М-р Смиртуэйт, Топклифф-Паркс, Топклифф
25 ноября 1940
Вызов, отел 6 часов
Пессарии, 1 бутыль УСС, 1 инъекция стрихнина
2 фунта


– Нет, только один из нас.

— Аури отказала ему, — устало продолжала мать. — Он ответил, что Богиня сказала, что он может ее взять. Тогда она словно рехнулась, стала кричать — звать тебя. Мы ее немного успокоили и отправились к Длинному Дому. Ждали там, потом Богиня приняла нас и велела Аури выйти за Уитукара. Но у ютоазов это делается не так, как у нас. Сперва нужно совершить определенные обряды. Так что мы привели ее домой. Она вроде как бредила, бормотала, что убьет себя или уплывет одна на лодке, — а это будет то же самое, — но наконец уснула. Что ты обо всем этом думаешь?

– Я из лука стрелять совсем не умею, – сказал Бобби с облегчением – теперь он был избавлен, по крайней мере, на время, – от необходимости карабкаться вверх по скале.

Тогда работы с мелкими животными, приносящей практике прибыль, было гораздо меньше, чем сейчас. В первые месяцы Альф кое-что узнал о финансовой стороне клиники, поскольку Дональд попросил его вести учет всех поступающих денег. В конце каждого дня Альф садился за бухгалтерию. Вскоре он понял, что приносит наибольшую выгоду. Его наниматель, безусловно, не разбогатеет от разъездов по окрестностям и лечения больных животных, а вот туберкулиновые пробы — совсем другое дело.

— Я поговорю с Богиней, — взволнованно ответил Локридж.

– Это, конечно, сужает выбор, – согласился я. – Теперь ты понимаешь, что я имею в виду, когда говорю о решении нашей проблемы? Нужно просто немного пошевелить мозгами.

Одним из величайших достижений в ветеринарной науке была полная ликвидация туберкулеза у племенного скота во всей стране. В 1930-х и 1940-х годах эта болезнь была настоящим бедствием для молочной промышленности. Сегодня многие молодые ветеринары даже не видели корову, зараженную туберкулезом, а в те времена больные животные являли собой печальную картину — костлявые, изнуренные существа с характерным кашлем, который Альф быстро научился распознавать. Страдали не только коровы; бесчисленное множество людей погибло, выпив молока от зараженной коровы. Джин Уилсон, его бывшая подруга из Йокера, заразилась и умерла совсем молодой женщиной. Дональд Синклер, который женился в начале 1930-х годов во время учебы в Эдинбургском ветеринарном колледже, потерял молодую жену из-за этой болезни. Ветеринары помогали ликвидировать болезнь и получали за это отдельную плату. Они проводили внутрикожные пробы, и всех животных с положительной реакцией отправляли на бойню. Это была тяжелая и утомительная работа, приходилось делать инъекции тысячам строптивых животных, однако она помогала безденежным практикам держаться на плаву.

Решение возникло само по себе, но оно тут же разделило нас. Даже в темноте это отчуждение остро ощущалось.

— Спасибо. Я сама не знаю, что лучше. Она будет несвободна с ним, но мы ведь и так уже не свободны. И Сторм приказала. Но жизнь Аури никогда не будет счастливой в таких тесных рамках. Может быть, ты сможешь убедить ее, что так лучше.

– Эд, скажи мне честно. Ты действительно считаешь, что можешь туда залезть в этой кромешной тьме?

Судя по записям в главной книге практики Дональда, типичный рабочий день того времени приносил около двух-трех фунтов, а пара дней туберкулиновых проб давала практике доход в 20–30 фунтов. Неудивительно, что ветеринары хватались за пробы при первой возможности.

— Или освободить ее от этого, — ответил Локридж. — Я пойду сейчас же.

– Сказать честно? Нет, надежды у меня очень мало. Но другого выбора у нас нет.

Но среди них было одно яркое исключение: ветеринар, живший в Лейбурне, в сорока километрах от Тирска. Городок стоял среди йоркширских долин, — это дивный край, изобилующий коровами. Этот ветеринар не хотел заниматься скучной бумажной работой, сопровождавшей туберкулиновые пробы; деньги значили для него гораздо меньше, чем сохранение своего размеренного, приятного образа жизни. Его звали Фрэнк Бингэм, и Альф считал этого нечестолюбивого, но очень талантливого ветеринара-ирландца одним из лучших представителей профессии. Знакомство Альфа с йоркширскими долинами произошло во многом благодаря легкому отношению Фрэнка к жизни.

– А мне все-таки кажется, что он ушел. Что, если он взял и ушел?

— Разве ты не поешь сперва?

Практика Дональда Синклера покрывала в то время очень большую территорию. На протяжении ста километров с востока от Хелмзли до Хэйеса, небольшого городка на западной границе Уэнслидейл, было очень мало ветеринарных клиник, в число которых входили практики Дональда и Фрэнка Бингэма. Фрэнк не желал возиться с туберкулиновыми пробами и предложил эту работу Дональду, который, естественно, ухватился за нее обеими руками. Они заключили незамысловатый договор о партнерстве, и в течение нескольких лет оно называлось «Бингэм, Синклер и Уайт».

– А что, если он взял и остался? – сказал я. – Ошибка нам будет слишком дорого стоить. Послушай, если я свалюсь с этой ебаной скалы, тебеж от этого больно не станет. Если меняподстрелят, не тыбудешь подыхать... У тебя есть два шанса остаться в живых. Первый: он ушел или, по какой-то причине, не захочет стрелять, ну, или он начинает пальбу, но промахивается много раз, и ты в байдарке успеваешь уплыть достаточно далеко вниз по течению. И второй твой шанс остаться в живых: я залажу по скале наверх и убиваю его. Так что сиди и не дрыгайся. Дрыгаться буду я.

— Нет, я не голоден. — Занавес из шкур опустился за ним.

– Эд...

В первые месяцы работы в Тирске дни Альфа были очень долгими. По утрам он ехал в Лейбурн к Фрэнку Бингэму и брал бесконечные пробы у коров, а днем возвращался в Тирск и выполнял накопившуюся там работу. Он преодолевал огромные расстояния, но при этом имел возможность наслаждаться волшебными красотами равнин, в которые влюбился с первого взгляда. Альфа очаровала магия холмов, спускавшихся к зеленым долинам, каменные стены, вьющиеся вдоль склонов от самых верхушек до кряжистых деревушек и фермерских домов. Он полюбил сладкий чистый воздух, щебетание птиц — кроншнепа, чибиса, жаворонка и куропатки. Неудивительно, что действие его книг происходит в йоркширских холмах; за свою жизнь Альф повидал много прекрасных мест, но ни одно не любил так, как Йоркшир.

В деревне было совсем темно. До Длинного Дома пришлось добираться чуть ли не ощупью. Охранники-ютоазы пропустили его без единого слова.

– Заткнись и дай мне еще подумать.

Внутри все так же светились шары. Сторм в одиночестве сидела у контрольного щита психокомпьютера. В этом помещении на ней была лишь короткая туника, однако на этот раз Локридж смотрел на нее, не испытывая желания. Она обернулась, засмеялась и потянулась.

Еще одним преимуществом напряженного режима работы стало близкое знакомство с Фрэнком Бингэмом. Фрэнк, импозантный мужчина со светлыми волосами и голубыми глазами, был почти на двадцать лет старше Альфа. Он много путешествовал, служил в конной полиции в Канаде некоторое время жил в Австралии, где объезжал заборы для защиты от кроликов, проводя много часов в седле, — Фрэнк был настоящим волшебником, когда дело касалось лошадей. Альф Уайт сразу проникся симпатией к этому очаровательному человеку с тихим, мягким голосом. Доброта и радушие Фрэнка и его жены Эмми, швейцарки по происхождению, скрашивали первые годы Альфа в йоркширских холмах.

Я окинул взглядом стену ущелья снизу доверху, но ничего особенного, кроме того, что скала очень высокая, не увидел. Но теперь я рассмотрел, что, по крайней мере, нижняя часть ее была не такой крутой, как я поначалу думал. Скала не уходила вверх вертикально, а поднималась под очень крутым наклоном. И когда вышла луна и я смог все рассмотреть немного лучше, то пришел к выводу, что смогу взобраться, по крайней мере, до половины скалы.

— Так скоро, Малькольм? Ну что ж, я устала уже экстраполировать тенденции. Все равно все в основном строится на догадках.

