерна для гвидионцев.

— Это нехарактерный сезон. Раз в пять стандартных лет, в течение около десяти стандартных дней с ними что-то происходит. Мне было бы легче, если бы я знал, что.

— Я думаю… — Толтека помедлил. Он вовсе не хотел говорить это в слух. Но наконец, — Какая-то дионистическая религия.

— Не могу поверить, — сказал Ворон. — Эти люди знают о фотосинтезе. Они не верят, что магические демонстрации делают землю плодородной.

— И все же эти церемонии они могут совершать по какой-нибудь исторической, психологической причине или… — Толтека поморщился, представив как Эльфави, пьяная, задыхается в руках то одного, то другого. Однако, не скажет он — скажет кто-то другой, и в конце-концов он уже достаточно зрел, настаивал он, чтобы принимать человека с точки зрения его собственной культуры. — Оригинальной.

— Нет, — возразил Ворон. — Их культура не более дионистическая, чем твоя или моя. Ни в какое время года. Просто поставь себя на их место и ты поймешь. Этот холодный, рассудительный, юмористический склад ума никак не смог бы серьезно воспринимать такую свалку. Кто-нибудь обязательно бы начал смеяться и испортил бы все впечатление.

Толтека взглянул на Ворона с неожиданной теплотой.

— Думаю, ты прав. Я безусловно хочу в это верить. Но тогда что же они делают?

И через минуту.

— Нас некоторым образом пригласили присоединиться к ним, ты понимаешь. Так что мы могли бы просто пойти и посмотреть.

— Нет. Лучше не надо. Если ты вспомнишь, в какую форму было облечено это полуприглашение, здесь, безусловно, речь шла о наших ощущениях — присоединиться к духу празднества, что бы это ни значило. Думаю, мы не сможем притворяться. А отвлекать их, смущать их в такое время — я все больше прихожу к тому, что это стержень всей их культуры — этим мы можем потерять их доброе расположение.

— М-м, да, возможно… Погоди! Может мы сможем присоединиться. Я имею в виду, если речь идет о каком-нибудь наркотике. Вероятно, какой-нибудь галлюциноген наподобие мескалина, хотя также может быть и что-нибудь в роде лизергиновой кислоты. Во всяком случае, не может ли Бейль основываться на этом? Знаешь, многие общества, некоторые из них с довольно научными представлениями, полагают, что их священный наркотик открывает истины, иного доступа к которым нет.

Ворон отрицательно покачал головой.

— Если бы это было так, — ответил он, — они бы употребляли его чаще, чем раз в пять лет. И тогда не было бы такого тумана относительно их религии. Они либо ясно сказали бы нам о наркотике, либо вежливо объяснили бы, что мы не посвященные и то, что происходит в Священном Городе — не наше дело. Другой аргумент против твоего предложения это то, что в своей повседневной жизни они полностью избегают наркотиков. Им не нравится сама мысль о чем-либо противодействующем нормальному функционированию тела и мысли. Ты знаешь, прошедший день — это первый случай, когда я увидел, услышал или читал о пьяном гвидионце.

— Тогда, — в раздражении рявкнул Толтека, — может ты скажешь, что же они делают!

— Если бы я мог.

Беспокойный взгляд Ворона упал на бейльцвет.

— А химический анализ вот этого уже сделан?

— Да, всего лишь несколько часов назад. Не нашли ничего особенного.

— Что вообще ничего?

— Эх, ну, в его запахе среди других компонентов действительно содержится какой-то элемент, может для приманки опыляющих насекомых. Но он вполне безвредный. Если его вдыхать в чрезвычайно высокой концентрации — в несколько тысяч раз выше той, что встречается на открытом воздухе — то, я полагаю, может и возникнет головокружение. Но уверенно сказать нельзя.

Ворон нахмурился.

— И тем не менее этот куст назван в честь этого праздника. И это единственное на всей планете растение, у которого нет никакой мифологии.