В те дни Альф постоянно хотел есть. Он выезжал из Тирска в своей малолитражке, взяв на целый день лишь бутерброды с сыром, но если он попадал домой к Бингэмам, там его ожидало царское угощение. Эмми великолепно готовила и кормила его как короля. Альф с наслаждением поглощал восхитительное тушеное мясо, яблочные пироги и кексы, а тем временем Фрэнк садился в кресло и вел неторопливую беседу, словно в их распоряжении была вечность.

– Бобби, слушай. И слушай меня очень внимательно. Я заставлю тебя повторить все, что тебе скажу. Ясно? Перед тем, как я туда полезу, ты мне расскажешь, что ты будешь делать, потому что все нужно будет сделать правильно, без единой ошибки, и правильно с первого – и единственного – раза. Вот что я хочу, чтобы ты сделал...

— Послушай, — начал он, — нам надо поговорить.

– Ладно, я слушаю.

Фрэнк подходил к работе спокойно и методично, его ни в коем случае нельзя было подгонять. Он любил говорить: «Сначала нужно хорошенько подготовить конюшню». Молодой, жаждущий знаний ветеринар с удовольствием наблюдал за ним. Некоторые принципы, которых Фрэнк придерживался в работе, — внимательность и скрупулезная чистота — сегодня так же актуальны, как и пятьдесят лет назад. Альф был удивлен, увидев, что Фрэнк кипятит свои инструменты и заворачивает в чистую оберточную бумагу, но потом обратил внимание, что хирургические швы Фрэнка всегда заживают быстро и без нагноений.

Ее веселое настроение сразу прошло, она застыла в неподвижности.

– Сделай все, чтобы Льюису было тепло и по возможности – удобно. Как только станет светать – и, Бобби, я имею в виду буквально, как только появятся первые признаки рассвета, – ну, в общем, как только станешь видеть больше, чем сейчас, грузи Льюиса в байдарку и отплывай. А все остальное будет решаться там, наверху.

— Наш проект идет не так, как надо, — продолжал Локридж. — Я рассчитывал, что здешний народ примирится с новым порядком. Но вместо этого, когда я вернулся, все оказалось еще хуже, чем было.

Фрэнк отлично умел обращаться с лошадьми и мог с непринужденной легкостью поймать арканом дикого жеребенка. Однажды Альф зачарованно наблюдал, как Фрэнк одной рукой держал на веревке молодую необъезженную кобылку, а другой скручивал сигарету. С той же сноровкой он управлялся с коровами. Одним из самых тяжелых испытаний для ветеринара является выпадение матки у коров. Нужно протолкнуть огромную бесформенную розовую массу обратно в корову, — это все равно, что пытаться пропихнуть подушку в сухую водопроводную трубу. Такая работа выматывает и деморализует. Однако для Фрэнка она не представляла труда. Однажды на ферме в холмах молодой Альф Уайт в изумлении наблюдал, как Фрэнк обсыпал гигантский мешок плоти сахаром, потом приподнял корову, подставив под нее небольшую скамейку, чтобы она не могла вытолкнуть матку обратно. Сахар вытянул влагу из тканей, сократив размер матки, а Фрэнк тем временем осторожно вправил ее на место. Молодой ветеринар в тот момент думал, что таким вещам не учат в ветеринарном колледже, — они приходят с опытом.

— Да, настроение у тебя меняется быстро, — произнесла она ледяным тоном. — Будь более конкретным. Ты хочешь сказать, что трения между племенами усилились. А ты чего ожидал? Что я должна сделать, отказаться от своих славных союзников ютоазов?

А мне предстоит быть тем, от кого будет зависеть, как все это закончится. Я прошелся по песку, в одну, потом в другую сторону. Я чувствовал, что имею на это право. Потом почему-то подошел к краю воды. Наверное, мне хотелось снова ощутить присутствие всех тех стихий, которые меня окружали: воздуха, земли – то есть, песка, – воды. А еще иметь возможность взглянув вверх, рассмотреть скалу получше. Я стоял в холодной воде, задрав голову и рассматривая скалу, круто уходящую во тьму. Над верхним краем стены появилось очень много звезд – целая звездная река. Я натянул на лук тетиву. Провел рукой по нему – не сломано ли что-нибудь, не расщепилось ли где-нибудь стекловолокно?.. Верхняя часть лука мне показалась расцарапанной... нет, так и раньше было, так и раньше торчали занозы стекловолокна. Отцепил две остающиеся стрелы. Начинал путешествие я с четырьмя, но две стрелы выпустил по оленю. Одна из двух оставшихся была достаточно ровная – я протащил ее, вращая между пальцами, так, как учил меня Льюис. Если стрела слегка погнута или перекручена, под пальцами это сразу почувствуется. Может быть, в хвостовой части, под оперением, она была все-таки чуть-чуть погнута, но, так или иначе, ее вполне можно было использовать для стрельбы, и на небольших расстояниях можно было надеяться на достаточную точность. Вторая стрела оказалась сильно погнутой, и я руками разогнул ее, стараясь выровнять как можно лучше. Но в темноте сделать ее совершенно ровной было невозможно. Я держал ее на уровне глаза, направленной к участку неба посветлее, и все равно не смог определить, где именно и насколько серьезно она оставалась погнутой. По крайней мере, я увидел, что наконечник в порядке.

Фрэнк Бингэм появляется в третьей книге Джеймса Хэрриота «Не будите спящего ветеринара» под именем Эван Росс, и в его описании чувствуется восхищение Альфа перед этим человеком. Вероятно, не все разделяли его мнение. Многие считали Фрэнка прекрасным ветеринаром, — он им и был, если оказывался в пределах досягаемости.

— Нет, просто немного сбить с них спесь.

У Фрэнка Бингэма была проблема, типичная для многих ветеринаров того времени. Он любил выпить — и выпить много. Существует бесчисленное множество историй о его долгих посиделках в йоркширских барах и пабах, посиделках, которые могли продолжаться несколько дней. Фрэнк работал, только когда ему хотелось, и если он уютно устраивался у зажженного камина со стаканом в руке, выудить его оттуда мог лишь человек, обладающий даром убеждения. Многие йоркширцы принадлежали к методистской церкви и, вероятно, осуждали его пристрастие к выпивке, но Альф запомнил не эту сторону характера Фрэнка. Благодаря дружбе этого беззаботного очаровательного человека Альф всегда вспоминал свои первые дни в йоркширских холмах с теплотой и чувством ностальгии.

Я вернулся к Бобби и прислонил лук к камню, торчавшему рядом с байдаркой. Потом начал разматывать тонкую веревку, которая благополучно осталась привязанной к моему поясу; Бобби стоял совсем рядом со мной. Какую, однако, я сделал удачную покупку – кто бы мог предположить, что мне придется карабкаться по такой скале, – а ведь мне действительнопридется это делать! И веревочка моя может очень пригодиться! И мне на краткий миг поверилось, что удача меня будет сопровождать и во всем том, что мне предстояло сделать. Я наматывал веревку на руку между оттопыренным большим пальцем левой руки и локтем и получил, наконец, плотное кольцо. Завязал концы и просунул пояс, на котором висел нож, сквозь этот веревочный круг.

— Малькольм, дорогой, — сказала Сторм уже более мягко, — мы здесь не для того, чтобы строить утопию. Это в любом случае безнадежное занятие. Что для нас важно — это накопление сил. А это значит, что предпочтение должно отдаваться тем, кто является потенциально сильным. Не будь ханжой, спроси себя: жители Эниветока, они что, с большим удовольствием переселятся, чтобы освободить место для ядерных испытаний твоей страны? Мы можем стараться свести к минимуму боль, которую причиняем, но тому, кто вообще отказывается ее причинять, нечего делать в этом мире.

– Смотри не засни, – предупредил я Бобби.

Я почти не помню Фрэнка Бингэма. Мне было всего восемь лет, когда он умер в 1951 году, но я хорошо помню один наш поход в кафе вскоре после его смерти. Официанткой там была не кто иная, как Эмми Бингэм, которой пришлось пойти на работу. Отец ужасно расстроился, узнав о ее тяжелом финансовом положении, он даже есть не мог. Он был не в состоянии смириться с мыслью, что нас обслуживает леди, которая была так добра к нему в первые годы в йоркширских холмах.

— О\'кей, — сказал Локридж и расправил плечи, — ты всегда можешь меня переспорить, когда…

– Даже если бы я захотел заснуть, ничего из этого не получилось бы, – сказал Бобби. – О Боже!