— Зингез и я проработали это, после того как он проверил свои лингвистические справки. Нужно иметь в виду, что гвидионский язык выходит из довольно устаревшего английского диалекта, родственного с родовым английским. Это слово — «бейль» может означать многое, в зависимости от последней деривации. Оно может обозначать связку; костер, особенно погребальный; зло или бедствие, и — более далекое, с другим написанием, бааль — это древнее обозначение бога.

Толтека постучал новой сигаретой о ноготь большого пальца и нервным движением зажег ее о подошву ботинка. — Можно представить, как гвидионцы могли переплести такое множество значений, — продолжил он, — какая продуманная символика здесь может быть. У этих цветов длинные лепестки, устремленные вверх; цветущий куст похож на костер, как мне представляется. Горящий Куст примитивной религии. Отсюда, возможно, название — бейль. Но это может означать и «Бог», и «зло». И цветет он как раз во время Бейля. Так по всем этим совпадением бейльцвет символизирует Ночные Лица, разрушительную сторону действительности… впрочем самую жестокую и яростную ее фазу. Потому-то никто об этом и не говорит. Они избегают создавать мифы, предложенные столь явно, Гвидионцы не отрицают, что зло и горе существуют, но и не сходят со своего пути для размышления над этим.

— Знаю, — сказал Ворон. — В этом отношении они как намериканцы.

Ему не удалось полностью скрыть оттенок презрения в последнем слове.

Толтека услышал и вспыхнул.

— И во всех других отношениях тоже! — отрезал он. — Включая то, что вам не удастся раздробить эту планету.

Ворон прямо взглянул на инженера. Зио тоже. Это смущало, так как глаза кота были такими же холодными и спокойными, как и у его хозяина.

— Ты твердо уверен, — спросил Ворон, — что эти люди относятся к тому же виду, что и мы?

— Если ты думаешь… — вот чертов расизм, — они слишком цивилизованы, чтобы затевать войну, как вы.

Толтека надвинулся с поднятыми кулаками. Если бы только Эльфави могла видеть! — молило сквозь кипение внутри него. Если бы она могла слышать, что это животное думает о ней на самом деле!

— О-о, вполне возможно, что кровосмешение еще возможно, — сказал Ворон, — это мы скоро увидим.

Самообладание Толтеки лопнуло. Его кулак с силой вылетел вперед.

Ворон выбросил вверх руку — Зио бросился ему на плечо — и блокировал улар. Одна рука скользнула вниз и сжала Толтеку за предплечье, вторая ухватила бицепс намериканца, нога скосила его под лодыжку. Толтека оказался пригвожден к полу. Кот заорал и потянулся к нему когтями.

— Не нужно, Зио.

Ворон отпустил. К ним спешили несколько его человек. Взмахом руки он отослал их.

— Ничего, — крикнул он, — я просто демонстрировал захват.

Корс, казалось, сомневался, но в этот момент кто-то воскликнул:

— Вон, идут! — и всеобщее внимание переключилось на дорогу. Толтека поднялся, он был слишком захвачен приливом злости, стыда и смущения, чтобы что-то заметить во время парада.

Да и замечать-то было особенно нечего. Жители Инстара шли легким, быстро сокращающим расстояние шагом, без особого порядка. Одеты они были легко. Каждый нес с собой обед, который понадобится в пути, немного запасной одежды и больше ничего. Но их головы, смех и пение напоминало птичью стаю, солнечный свет на ряби озера, и то и дело кто-то из взрослых пускался танцевать среди носящихся ребятишек. Так они прошли мимо — вереницей из ярких туник, загорелых тел, украшенных венками светловолосых голов — в горы и Священный Город.

Но Эльфави оторвалась от них. Она подбежала к Ворону, схватила обе руки солдата и крикнула:

— Пойдем с нами! Разве ты не чувствуешь это, лиафа?

Он долго смотрел на нее, лицо его одеревенело, прежде чем помотать головой.

— Нет, извини.