В те времена ветеринары нередко умирали, оставляя своих жен в нищете. При такой тяжелой работе главным было выжить, и мысли о пенсии или страховых полисах вряд ли приходили им в голову. Со временем стало известно о прозябающих в нищете семьях ветеринаров, и был создан Ветеринарный благотворительный фонд, обеспечивающий поддержку нуждающимся семьям. Став известным писателем и получая приличные деньги, Альф Уайт вносил крупные взносы в этот фонд, но тогда, много лет назад, он ничем не мог помочь Эмми Бингэм, — ведь ему самому приходилось считать каждый пенни.

Сторм встала. Взгляд ее был бесстыдным и манящим.

Первые четыре месяца в Тирске Альф работал, не щадя сил. Он писал родителям о том, какую жизнь ведет:

— В особенности одним способом, — сказала она.

– А теперь слушай. Если ты отплывешь с первым светом, для того, кто будет сидеть там, наверху, ты будешь представлять очень сложную цель. Пока ты будешь проходить следующие пороги – судя по всему, это будет совсем несложно, – я думаю, ты будешь в безопасности от выстрелов сверху. Если мне вообще удастся забраться на эту скалу, то к тому времени, когда ты отплывешь, я уже должен буду быть на месте. Шансы уравняются, если Человек-Муха – то есть я – залезет по этой стене. И постараюсь сделать все, что смогу, чтобы он не начал стрелять по тебе. Из того, что я увидел раньше, чем стало совсем темно, края ущелья очень неровные. И если он промажет по тебе, стреляя с одного места – или если ты успеешь проплыть под ним так, что он тебя не заметит, – он не успеет перебежать на другое, чтобы снова стрелять. Все, что нужно сделать – это успеть проскользнуть мимо него и добраться до следующего поворота реки. Тогда считай, что ты в безопасности.

— Нет, подожди, черт возьми! — заупрямился Локридж. — Может, нам, людям, и приходится быть сволочами. Но не без оговорок. Во всяком случае, человек должен быть верным своим друзьям. Аури — мой друг.


Дорогие родители!
Я давно пытался выкроить минутку и написать вам, но в последнее время мне приходится работать, как никогда в жизни. Дел здесь хватит на несколько человек, и, честно говоря, не знаю, как я справлюсь со всей этой работой. Я встаю в 6.30 утра и работаю до темноты, а потом, вдобавок ко всему, занимаюсь писаниной. А еще счета! Боже, никогда не думал, что они накапливаются с такой скоростью и что жизнь стоит так дорого. Не могу поверить, что я здесь уже четыре месяца. Время летит быстро, когда работаешь, и, кроме выходных в Сандерленде, в самом начале у меня не было ни одного свободного дня, я ни разу не ходил на свидание с девушкой, не сыграл ни одной игры! Это кого угодно сведет с ума!


Сторм застыла. Некоторое время она стояла не двигаясь, затем ее пальцы пробежали по черным как ночь локонам.

Сегодня молодой ветеринар ведет более цивилизованную жизнь, он работает в лучших условиях, в его распоряжении целый арсенал современных лекарств и удобные машины, — но я сомневаюсь, что они счастливее тех, вчерашних, работяг. Современный ветеринар окружен всевозможными правилами и постановлениями, а его клиенты становятся все более требовательными. Работа связана с сильным напряжением, как финансовым, так и эмоциональным, и на каждом углу его подстерегает угроза судебного преследования. Молодому Альфу Уайту приходилось много и тяжело работать, но вполне возможно, что его свободная жизнь на свежем воздухе в одном из самых красивых уголков страны сейчас у многих вызывает зависть.

– Эд, скажи мне такую вещь... Тебе приходила в голову мысль, что там может быть не один человек, а больше?

— Ага, она. — Голос ее звучал ласково. — Я так и думала, что ты заговоришь об этом. Продолжай.

– Да, я думал об этом. Признаюсь, что думал.

— Она… ну, в общем, она не хочет в гарем Уитукара.

После отъезда Дональда Синклера и Эрика Паркера на службу в ВВС Альфа охватило бесконечное чувство одиночества. Он пытался зарекомендовать себя на новой работе в незнакомом окружении, и, кроме Фрэнка Бингэма в Лейбурне, ему не к кому было обратиться за советом, не с кем было поделиться своими тревогами и надеждами. Ждать поддержки от йоркширских фермеров тоже не приходилось: многие привыкли доверять Дональду и Эрику, они не могли скрыть разочарования при виде незнакомого и неопытного ветеринара, въезжавшего во двор фермы. Никогда Альф так отчаянно не нуждался в моральной поддержке, как в те первые несколько недель в Йоркшире.

– Ну и если это так, что тогда?

— Он что, плохой человек?

Вскоре у него появилась идея. Альф подозревал, что его друг Эдди Стрейтон, недавно получивший диплом, скорее всего не смог найти работу. Он оказался прав; Эдди уже ни на что не надеялся, и когда Альф предложил ему приехать к нему в Тирск, молодой человек с радостью ухватился за эту возможность. Платить другу Альф не мог, но он предоставил ему крышу над головой и еду, вдобавок Эдди получал возможность набраться практического опыта, помогая Альфу в повседневной работе. Эдди был вдвойне благодарен, так как знал, что при поступлении на другую работу у него будет преимущество, если он скажет, что несколько недель работал помощником ветеринара.

– Тогда – мы скорее всего умрем... завтра, рано утром.

— Нет, но…

– Боюсь, ты прав.

Эдди оказал огромную помощь Альфу во многих отношениях. Теперь у него была хорошая компания в долгих поездках в самые дальние уголки йоркширских холмов, к тому же Эдди оказался толковым помощником. Он вставал рано утром, так как старенький «Форд» нужно было подтолкнуть, прежде чем он соизволит завестись, но истинный талант Эдди проявился на фермах в продуваемых ветром холмах, когда он помогал ловить животных. Взять туберкулиновые пробы было непросто: сильные опасные животные не собирались облегчать им задачу и расшвыривали двух молодых ветеринаров как котят. Эдди не был крупным юношей, но отличался силой и бесстрашием, и в воспоминаниях Альфа сохранилась маленькая фигурка с черными как смоль волосами, мелькающая среди кучи свирепых, разъяренных коров, которую бросает из стороны в сторону, как пробку в океане. Но стоило Эдди просунуть пальцы в ноздри животного, как он вцеплялся в него мертвой хваткой.

— Ты хочешь, чтобы она осталась одна, — зная, насколько необычной это ее здесь сделает?

– Но я все-таки не думаю, что он привел с собой кого-нибудь еще. И я объясню тебе почему. Вовлекать кого-нибудь еще в такое дело – совсем не в его интересах. Он бы это сделал только в случае крайней необходимости. Это с одной стороны. А с другой – у него просто не было времени бежать за подмогой. Да и так на его стороне все преимущества. И ему не нужна ничья помощь.

Много лет спустя Эдди Стрейтон вспоминал, как работал со своим старым другом из колледжа в холмах и долинах Йоркшира. Он даже сказал, что это были счастливейшие дни в его жизни — трудные и безденежные, но беззаботные и наполненные приятными воспоминаниями.

— Нет-нет…

– Я очень надеюсь, что ты прав.

— Она может найти кого-нибудь другого?

Помимо туберкулиновых проб в холмах, в Тирске тоже было много работы, и однажды вечером Альф с Эдди испытали на себе превратности судьбы ветеринарного врача: они получили хороший урок, который запомнили на всю жизнь.

– Нам ничего другого не остается – только надеяться. Что-нибудь еще?

— Ну…

Их вызвали к телящейся корове в Нэйтон, деревушку в окрестностях Тирска, и они, охваченные энтузиазмом, отправились туда. Отел — драматичное событие, и успех может существенно повысить репутацию нового ветеринара. С другой стороны, в случае неудачи ветеринару придется горы свернуть, чтобы вернуть свое лицо.

– Да... Я должен тебе это сказать... Мне кажется, мы делаем все неправильно. Все как-то не так.

— Кроме, пожалуй, тебя, — проворчала Сторм.

– Моя жизнь зависит от того, насколько правильно мое решение. Если бы Льюис мог – это все сделал бы он. А теперь придется делать мне. Ну все, мне пора идти.

Альф разделся до пояса и ввел руку во влагалище коровы. Через несколько секунд от его уверенности не осталось следа. Он нащупал только комок шерсти и костей. Ни ног, ни копыт, ни головы. Это теленок? А что еще это может быть? Он исследовал загадочные недра коровы, отчаянно пытаясь отыскать хоть что-то знакомое, но в полости коровы прочно угнездился лишь огромный мохнатый шар. Альф еще немного повозился с безымянной массой и повернулся к другу.

— О, мой Бог! — сказал Локридж. — Ты же знаешь — мы с тобой…

– Послушай, – сказал Бобби, схватив меня за руку слабыми пальцами. – Я не могу сделать то, что ты от меня требуешь. Я не буду изображать из себя подставную утку, чтобы ты спокойно убежал в лес и оставил нас здесь на, убой. Я просто не могу, вот и все. Не могу!

— Эдвард, ты не посмотришь?

– Послушай, ты, сучий сын, если хочешь – ты можешь сам лезть на эту скалу. Вперед! Вот она, прямо перед тобой! Никуда не убегает. Но если полезу я – мы будем играть по моим правилам! И клянусь Богом: если ты не сделаешь то, что я от тебя требую – я сам тебя убью. Ты знаешь, это так просто! И если ты оставишь здесь Льюиса одного, я сделаю то же самое – убью тебя!

— Конечно, Альф, — ответил Эдди и уверенно шагнул вперед.

— Не ставь себя слишком высоко, мой милый. Но что касается этой девки. Если два народа должны стать одним, то союзы неизбежны. Брак для людей Боевого Топора — слишком прочное учреждение, чтобы они могли от него отказаться; следовательно, Морской народ вынужден будет принять его. Аури — наследница главы этой общины. В племени ютоазов никто не имеет влияния больше Уитукара. И практически, и в качестве примера ничто не может быть лучше их брака. Конечно, она закатила истерику. Ты что, такой дурак, что думаешь, она никогда не утешится? Не будет любить своих детей от него? Не забудет тебя?

Надежды Альфа на успешный отел совсем угасли, когда он наблюдал за приятелем, который с мрачной решимостью копался во внутренностях коровы. По всей видимости, Эдди тоже ничего хорошего не обнаружил. В конце концов он вытащил руку и сказал:

– Эд, я не оставлю Льюиса одного! Ты же прекрасно знаешь, что я никогда бы этого не сделал... Я просто... не хочу плыть под носом этого ублюдочного убийцы и подставляться, чтоб он прихлопнул меня, как Дрю.

— Да, но… Я считаю, она заслуживает возможности свободного выбора.

— Думаю, тебе следует осмотреть ее еще раз, Альф.

Довольно странный случай.

— Из кого ей выбирать, кроме тебя, который ее не хочет? Но даже если б ты хотел, это ничего бы нам не дало. Ты пришел, жалуясь, что деревенские жители несчастливы. Англичане будут еще более несчастливы после Нормандского завоевания. Но пройдет несколько веков — и нет норманнов. Все стали англичанами. Для нас здесь, в этом времени, аналогичный процесс начинается с Аури и Уитукара. Не говори мне о свободном выборе… если, конечно, ты не считаешь, что во всех войнах принимать участие должны только добровольцы.

– Если все пойдет как надо – и если ты сделаешь то, что я от тебя требую, – тебя не убьют. Послушайменя внимательно. Я повторю еще раз. И надеюсь, теперь ты запомнишь все. Я тебе расскажу, что делать, независимо от того, что произойдет... со мной.

Локридж стоял, чувствуя себя беспомощным. Сторм подошла к нему и обвила его шею руками.

Альф снова бросился в бой, его мысли лихорадочно метались. Что бы это ни было, оно не собиралось выбираться наружу. В те дни кесарево сечение не было решением проблемы; «теленка» — или что там еще могло быть — необходимо было извлечь естественным путем. Другие варианты не рассматривались. Что было делать? Хорошего ветеринара отличает способность принимать твердые решения; в трудных ситуациях нет смысла тянуть. Альф должен был что-то сделать, и он сделал.

— Мне кажется, Аури — по-своему, по-детски — зовет тебя Рысью, — прошептала она. — Я хотела бы тебя так называть.

– Ладно, ладно, – сказал он после короткого молчания.

Он повернулся к фермеру и со всей уверенностью, на какую только был способен, сказал.

— Э… послушай…

— Боюсь, эта корова не сможет разродиться. Она может погибнуть, если мы достанем из нее этого гигантского теленка, но если вы немедленно забьете ее и разделаете, то получите хорошую цену за тушу.

Она потерлась головой о его грудь.

– Первое. Отплывай, как только будет достаточно света, чтобы ты мог хоть что-нибудь различать на реке и проскочить следующую линию порогов. Скорее всего, чтобы стрелять прицельно оттуда, сверху, света будет еще недостаточно. Даже если окажется, что он увидит тебя на воде, когда ты доберешься до порогов, попасть в тебя, если лодку будет бросать между камней, будет очень сложно. Когда ты будешь проплывать спокойные участки, сначала греби изо всех сил, потом поубавь прыть – самое главное, нельзя двигаться с одной и той же скоростью. Если он все-таки начнет по тебе стрелять, изо всех сил старайся добраться до следующих порогов или до поворота реки. Если же увидишь, что удрать от него не сможешь – то есть, если увидишь, что он пристрелялся по тебе и попадания все ближе и ближе, вываливайся из лодки. Попытайся вытащить из лодки Льюиса, оставайся рядом с ним, подгреби к берегу и жди. Я постараюсь привести кого-нибудь на помощь. Если через сутки я не появлюсь, значит... я никуда не добрался. Тогда оставляй Льюиса и отправляйся вниз по реке. Может быть, лучше всего вплавь. Возьми все три спасательных жилета – они тебя будут держать на плаву даже в самой бурной воде. Пускай тебя сносит течение. Я думаю, до ближайшего моста через реку – миль пятнадцать, не больше. Но если ты будешь плыть сам, ради Бога, запомни хорошенько, где ты оставил Льюиса. Если ты не запомнишь, как отыскать то место, он умрет. В таком состоянии он долго не протянет.

Эти уверенные слова противоречили бушевавшим в его груди чувствам.

— Позволь мне вести себя с тобой по-детски — хоть иногда.

Бобби посмотрел на меня в упор и впервые с того момента, как зашло солнце, я увидел его глаза – в них были заметны какие-то точечки света.

Фермер растерянно уставился на Альфа, и вдруг гнетущую тишину коровника нарушил чей-то голос.

– Ну, вроде бы все, – сказал я и, подняв лук, пошел к тому месту, где рядом с байдаркой лежал Льюис, который все так же, без устали, продолжал втирать затылок в песок. Я сел рядом с ним на корточки; его трясло мелкой дрожью от боли, не от холода. Но выглядело это так, будто ему просто очень холодно. И когда он, протянув руку, коснулся моего плеча, эта дрожь частично передалась и мне.

Из-за занавески раздался голос ютоаза:

— Я попробую!

– Ты хорошо себе представляешь, что собираешься делать?

— Богиня, господин Ху просит разрешения войти.

Какой-то мрачный коренастый тип зашел поглазеть и молча, с видимым безразличием наблюдал за конвульсиями двух молодых людей. Фермер дал согласие, а Эдди с Альфом были не в том положении, чтобы возражать. Мужчина закатал рукава, достал старый нож и, спрятав его в ладони, ввел руку во влагалище коровы и принялся за работу.

— Проклятье, — пробормотала Сторм. — Я отделаюсь от него, как только смогу… Пусть войдет, — добавила она громко.

Следующий час показался молодым ветеринарам вечностью, пока этот человек доставал теленка — по частям. Наконец плоды его труда оказались на полу коровника, избавив изможденную корову от нежеланного бремени. Он добился успеха там, где дипломированные ветеринары потерпели поражение.

Худощавый и стройный в своей зеленой форме, вошел с поклоном Ху.

Эдди и Альф пробормотали слова благодарности, выскользнули из коровника и с грохотом покатили по сельской дороге обратно в Тирск. Их переполняло чувство стыда. Они настолько упали духом, что долгое время не могли вымолвить ни слова, но в конце концов Эдди нарушил молчание и произнес фразу, которую мой отец запомнил на всю жизнь.

— Загублены две блестящие карьеры, Альф! — сказал он, мрачно глядя сквозь потрескавшееся ветровое стекло.

— Я прошу прощения, сияющая, — сказал он. — Но я только что совершил воздушный облет.

— Да, Эдди, наверное, ты прав, — ответил Альф. — Новости здесь расходятся быстро — особенно плохие. О, им это понравится! Фермеру пришлось делать работу за ветеринара! Они будут кричать об этом на каждом углу! Завтра о нас узнает весь Йоркшир!

Сторм напряглась:

Следующие дни превратились в муку. Они ждали реакции фермеров, — но ее не последовало. Им стало казаться, что вся эта история приснилась в страшном сне, но они все еще опасались вызовов в радиусе пары километров от места катастрофы. Вскоре такой вызов поступил. Их пригласили на соседнюю ферму осмотреть корову, и они, собравшись с мужеством, отправились на казнь.