Слезы затуманили ее глаза, и это не походило на гвидионцев.

— Ты, значит, никогда не сможешь быть Богом?

Голова ее поникла, желтая грива скрыла лицо. Толтека стоял и смотрел. Что он еще мог сделать?

— Если бы я могла дать тебе силу, — сказала Эльфави, — я бы отказалась от своей.

Вырвавшись, она воздела руки к солнцу и закричала:

— Но ведь не может же быть, чтобы ты не чувствовал этого! Бог уже здесь, везде, я вижу, как By светит из тебя, Ворон! Ты должен пойти!

Он сложил руки в рукава.

— Ты останешься здесь со мной? — спросил он.

— Всегда, всегда.

— Сейчас, я имею в виду. Во время Бейля.

— Что? О… нет, да… ты шутишь?

Он медленно проговорил.

— Мне сказали, что Ночные Лица иногда открываются и под Обрывом Колумнилла. Что не все приходят домой.

Эльфави отступила на шаг.

— Бог не просто хороший, — умоляла она, — Бог настоящий.

— Да, настоящий как смерть.

— Великий Айлем! — взорвался Толтека. — Чего ты хочешь, а? Все, кто могут ходить — идут туда. У некоторых должна быть начинающаяся болезнь, или слабые сердце или артерии. Напряжение…

Ворон не обращал на него внимание.

— То, что происходит, это тайна, Эльфави? — спросил он. С лица ее исчезло напряжение. Вместо него проступило веселье.

— Нет, просто слова так бедны и неуклюжи. Как я говорила тебе той ночью в убежище.

Внутри него закипала злоба.

— Ну, слова могут описать по крайней мере несколько вещей. Скажи мне то, что можешь. Что вы там делаете со своими физическими телами? Что записала бы камера?

Кровь отхлынула от ее лица. Она стояла не шевелясь. Наконец, из обступившей ее тишины.

— Нет. Не могу.

— Или тебе нельзя? — Ворон схватил ее за голые плечи с такой силой, что пальцы его впились в них. Казалось, она этого не чувствовала.

— Ты не должна говорить о Бейле, или не хочешь, или не можешь? — рычал он. — Быстро, ну!

Толтека попробовал пошевельнуться, но у него словно сомкнуло суставы. Инстарцы, танцуя, проходили мимо, поглощенные своим весельем, они не обращали ни на кого внимания. Остальные намериканцы, казалось, были возмущены, но Уилденви небрежно вытащил пистолет и ухмыльнулся им в лицо. Эльфави задрожала.

— Я не могу сказать! — задыхаясь, произнесла она. Лицо Ворона застыло.

— Ты не знаешь, — сказал он. — Поэтому?

— Отпусти меня!

Он выпустил ее. Она споткнулась о куст. Какую-то минуту она пригнулась к земле, дыша с какими-то всхлипами, то входившими, то вырывавшимися из нее. Затем, мгновенно, словно опустился занавес, она снова впала в счастье. На ее щеках слезы еще играли на солнце, но она, несмотря на свои синяки, засмеялась, прыгнула вперед и поцеловала Ворона в застывшие губы.

— Тогда жди меня, лиафа!

Она вихрем развернулась и, прыгнув, скрылась в толпе. Ворон стоял не шелохнувшись, глядя им вслед по мере того, как они таяли на дороге. Толтека никогда бы не поверил, что человеческая плоть могла оставаться неподвижной так долго.

Наконец намериканец едко заметил.

— Ну, что, ты удовлетворен?

— Некоторым образом. — Ворон оставался неподвижным. Слова его не произвели никакого впечатления.

— Только не надо обольщаться, — сказал Толтека. — Она сейчас в ненормальном состоянии. Подождем, пока она вернется и снова станет самой собой, прежде чем обнадеживать себя.

— Что? — Ворон повернул голову, утомленно моргая. Казалось, он узнал Толтеку лишь через несколько секунд. — Ага. Но ты ошибаешься. Это вовсе не ненормальное состояние.

— А?

— На твоей планете тоже есть свои сезоны. Вы считаете весеннее возбуждение болезнью? Это неестественно — чувствовать оживление ясным осенним днем?

— На что ты намекаешь?

— Неважно.

Ворон поднял и опустил плечи, как старик.

— Пойдемте, господин Инженер. Мы вполне можем вернуться на корабль.

— Но — а-а! — Палец Толтеки уткнулся в лохланнца. — Ты хочешь сказать, что догадался…

— Да. Конечно, я могу ошибаться. Пойдем. — Ворон поднял Зио и стал деловито устраивать кота в своем рукаве.

— Что?

Ворон двинулся вперед.

Толтека схватил его за руку. Ворон резко развернулся. Какие-то мгновенья на лице лохланнца была такая ярость, что намериканец отступил. Ворон хлопнул рукой по кинжалу и шепотом сказал:

— Никогда больше так не делай.

Толтека напрягся.

— Что ты задумал? — потребовал он. — Если Бейль действительно опасен…

Ворон сдержался.

— Я понял твою мысль, — сказал он уже более спокойно, — ты хочешь пойти туда и быть наготове, чтобы защитить ее, да?

— Да. Вдруг они в самом деле лежат там в коматозном состоянии. Какой-нибудь зверь может пробраться мимо сторожевых роботов и…

— Нет. Ты останешься здесь. Все останутся. Это мой приказ, как военного командира.

Суровость Ворона угасла. Он облизал губы, словно стараясь собраться с мужеством.

— Разве ты не понимаешь, — добавил он, — это продолжается уже более тысячи лет. К нынешнему времени у них развилась — не они выработали, а вслепую развилась — некая система, которая сводит опасность до минимума. Большинство из них выживают. Одни только предки знают, какое тонкое равновесие ты можешь нарушить, войдя туда.

После еще одной паузы.

— Я уже проходил через нечто подобное. Посылаешь людей по самому лучшему из возможных планов и ждешь, зная, что сделай я еще какую-нибудь попытку помочь им, я лишь направлю кривую выживаемости вниз. Это еще тяжелее, чем иметь дело с Богом, который может иметь любое лицо.

Он устало двинулся по дороге.

— Ты останешься здесь и останешься до конца, как и все мы.

Толтека уставился ему вслед. В его сознании просачивалась мысль. «И не подумаю».

ГЛАВА 11

Ворон проснулся медленнее, чем обычно. Взглянул на часы.

Смерть и грабеж, он что — проспал одиннадцать часов? Это вроде выше всяких нормативов. Но он все еще чувствовал усталость. Может из-за того, что видел дурные сны; точно он не мог вспомнить, но после них остался грустный осадок. Развернув ноги, он сел на край койки, оперся головой на руки, постарался сосредоточиться. Хотя, все, что он, казалось, смог сделать — это вспомнить замок отца, соколов, гнездящихся в колокольне, себя, собирающегося выехать на одной из лошадей, которых они все еще использовали дома, но помедлившего, чтобы посмотреть на горы, леса, болота и скудные крестьянские поля, затем все затуманилось какой-то громадной голубизной. Ветер донес вкус ледника.

Он нажал кнопку дежурного. В дверях каюты показался большой и страшный нос Корса.

— Чаю, — сказал Ворон.

Он обжегся им, но вялость прошла, и ему стало легче. Мозг его со скрипом включился в работу. Неблагоразумно, в конце концов, ждать, не размыкая рта, пока жители Инстара придут домой. Он был слишком резок с Толтекой, но тот раздражал его, и, кроме того, его открытие было слишком волнующим. Сейчас он чувствовал себя в состоянии обсудить его. Не то, чтобы он очень этого хотел. Какое право на эту правду имела сия кучка слащавых намериканцев? Но когда-нибудь ее обязательно раскроют, какая-нибудь следующая экспедиция. Может быть и можно было сохранить некоторую тайну, если первые объяснения сделает аристократ.