— И что?

Фермер не заставил себя долго ждать и заговорил о том неприятном случае.

— Скорее всего, это ничего не означает. Но я видел довольно большую флотилию, пересекающую Северное море. Ведущее судно — иберийское, остальные — лодки, обтянутые кожей. Я никогда не слышал о такой комбинации. Они определенно направляются из Англии в Данию.

— Мой сосед рассказывал мне о вас, ребята, — заявил он.

— В это время года?

— Да? — Альф приготовился к худшему.

Локридж вылетел у Сторм из головы. Она забыла о нем и одиноко стояла в холодном свете.

— Он так переживает из-за того отела. Да уж, скажу я вам!

— Да, сияющая, это еще один парадокс, — сказал Ху. — Мне не удалось обнаружить никакого продвинутого оборудования. Если и есть что-то такое, то в ничтожном количестве. Но они будут здесь через день-два.

— Конечно, переживает!

— Какая-нибудь операция Патруля? Или местные искатели приключений? Сейчас такие времена, что аборигены сами стремятся к новому. — Сторм нахмурилась. — Все же мне лучше взглянуть самой.

— Ага, он так разозлился, точно.

Она достала свой гравипояс и закрепила его на талии; энергопистолет висел у нее на бедре.

Наступило напряженное молчание, потом фермер заговорил снова.

— Ты вполне можешь побыть здесь и отдохнуть, Малькольм. Это не займет много времени, — сказала она и вышла вместе с Ху.

— Не надо было разрешать тому полоумному негодяю гробить корову и вырезать теленка ножом!

Некоторое время Локридж возбужденно ходил по комнате. В ночи завывал ветер, но он слышал лишь пронзительную тишину внутри. А боги, так неуклюже и с такой нежностью вырубленные в деревянных столбах, — смотрели ли они на него?

Альф и Эдди в недоумении уставились на фермера. Молчание нарушил Альф.

«Господи, — думал он, — Господи, что должен человек делать, если он не может помочь тому, кто его любит? Где истина?

— Что вы хотите сказать?

Женщина спустя шесть тысяч лет рассказывала, что ее сын был заживо сожжен. Однако она была уверена, что это во благо. Ведь была же!»

— Ага, — продолжал фермер. — Он пожалел, что не послушал вас, ребята! Если бы он забил корову, как выговорили, он бы получил чуток денег за ее тушу. Корова пала, прежде чем вы, ребята, вышли со двора. И теперь у него нет ничего. Расстроился он из-за этого дела, скажу я вам! Он считает, что вы, ребята, молодцы! Теперь он всегда будет слушать ветеринара!

Теплая волна окатила молодых людей. Они испытали на себе взлеты и падения, знакомые каждому ветеринару. Оба рассказывали мне эту историю, когда я учился, и каждый произносил одинаковые напутственные слова:

Локридж резко остановился. Он чуть было не прошел сквозь сотканный из абсолютной темноты занавес. Брэнн мучился и умер за ним. Он внутренне содрогнулся. Зачем они оставили эту штуку?

— Если все вокруг кажется тебе мрачным и безысходным, всегда помни, что обязательно наступит новый день!

Способность принимать решения была одной из сильных сторон ветеринара Альфреда Уайта. Много лет назад в том коровнике он принял правильное решение и примет их еще много за годы своей профессиональной жизни.

Почему он не спросил?



Локридж признался себе, что ему не хотелось спрашивать. И шагнул вперед.

В ноябре 1940 года Синклер и Уайт воссоединились. Дональд неожиданно вернулся со службы в ВВС, и это означало, что Эдди должен уехать. Но до его отъезда Альф, от его имени, разослал письма по разным объявлениям о работе. Даже в те далекие дни Эдди высоко оценил талант друга к написанию писем: очень скоро ему предложили работу в Колне.

Этот конец дома не был заново обставлен — тот же грунтовый пол, слой пыли на покрытых шкурами лавках. Освещалась эта часть комнаты единственным светящимся шаром; по углам лежали тени. Звуки тоже не проникали через черную завесу. Ветра не было слышно. Локридж стоял в полной тишине.

Эдди Стрейтон был очень благодарен, но возможность отплатить другу за его великодушие появится у него не раньше, чем двадцать лет спустя.

Тот, кто лежал на столе, присоединенный проводами к устройству, пошевелился и слабо застонал.

На самом деле Дональда выгнали из ВВС, но он этого ожидал. Он уменьшил свой возраст, чтобы его взяли на службу, но уволили его из-за недостаточно быстрой реакции во время учебных полетов. Когда обнаружилось, что Дональду почти тридцать, начальство пересмотрело его дело и решило отправить его домой. Профессия ветеринара, предоставлявшая бронь, тоже сыграла свою роль.

— Нет! — пронзительно вскрикнул Локридж и выбежал вон.

Вернувшись домой, Дональд как одержимый набросился на работу. Это было кстати, так как дел становилось все больше, и оба партнера работали до изнеможения. Однако «помощь» уже была на подходе.

Прошло немало времени, прежде чем он сумел остановить рыдания и нашел в себе мужество вернуться. Поступить иначе он не мог. Брэнн, который сражался как мог за свой народ, не умер.

Отец Эдди Стрейтона предлагал машину на продажу, и Дональд решил ее купить. В один прекрасный день он сказал Альфу:

От него почти ничего не осталось, кроме иссохшей кожи, обтягивавшей большие выгнутые кости. Через трубки вводились питательные вещества, не дававшие распасться организму. Электроды пронизывали череп, раздражали мозг и фиксировали полученную из него информацию. С целью, видимо, стимуляции веки были обрезаны, и глаза должны были непрерывно смотреть на падающий сверху свет.

— Альфред, отправляйтесь в Глазго и заберите машину. Возьмите пару выходных, повидайтесь с родителями, а на обратном пути, пожалуйста, захватите моего брата из ветеринарного колледжа, — он едет сюда на рождественские каникулы. Этот негодник сейчас на третьем курсе и наверняка снова завалил экзамены! Да поможет ему Бог, если это так!

— Я не знал. — По щекам Локриджа текли слезы.

Альфу Уайту предстояло познакомиться с Брайаном Синклером, который станет его близким другом на всю жизнь. Много лет спустя весь мир узнает его под именем Тристана Фарнона.

– Нет, Лью, – ответил я, – не очень. Но по ходу дела я буду думать, что делать дальше.

Язык и губы на оставшемся от лица остове силились что-то произнести. У Локриджа не было диаглоссы для эпохи Брэнна, но он мог догадаться, что еще не разрушенная, последняя частичка его личности молила: «Убей меня!»

– Не дай ему себя заметить, – сказал Льюис. – И никакой ему пощады. Никакой!

Глава 9

– Я сделаю все, чтобы он меня не заметил.

Брайан Синклер вошел в жизнь Альфа Уайта словно дуновение легкого ветерка. С фотографий 1940-х годов смотрит живое, веселое лицо человека, который действовал как тонизирующее средство на загруженного работой, бедствующего молодого ветеринара. Альф провел в Тирске всего несколько месяцев, но чувствовал себя ветераном; приезд Брайана внес свежую струю в однообразные дни.

– Сделай так, чтобы удалось и все остальное.

Внешне Брайан совсем не походил на старшего брата. Он был ниже ростом и более плотного телосложения, с овальным лицом, готовым в любую минуту растянуться в улыбке. На его открытом и честном лице отражался истинный характер этого человека; большую часть жизни Брайан Синклер смеялся, и Альф провел много часов, смеясь вместе с ним.

Я задержал дыхание, ожидая, что Льюис скажет дальше.

Описание Брайана и его проделок в ранних книгах Джеймса Хэрриота дает яркое представление о жизни на Киркгейт, 23. Альф, Дональд и Брайан — когда приезжал на каникулы из ветеринарного колледжа, — жили все вместе в доме на Киркгейт, и Альф оказался в компании двух незаурядных личностей. Братья то любили, то ненавидели друг друга, их отношения дали Альфу превосходный материал для книг, и забавные выходки этой парочки стали сюжетной канвой его ранних произведений.

– Убей его, – сказал Льюис. И, казалось, река повторила его слова.