А Толтека не плох, заставил он себя признать… Половина всех недоразумений между нами произошла просто из-за того, что он некоторым образом влюблен в Эльфави. Вряд ли это будет продолжаться, когда он узнает. Так что он сможет посмотреть на вещи объективно и, надеюсь, найти достойную линию поведения.

Эльфави. Ее образ стер воспоминания мрачного лохланнца. Между ним и ею не много было сказано, оба слишком избегали последствий. Но сейчас — «Я не знаю. Просто не знаю».

Он встал и оделся в простую повседневную одежду. Зио семенил за ним, когда он вышел из каюты и прошел по короткому проходу к каюте Толтеки. Ударил по звонку, но ответа не получил. Ладно, посмотрим в салоне… Капитан Утель сидел там с сигарой и старым письмом, на присутствие Ворона он обратил внимание не сразу.

— Нет, командир, — ответил он на вопрос. — Я не видел господина Инженера. Да часа два или три. Он собирался посмотреть на прилив с вершины плотины и сказал, что его некоторое время не будет. Это срочно?

Новость была как удар грома. Ворон некоторое время держался неподвижно, затем сказал:

— Возможно. Он взял с собой кого-нибудь? Или вы, заметили какой-нибудь инструмент?

— Нет. Просто обед и на поясе оружие.

Ворон почувствовал, как внутри него разлилась горечь.

— Вы всерьез поверили, что он пошел на технический осмотр?

— Ну, как, я в общем не думал об этом… Может он просто пошел полюбоваться видом. Прилив ведь очень впечатляет.

Ворон глянул на часы.

— До прилива еще несколько часов.

Сидя в кресле, Утель выпрямился.

— В чем дело?

Решение кристаллизировалось.

— Слушайте внимательно, — сказал Ворон. — Я тоже уйду. Будете готовы поднять корабль. Посадите кого-нибудь на радио. Если я не вернусь или не пришлю другие инструкции в течение, ну… тридцати часов, выходите на орбиту. В этом случае, но только в этом случае, один из моих людей передаст вам пленку, которую я оставил на его попечение, с объяснением. Вы поняли?

Утель поднялся.

— Я не позволю обращаться со мной таким образом! — запротестовал он.

— Я спросил вас не об этом, капитан, — сказал Ворон. — Я спросил, поняли ли вы мои приказы.

Утель посуровел.

— Да, командир.

Ворон быстро вышел из салона. Очутившись в коридоре, он побежал. Охранявший его каюту Корс в изумлении уставился на него.

— Уилденви, сюда, — сказал Ворон, прошел внутрь и закрыл дверь. Вставив пленку в свой личный магнитофон, он продиктовал сообщение, вытащил ее и запечатал коробку воском и фамильной печаткой. Только после этого он встал у бара с концентратами, чтобы перехватить что-нибудь.

Уилденви вошел в тот момент, когда он засовывал в карман крошечный передатчик. Ворон отдал ему пленку, инструкции и добавил:

— Посмотри, вдруг где-нибудь найдется Мигель Толтека. Все пусть помогут. Если найдете, вызовите меня по рации, и я пойду назад.

— Куда вы идете, сэр? — спросил Корс.

— В горы. За мной не ходить.

Корс скривил губу и сплюнул между двумя длинными желтыми зубами. Плевок звякнул в мусоропроводе.

— Хорошо, сэр. Пойдемте.

— Ты остаешься здесь и присматриваешь за моими вещами.

— Сэр, это может сделать любой недоносок, — обиделся Корс.

— Ну, как хочешь. Но если когда-нибудь скажешь об этом хоть слово, я у тебя язык вырву.

— Да, сэр.

Корс открыл ящик и вытащил два полевых пояса с припасами и патронами в сумках. Они оба надели их.

Ворон осторожно посадил Зио на койку и погладил его под подбородком. Зио заурчал. Когда они уходили, он пошел за ними. Ворон отпихнул его и закрыл дверь прямо перед его мордой. Несколько минут Зио бранил его на absentia.

Вылезая из корабля, Ворон увидел, что на землю спускались сумерки. Небо было черно-синим, с ранними звездами на востоке, последнее облако на закате над западными горами походило на мазок сворачивающейся крови. Ему показалось, что он слышал море за плотиной.

— Далеко идем, командир? — спросил Корс.

— Возможно, до самого Священного Города.

— Тогда я выгоню флиттер.

— Нет, транспорт сделает положение еще хуже, чем оно есть сейчас. Так что идем своим ходом. Беглым шагом.

— Вот дерьмо! — Корс прицепил сигнал-вспышку на пояс и побежал.

В первый час они двигались по открытым полям. То тут, то там стоял амбар или навес, черные под чернеющим небом. Они услышали мычание домашнего скота и гудение машин, обслуживающих пустые фермы. Интересно, а если бы никто никогда не вернулся — как долго роботы будут продолжать свою работу? Сколько времени скот будет пассивным, будут жить младенцы?

Дорога закончилась, земля поднималась волнами, и лишь тропа пробивалась между стволами и кустарниками. Лохланнцы остановились для передышки.

— Вы гонитесь за Толтекой, да, командир? — спросил Корс. — Убивать мне этого сукиного сына, когда мы его поймаем, или вы сами хотите?

— Если мы его поймаем, — поправил Ворон. — У него большая фора, даже если мы и можем двигаться гораздо быстрее. Нет, не стреляй, если только он не будет сопротивляться аресту.

Он помолчал секунду, чтобы подчеркнуть следующие слова.

— Не стреляй ни в одного гвидионца. Ни при каких обстоятельствах.

Тяжело опустившись и привалившись к дереву, расслабив все мышцы, он замолчал, стараясь освободить мозг. Через десять минут они продолжили марш.

Деревья и кусты стеной стояли по обе стороны тропы, листва нависала сверху низкой крышей. Было очень темно, лишь покачивающийся свет вспышки Корса освещал камни. Кроме звуков своих мягких шагов они слышали шорохи, хруст, далекое чириканье, крики совы, кваканье, холодный звон ручья. Один раз взвизгнуло какое-то животное. Переполняемый ароматами воздух с подъемом становился прохладней, оставаясь тем не менее таким же мягким. Ворону казалось, что он мог различить запахи земли и растений; сырой запах воды, когда какая-нибудь речушка пересекала тропу; определенные запахи отдельных цветов; но остальное было незнакомым. Запах восстанавливался в памяти лучше всех других ощущений, и забытое, казалось, шевелилось в подсознании, но Ворон не мог определить его. Все прочее перебивал чистый яркий запах бейльцвета. За прошедшие несколько часов все кусты расцвели полностью. Завтра, при дневном свете, земля будет выглядеть так, словно она горит.

Время растворилось. Этот фокус узнаешь рано, от полевых бонз, обучающих дворянских сыновей. Это необходимо, чтобы пережить ожидание, ожидание войны, и не свихнуться. Отключаешь разум. Частично он может ожить во время остановок на марше. Конечно, было трудно останавливаться на полпути, попить воды, перекусить, отдохнуть — и не думать об Эльфави. Но тело требовало свое. Можно и сделать, если так необходимо.

Над Гранис-Горой поднялась луна. Проходя по открытому участку и взглянув вниз на склон, Ворон увидел весь мир в серебряных вершинах деревьев. Затем его снова поглотил лес.

Где-то через восемь или девять часов после выхода Корс с проклятьем остановился. Его сигнальная вспышка осветила какой-то предмет, спешивший на паукообразных ногах — стальной щиток и руки, переходящие в лезвия мечей.

— Ах, ты… — Ворон услышал, как щелкнул пистолет. Машина встретила свет безликими глазами-линзами, затем скользнула в темноту.

— Сторожевой робот, — сказал Ворон. — Против хищников. На людей не нападает. Мы уже близко, так что гаси свет и замолкни.