«И в это время совсем рядом, за занавеской, — подумал Локридж, — мы с нею…»

Комизм ситуации заключался в том, что Дональд чаще всего не видел ничего смешного в перепалках с Брайаном — и не без причины. Он чувствовал ответственность за благополучие младшего брата. Он оплачивал его учебу, но Брайан не был самым прилежным студентом на свете. Он регулярно проваливался на экзаменах, оставляя Дональда практически без гроша в кармане. Вспышки гнева разочарованного Дональда, в большинстве своем обоснованные, подробно описаны в ранних произведениях Хэрриота.

– Если я его смогу найти, я убью его.

Он протянул руку к аппарату.

– Вот так. Знаешь, где мы? В стране Льюиса Медлока.

Когда в 1960-х годах Альф писал первую книгу, он много консультировался с Брайаном: ему хотелось воспроизвести их стычки с максимальной точностью. В черновой машинописной рукописи первой книги «Если бы они умели говорить» я заметил несколько вставок и надписей, сделанных от руки. Одна глава привлекла мое внимание.

— Стой! Что ты делаешь?

– Да, выбор один – выжить, – согласился я.

Он обернулся очень медленно и увидел Сторм и Ху. Энергетический пистолет Патрульного был нацелен ему в живот.

В ней описывается эпизод, когда Тристан разбил машину брата, несмотря на строгие предупреждения Зигфрида, лежавшего в постели с гриппом. В конце концов Тристан набрался храбрости и рассказал Зигфриду, что его любимый «Бентли» попал в «небольшую» аварию, итогом которой стали помятое крыло и две оторванные двери. В жуткой тишине старший брат переваривал дурные новости. Внезапно каким-то нечеловеческим усилием он заставил себя сесть в кровати и диким голосом заорал на Тристана, потом без чувств рухнул на подушку.

– Я же тебе всегда говорил, – сказал он. – Все упирается в проблему выживания.

— Я не хотела тебя расстраивать, — быстро проговорила Сторм. — Чтобы извлечь самые глубинные следы памяти, нужно действительно немало времени. Головного мозга у него уже почти не осталось; в сущности, он практически то же, что червяк, так что не стоит испытывать к нему жалость. Вспомни, он начал делать со мной то же самое.

На соответствующей странице рукописи рядом с описанием этого случая стоит надпись, сделанная, несомненно, рукой Брайана: «Он сказал: „Идиот чертов! Ты уволен!“».

– Да, ты мне это говорил.

— Разве это извиняет тебя?! — крикнул Локридж.

Когда в декабре 1940 года Брайан приехал из Глазго и сообщил брату, что провалил патологию, а с паразитологией «все в порядке», Дональд устроил ему взбучку, которую тот ожидал. Брайан не утратил любовь к шуткам и легкомысленное отношение к жизни, несмотря на постоянные упреки Дональда, который временами обращался с ним крайне пренебрежительно.

У меня было такое впечатление, что вокруг меня все изменилось. Я просунул левую руку между тетивой и луком, потом через плечо закинул его за спину таким образом, чтобы наконечники стрел смотрели вниз. Потом подошел к каменной стене ущелья и положил на нее руку – ту руку, которая была изрезана наконечником стрелы, когда я кувыркался в воде; провел по камню так, будто ладонью я мог ощупать всю поверхность скалы, ощутить всю сложность стоящей передо мной задачи и зажать ее в руке. Поверхность камня была шероховатой. И неожиданно, от моего прикосновения, от нес отлетел кусочек. Шум реки здесь казался громче, как будто камни в порогах передвинулись поближе. Через некоторое время шум вроде бы снова уменьшился – эта прибавка в звуке либо потухла, либо отползла в сторону, на середину течения.

— А разве Пирл Харбор извиняет Хиросиму? — ответила она с издевкой.

Альф вспоминал, как однажды увидел на каминной доске короткое послание: «Брайан! Езжай домой! Дональд». В другой раз Альф с Брайаном зашли на кухню, где Дональд жарил три яйца на завтрак. Он повернулся к брату и небрежно бросил:

Впервые за всю свою жизнь Локридж сказал женщине откровенную грубость:

— Твое яйцо растеклось!

Я решил, что это – знак. Я отошел на несколько шагов назад, потом бегом бросился к стене, подпрыгнул, успел положить локоть на первый невысокий выступ, подтянулся и выбрался на него, ободрав при этом немного бока и ноги. Встал во весь рост. Бобби и Льюис оказались прямо подо мной, скрытые каменным выступом. А может быть, их там вообще уже нет? Стоя там, на каменном выступе, яощутил полное одиночество – такого в своей жизни я никогда раньше не чувствовал.

— Иди ты на хрен со своими сучьими оправданиями! — Он задыхался от злости. — Я знаю, на что ты жила в моей стране, — убивала моих соотечественников. Я знаю, что Джон и Мэри хотели дать мне возможность самому убедиться в том, как ты управляешь своей страной. Сколько тебе лет? Я и об этом слышал достаточно. Чтобы совершить все твои преступления, понадобилась бы не одна сотня лет — твоего личного времени. Потому-то они и точат на тебя зубы — там, во дворце, — потому что все хотят быть Кориокой: она становится бессмертной. В то время как мать Олы в сорок лет — уже старуха.

Через некоторое время после знакомства с Брайаном Синклером Альф стал задаваться вопросом, в чем заключается помощь Брайана в управлении клиникой. Дональд постоянно и безуспешно пытался вдолбить в голову брата правила трудовой этики и вымещал на Брайане свою злость, поручая ему самую черную работу. Вскоре стало ясно, что Брайан — фактотум, то есть человек, обязанный готовить и доставлять лекарства, мыть машины, копать в саду, отвечать по телефону, вести бухгалтерию и даже, в крайних случаях, выезжать на вызов.

И сердце мое радостно встрепенулось при мысли о том, где я нахожусь и что делаю. На воде появились отблески нового света – всходила луна, все выше и выше. Несколько минут я, стоя спиной к скале, смотрел на реку, ни о чем не думая, лишь ощущая свою беззащитность, какую-то обнаженность и тесную связь со всем, что меня окружало.

— Прекрати! — закричала Сторм.

Во всяком случае, Дональд видел его именно в таком качестве, но у Брайана были другие идеи. Все свое время он посвящал удовольствиям, испытывая отвращение к любым видам физической активности; в сущности, целью всей его жизни было как можно меньше работать. И Брайан в этом преуспел: он провел много долгих и счастливых часов сидя в кресле, решал кроссворды, курил одну за другой сигареты «Вудбайнс» или просто мирно дремал. Старший брат от случая к случаю вытаскивал его из кресла и заставлял работать, но в целом Брайану неплохо жилось в старом доме. Если он не сидел в любимом кресле, значит, беззаботно болтал в местном пабе или устраивал розыгрыши любому, кому в тот момент не посчастливилось оказаться поблизости. Альф часто попадался на розыгрыши Брайана, и редкая неделя проходила без того, чтобы он не стал жертвой парочки озорных проделок друга.

Меленько переступая ногами, я повернулся лицом к скале, прислонился к ней телом, определяя степень ее уклона. Приложил к камню щеку и поднял вверх, в темноту, обе руки. Пальцы, казалось, сами по себе бегали по скале, ощупывая ее. Камень казался податливым, и эта податливость беспокоила меня больше всего. Я боялся, что выступы камня, за которые я буду цепляться или на которых буду стоять, рассыплются под нажимом. Правой рукой я нашарил нечто вроде трещины, запустил туда пальцы, носком левой ноги стал нащупывать какой-нибудь выступ, что-нибудь, от чего можно было бы оттолкнуться. Нащупал какую-то неровность – как вздутость на камне, – стукнул по ней ногой, чтобы проверить, насколько она прочна. Потом поставил на нее ногу, оттолкнулся, одновременно подтягиваясь на правой руке.

Локридж сплюнул.

Брайан умел подражать разным голосам, — сколько раз Альф покрывался холодным потом, услышав в трубке голос «фермера», которому он срочно потребовался по какому-нибудь ужасному делу, и разумеется, темной промозглой ночью. Альф часто вспоминал один классический случай. Зазвонил телефон, и в трубке раздался голос фермера с характерным йоркширским выговором:

Я медленно поднялся с поверхности большого выступа, на котором стоял; лук, перекинутый через левое плечо, сдвинулся дальше на спину; мне пришлось больше полагаться на правую руку, чем на левую; вставил правое колено во впадину, потом поставил туда ногу. Укрепился в этом новом положении, как мог, и снова стал ощупывать скалу выше себя. Обнаружил небольшой выступ слева, двинулся к нему, дивясь тому, что делаю.