С кошачьей осторожностью он прокладывал путь в темноте, думая о том, что здесь Толтека его действительно обошел. Хотя возможно не на очень много. Может быть, положение еще можно спасти. Взобравшись на вершину последнего крутого подъема, он удерживал равновесие на верхнем крае огромного амфитеатра.

На какой-то момент лунный свет ослепил его. Над Обрывом выпукло висела Она, окрашивая их в цвет кости и заливая своим светом звезды. Затем постепенно Ворон различил детали: заросшие мхом ряды, изгибом спускающиеся к полу, круг из башен, огораживающий площадь лабиринта, даже центральный фонтан с его узкой, похожей на ртуть струёй. Даже сады, полные бейльцвста, хотя они казались черными на фоне всей этой скудной белизны. Он слышал какое-то бормотание внизу форума, но не видел, что происходит. С огромной осторожностью он вышел на открытое место.

— Э-и-и, — произнес кто-то, сидящий на верхней террасе. — Пусто, Бейль-друг.

Ворон остановился как вкопанный. Корс сказал какую-то грубость. Ворон медленно повернулся к человеку лицом. Это был Ллирдин, который играл в шахматы в водолазном колоколе и ходил с ними искать место для космодрома в горы. Сейчас он сидел, обнимая колени, и ухмылялся. Рот его был в крови.

— Это, знаете, — говорил он, — пусто. Пустота это Бог. Приветствую пустоту, почитаю пустоту…

Ворон посмотрел человеку в глаза, но лунный свет так отражался от них, что они казались бессмысленными.

— Откуда взялась кровь? — очень тихо спросил он.

— Она была пустой, — сказал Ллирдин, — пустой и такой маленькой. Нехорошо, что она выросла и была пустой. Не так ли? Гораздо больше, ничего…

Он потер подбородок, посмотрел на мокрые пальцы и жалобно сказал:

— Машина забрала ее. Это несправедливо. Ей было только полтора года… пусто.

Ворон начал спускаться вниз.

— Она доходила мне до пояса, — говорил голос за спиной. — Думаю, однажды, очень давно, до пустоты, я учил ее смеяться. Я даже дал ей имя однажды, и имя было Полынь.

Ворон слышал, как он заплакал. Корс вынул свой пистолет, отстегнул кобуру и прикрепил ее как ружейное ложе.

— Полегче, — сказал Ворон, не останавливаясь, но узнав этот звук. — Это тебе не понадобится.

— Дерьма мне не понадобится.

— Мы не собираемся стрелять ни в одного гвидионца. И сомневаюсь, что Толтека причинит беспокойство… сейчас.

ГЛАВА 12

Они добрались до ровного газона и прошли под башней. Ворон вспомнил, что это была та самая башня, на которую он забирался раньше. Какая-то девочка стояла в самом верхнем окне и билась о решетку, не произнося ни звука.

Ворон прошел через колоннаду. Ниже, на краю форума, собрались около пятидесяти гвидионцев, в основном мужчин. Одежды их были изорваны, и даже при лунном свете, на расстоянии в несколько метров Ворон мог видеть небритые подбородки.

Мигель Толтека стоял к ним лицом.

— Но Ллирдин убил эту девочку! — кричал намериканец. — Он убил ее своими собственными руками и убежал, вытирая рот. А роботы убрали тело. И вы ничего не делаете, только смотрите!

Лесник Беодаг шагнул вперед. Лицо его сияло благоговением.

— Она, над нами Она, — завывал он, голос его то поднимался, то опускался, и было в нем что-то такое, что напоминало голос, слышимый человеком в лихорадке. — А Она это холодный отражатель Айниса и Горящего Куста Айниса, хотя мы пробуем реку… Если река излучает свет… Но смотрите, как танцует моя тень!

— Так же, как Гонбан танцевал для своей матери, — произнес стоящий рядом с ним человек. — А это радость, потому что человек приходит из тьмы, когда рождается!

— Ночные Лица это Дневные Лица, Это Бог!

— Танцуй, Бог!

— By горит!

Какой старик повернулся к молодой девушке, опустился перед ней на колени и сказал:

— Дай мне свое благословление, мать. — Она прикоснулась к его голове с бесконечной нежностью.

— Да вы что, с ума сошли? — завопил Толтека. В толпе зарычали. Те, кто уже начал танцевать, остановились. Какой-то человек со спутанными волосами двинулся на Толтеку, который издал какой-то хныкающий звук и отступил. Ворон узнал Даида.

— Что это значит? — спросил Даид. В его голосе звучал металл.

— Это значит… Я хочу сказать… Я не понимаю…

— Нет, — настаивал Даид. — Что ты значишь? Каково твое значение? Почему ты здесь?

— П-п-омочь…

Они стали окружать его, отрезая путь назад. Толтека стал шарить рукой свое оружие, но как-то слепо, словно понимая, как мало он сможет застрелить, прежде чем они его завалят.

— У тебя худшее из Ночных Лиц, — простонал Даид. — Потому что это совсем не лицо. Это Хаос. Пустота. Бесконечность.

— Пустота, — прошептала толпа. — Пустота, пустота, пустота.

Ворон расправил плечи.

— Держись рядом и не раскрывай рта, — приказал он Корсу. Выйдя из тени колоннады на открытый лунный свет, он направился к толпе.

Первым его увидел кто-то с краю: кто-то здоровый повернулся с медвежьим ворчанием и неуклюже двинулся навстречу подошедшим. Ворон остановился и дал гвидионцу наброситься на него. Сильный удар руки со скрюченными пальцами пришелся бы ему прямо по глазам. Уклонившись, Ворон ловко завернул ему руку и, выворачивая ее, заставил гвидионца вертеться.

— Он танцует! — закричал Ворон в полный голос. — Танцуйте с ним!

Затем он выхватил из толпы какую-то женщину и, раскрутив ее, вытолкнул. Пытаясь сохранить равновесие, она закрутилась как волчок.

— Танцуйте, танцуйте на мосту от Инь до Янь!

Однако люди не танцевали. Они стояли тише, чем казалось возможным для людей. У Толтеки открылся рот. Лицо его было все мокрым от пота.

— Ворон, — он задыхался, — о-о, айлем, Ворон…

— Тише, — пробормотал лохланнец. Он осторожно и медленно пробрался к намериканцу. — Держись рядом. Никаких резких движений и ни слова.

Даид съежился.

— Я тебя знаю, — сказал он. — Ты моя душа. И поглощенная с вечной темнотой и всегда… нет, нет, нет…

Ворон напряг всю свою память. Ведь он слышал столько мифов, должен же быть один, который можно было бы использовать… Да, может… Раскаты его голоса заполнили весь лабиринт.

— Послушайте меня. Было время, когда Кузнец Солнца бегал оленем с серебряными рогами. Его увидел один охотник и стал его преследовать. Они вбежали на горный склон, который весь порос крисоцветом, и где бы олень ни касался своими копытами, крисоцвет расцветал, но куда бы ни ступал охотник, он увядал. И наконец они оказались на вершине горы, откуда по отвесной скале стекала река огня. Ущелье было таким холодным и таким туманным, что охотник не видел, был ли у него другой край. Но олень прыгнул и пролетел через бездну, и искры показали то место, где ударили его копыта…

Он держался так же неподвижно, как и они, но глаза его метались, и в лунном свете он видел, что они стали успокаиваться. Внутри него что-то чуть отпустило. Он не был уверен, что хоть в какой-то степени уловил сложную символику пересказанного им мифа. Конечно, он лишь смутно догадывался о его значении. Но это был верный рассказ. Его можно было перевести в эту ситуацию и таким образом превратить побег в танец, что увело бы людей обратно к обрядам, вышедшим из бесчисленных убийств.