— Я не хочу думать о том, сколько любовников у тебя было, и о том, что я был просто вещью, которой ты пользовалась, — продолжал он. — Но тебе не удастся использовать Аури, понятно? Или ее народ. Никого. И пошла ты к черту — в преисподнюю, из которой явилась!

— Это ветеринарщик? Говорит Кил из Хескет-Гранжа. У меня тут здоровенного коня надо бы зашить. Он сильно порезал заднюю ногу. Характер у него отвратительный, и все такое!

Скала была не такой крутой, как казалось снизу, но, возможно, поближе к верху она станет круче. Если я сорвусь, то скорее всего буду скользить вниз. А если упаду, то не в реку, а на большой выступ внизу. И когда я представил себе, как это будет происходить, это меня немного приободрило – хотя и не очень значительно. Я подобрался к выпуклости, перебрался через нее, уверенно поставил на нее левую ногу, а правой рукой нащупал что-то, что было похоже на корень, уцепился за него и посмотрел вниз.

— Достаточно, — сказал Ху и поднял пистолет.

Промучив Альфа несколько минут, Брайан со смехом признался в розыгрыше.

Поверхность большого выступа, которая находилась подо мной метрах в трех-четырех, казалась бледным пятном. Я снова повернул голову к скале и перестал о нем думать; подтянулся вверх, опираясь коленями, нащупывая концами тапочек трещины и выступы. Когда это было возможно, я втирал носок в крошащийся камень, пытаясь, прежде чем переместиться в новое положение, найти опору для обеих рук и второй ноги. Некоторое время мне это удавалось, и моя уверенность в себе возросла. Часто мне удавалось найти то, за что можно было схватиться одной рукой; потом я отыскивал опору хотя бы для одной ноги; иногда я мог за что-нибудь ухватиться сразу двумя руками. Один раз было так, что только одна рука держалась за что-то, но держалась крепко, и я, поперемещавшись немного то в одну, то в другую сторону, подтянулся наверх, нашарив концом тапочка опору для ноги.

Альф много раз пытался отплатить Брайану той же монетой. Он изо всех сил старался изменить голос, звонил другу в любое время дня и ночи, но молодой шутник всегда его переигрывал. Однажды, поздно вернувшись домой после ночного вызова, Альф пережил настоящий шок. В окно его спальни светила полная луна. Он начал раздеваться и вдруг, к своему ужасу, увидел в окне силуэт обнаженного мужчины. Лунный свет придавал видению зловещий вид.

— Кто тут, во имя всего святого? — прохрипел Альф с колотящимся сердцем.

Поначалу постоянный поиск опор и трещин и интерес к тому, что я делаю, занимали меня настолько, что я ни о чем не думал. Но вскоре стал замечать, что отыскивать эти опоры для перемещения вверх становится все труднее и труднее. Мне стало казаться, что скала дрожит перед моим лицом и грудью. Я стал слышать свое дыхание, которое со свистом и гудением металось между мной и скалой. Стена становилась все круче, и каждый сантиметр продвижения вверх стоил мне невероятных усилий. В руках накапливалась все большая усталость, а икры ног уже не просто дрожали – они прыгали от напряжения. В какой-то момент я понял, что меня начинает одолевать искушение посмотреть вниз, хотя мне, как и всем, был прекрасно известен этот знатный совет: кому приходится взбираться на значительную высоту – не смотрите вниз и не оглядывайтесь. Во мне шевельнулась паника. Ее шевеление было еще не очень беспокоящим, но достаточным, чтобы ощутить ее присутствие. Я сосредоточился, призывая все оставшиеся резервы сил, – я надеялся, что мне, несмотря на сильную дрожь, удастся проникнуться более тонким, более глубоким пониманием и ощущением скалы. И я медленно, сантиметр за сантиметром, полз вверх. По мере того, как я взбирался все выше и выше, я ощущал все растущую нежность к этой каменной стене.

Фигура молчала, казалось, целую вечность. Наконец жуткий загробный голос произнес:

И все-таки я посмотрел вниз. Река лежала широким плоским пространством, залитым светом, заполняющим весь мир подо мной. По ее середине бежали гибкие, сворачивающиеся и разворачивающиеся пятна света, сливающиеся в холодное прыгающее пламя. Я висел на высоте метров двадцати пяти-тридцати над этим сияющим, всепроникающим великолепием, над этой сверкающей пропастью.

— Бра-а-й-а-а-н!

ГЛАВА XX

Удивительно, как Альф Уайт умудрялся работать, имея под боком такого озорника, но он был не единственным, кто испытал на себе острое жало шуток Брайана. Несмотря на уникальную способность жить легко и счастливо, ничего не делая, Брайан, тем не менее, мог вложить всю душу в выполнение какого-нибудь замысла, и он, безусловно, приложил немало сил для создания «Паннальского привидения».

Я повернул голову назад к стене и приложил к ней губы, чувствуя, как она входит во все мои нервы, во все мускулы. Я обладал этой стеной в четырех случайно найденных точках, которые и удерживали нас – меня и скалу – вместе.

Дождь пошел перед восходом солнца. Локридж проснулся и услышал его шум — приглушенный торфяной крышей хижины, где он лежал, громкий там, где капли падали на грязную землю. Сквозь решетку, закрывавшую дверной проем, он увидел пастбище, где сгрудились коровы ютоазов, насквозь промокшие, как и их пастухи. Увядшие листья один за другим срывались с дуба под струями воды. Из стоящей на отшибе хижины Локридж не мог видеть ни остальной части деревни, ни залива. Это еще усиливало в нем ощущение обособленности, которая и без того казалась ему полной.

Эта зловещая фигура в белом одеянии на многих наводила ужас. В лунную ночь можно было увидеть, как она плавно плывет через дорогу у деревушки Панналь близ Харрогита. Перепуганные водители резко разворачивали машины и на огромной скорости мчались в обратную сторону — к радости смеющегося привидения, которым, разумеется, был Брайан собственной персоной.

Наверное, как раз тогда я и стал подумывать о том, что, может быть, следует спуститься вниз, проплыть вдоль берега и попытаться найти более легкий подъем, и я даже опустил одну ногу немного вниз – в пустоту. И под ногой действительно ничего не оказалось. Нога отчаянно искала опоры, но находила только пустоту. Я подтянул ее назад и поставил на то же место на скале, где она была раньше. Носок теннисного тапочка вгрызся в податливый камень как живое существо, как зверюшка, копающая норку. И я снова полез вверх.

Ему не хотелось снова надевать униформу Хранителя, но когда он вылез из-под накрывавших его шкур, воздух оказался слишком холодным и сырым. «Надо попросить одежду Оругарэй или даже ютоазов, — подумал он. — Наверно, она мне в этом не откажет, прежде чем…»

Но однажды ночью два мотоциклиста вместо того чтобы сбежать, решили пуститься в погоню за призраком. Столь неожиданный поворот событий застал привидение врасплох. Оно сорвалось с места и пустилось наутек по вспаханным полям, мотоциклисты следовали за ним по пятам. Для Брайана, непривычного к тяжелым физическим упражнениям, эта отчаянная гонка оказалась тяжелым испытанием, к тому же его движения сковывали метры развевающейся белой материи. Ему все-таки удалось сбежать, спрятавшись в огромной канализационной трубе, вонявшей кошачьей мочой. И пока Брайан, дрожа от холода и страха, лежал в своем укрытии, по которому с воем носился ледяной ветер, он принял твердое решение: больше никто не увидит «Паннальское привидение».

Прежде чем она сделает что?

Ухватившись левой рукой за что-то – очередной небольшой выступ на скале, – я стал подтягиваться. Но сдвинуться вверх не смог. Я отпустил то, за что держался правой рукой, и сжал ее запястье левой; пальцы левой руки дрожали, готовые вот-вот сорваться. Носком одной ноги я упирался в ямку на поверхности скалы – вот и все, на чем я держался. Я взглянул вверх. Стена не давала мне больше ничего. Я вдавился в нее, но она меня уже не пыталась оттолкнуть. Исчезло нечто, на что я полагался до этого момента. Все, конец. Я еще висел, но чувствовал, что в любую секунду могу сорваться. Я устремлял все свои силы в пальцы левой руки, но они уже почти не слушались меня. Я находился на совершенно отвесном участке стены и понимал, что если мне не удастся преодолеть его немедленно, я не удержусь и полечу вниз, как отшелушившийся кусочек краски. У меня на этот случаи было нечто вроде плана: я решил, что мне нужно будет изо всех сил оттолкнуться от стены и постараться упасть в реку, в эту сияющую бездну со скрученными жгутами света и пролететь, по возможности, мимо большого выступа внизу, у подножия. Но даже если бы мне удалось упасть не на камни, а прямо в воду, у берега было достаточно мелко. И это было почти все равно, что упасть на камни. К тому же, во время падения мне надо было бы успеть избавиться от лука.

Одна глава книги «Не будите спящего ветеринара» посвящена тайне Рейнесского привидения, и в ее основе лежит эта история.

Локридж раздраженно тряхнул головой. Ему удалось поспать несколько часов после того, как его поместили сюда, и теперь он должен быть в состоянии сохранять мужество.

У Брайана был целый репертуар пародийных номеров, которые он, если бывал в настроении, исполнял с неистовой страстью. Его любимым номером был «Сумасшедший дирижер», прекрасно описанный в одной из книг Хэрриота, — но был и другой, менее известный, но столь же эффектный. Пародия на Дональда, пьющего «Универсальное средство для скота». Альф часто приводил этот случай в качестве примера сумасбродства своего старшего партнера.

И я держался. После множества едва ощутимых перемещений мне удалось поменять руки в той трещинке, за которую я уцепился. Освободившейся левой рукой стал шарить по скале; руку мне сильно оттягивал вниз лук, висящий через плечо; я вспомнил кадры из фильмов, когда крупным планом показывают руку, в отчаянии пытающуюся до чего-нибудь дотянуться: через тюремную решетку к ключу, или из зыбучего песка к кому-то – или к чему-то, – стоящему на твердой земле... Но ничего я не нащупал. Я снова поменял руки и стал обшаривать стену вверх и справа от себя. И там ничего. Я отправил в поиски болтающуюся в пустоте ногу в надежде, что, если мне удастся нащупать мало-мальски надежную опору, я мог бы чуть-чуть податься сверх и продолжать обшаривать стену руками, но никакой опоры я не обнаружил, хотя искал коленом и носком ноги везде, куда только мог дотянуться, во всех возможных направлениях. Задняя часть левой ноги сильно дрожала. Подпитанные вредной энергией, источаемой все растущей паникой, мои мысли завертелись в безумном круговороте; моча в пузыре затвердела, и низ живота охватила сильнейшая боль, а потом моча вырвалась и потекла, давая почти оргазменное наслаждение, как это бывает в юности, когда снятся эротические сны – такое нельзя предотвратить, и такого не нужно стыдиться. Мне не оставалось ничего другого, кроме как упасть. Оставалась последняя надежда – надо немедленно проснуться.

Это было, однако, не так-то легко, когда в одну ночь разбились все его представления. Понять истинную сущность Сторм и того дела, за которое она борется… что ж, у него было для этого достаточно информации, просто нужно было разобраться в ней как следует, а он уклонялся от своего долга — пока наконец увидел Брэнна, не сорвался с поводка, на котором она его таскала. И узнать, что она собирается сделать с этим народом, который он успел так полюбить, — это была слишком глубокая рана.

Я терял последние силы, но злость еще удерживала меня на месте. Я бы предпринял что-нибудь отчаянное, но ничего отчаянного сделать не мог – я застыл в одном положении, будто прибитый к стене. И все же понимал: если рисковать, то это надо делать немедленно.

Однажды ночью, возвращаясь домой после позднего вызова, Альф шел по длинному саду позади дома. Лил дождь, было очень темно, и он уже собирался войти в дом, как вдруг услышал тихий шорох на грядке с настурциями. Внимательно приглядевшись, он увидел, как ему показалось в тусклом свете, кучу набросанных мешков. Когда он осторожно ткнул ее ботинком, бесформенная масса дернулась и застонала. Что-то или кто-то лежал, зарывшись в цветочную клумбу.

Я вогнал все те малые силы, которые оставались во мне, в мышцы левой ноги, и оттолкнулся вверх, насколько это было возможно – сильнее, чем это было возможно. Не находя руками ничего, за что можно было бы ухватиться, я сражался со стеной за все, что она могла дать мне. В какой-то момент я обеими руками одновременно шарил по стене, хватаясь за ничто, а потом, когда вдруг сообразил, что бью в стену кулаками, я приказал себе не сжимать руки в кулаки, а держать их все время раскрытыми. Я находился на участке стены, гладком, как пьедестал памятника. И мне до сих пор кажется, что какой-то очень краткий промежуток времени я висел у стены, ни за что не держась и ни на что не опираясь, удерживаемый от падения лишь силой воли.

— Господи, кто здесь? — спросил он, всматриваясь в груду тряпья.

«Бедная Аури, — думал он в окутавшей его пустоте. — Бедный Уитукар».

Затем под пальцем безумно шарившей по скале правой руки появилась трещинка; я решил, что разорвал камень собственным усилием. Я тут же засунул в нес остальные пальцы и повис на этой руке, а другой тут же стал ощупывать стену – не имеет ли эта трещина продолжения? Трещина оказалась весьма значительной, и мне удалось засунуть пальцы обеих рук, вплоть до ладоней – и тут же из камня в меня начали вливаться новые силы. Трещина привела меня к горизонтальной расщелине; я подтянулся, как подтягиваются на турнике, чтобы достать до перекладины подбородком, и забросил в расщелину ногу. Потом втянул туда и все тело, что было самым сложным делом – всегда, когда мне приходилось куда-нибудь втискиваться, не ноги, а тело представляло самую сложную проблему. Я забился в расщелину как ящерица, однако полностью уместиться там не смог. Когда я втискивался в эту большую трещину, плоско распластываясь и наслаждаясь переходом из напряженного вертикального положения в расслабляющее горизонтальное, то почувствовал, как лук соскальзывает с плеча, потом по руке вниз, но в последний момент успел согнуть руку в локте и остановить его падение. Втащил лук к себе в расщелину – наконечники стрел оказались у самого горла.

Минуту ничего не было слышно, кроме звука дождя. Затем снова раздался стон, и таинственное существо стало извиваться в темноте.

Странным образом воспоминание об Аури оказалось целительным. Возможно, он еще сможет что-то сделать для нее — если уж не для других. Может быть, ей удастся спрятаться на судне направляющейся сюда флотилии. Очевидно, это была совместная иберийско-британская экспедиция, судя по некоторым замечаниям, которыми обменивались Сторм и Ху, наблюдая за подготовкой тюрьмы для Локриджа. Размер флотилии и ее состав были уникальными, но в Англии в это время, оказывается, происходили весьма важные события, одним из последствий которых вполне могло быть основание Стоунхенджа. Сторм была слишком занята, чтобы уделять флотилии особое внимание. Ей хватило того, что все, кто находился на борту, когда их рассматривали через инфракрасные увеличители, оказались людьми архаического расового типа; никаких агентов из будущего не было. Конечно, в такую погоду флотилия, без сомнения, ляжет в дрейф и придет на день-другой позже. Локриджа могло уже не быть здесь. Но он может, если получится, изыскать способ донести идею побега до Аури.

В этот момент распахнулась дверь, и появился Брайан.

Появившаяся цель несколько подняла его дух. Он подошел к двери и высунул голову между перевязанных ремнями шестов. На страже стояло четверо ютоазов, закутанных в кожаные плащи. Они отодвинулись, подняв оружие и начертав в воздухе знаки, хранящие от злых сил.

— Слава Богу, ты вернулся, Альф! — воскликнул он. — Помоги мне занести его в дом.

— Кого?

— Привет, ребята, — сказал Локридж: Сторм позволила ему оставить диаглоссы. — Я хочу попросить вас об одолжении.

— Дональда!

Взводный нашел в себе силы хмуро ответить:

— Дональда? — Таинственная куча тряпья оказалась его старшим партнером. — Что с ним, черт возьми? — спросил Альф. — Такое впечатление, что он умирает!

— Что можем мы сделать для того, кто вызвал Ее гнев, кроме как сторожить его, как нам было приказано?

— И поделом ему! — продолжал Брайан. — Он только что выдул полбутылки «Универсального средства для скота»!

16 сентября

— Вы можете передать мое послание. Я всего-навсего хочу увидеть друга.

Брайан веселился, но Альфу было не до смеха. Он не мог поверить своим ушам. «Универсальное средство для скота» (УСС) — адская смесь, которую применяли для лечения самых разных болезней у крупного рогатого скота, к тому же оно, по-видимому, обладало стимулирующими свойствами. В состав его, помимо всего прочего, входили мышьяк и аммиак, в дозировке, рассчитанной на крупную корову, — примерно две десертных ложки. Лишь смельчаки решались понюхать горлышко бутылки, не говоря о том, чтобы попробовать ее содержимое. Когда коровам вливали эту смесь, они несколько минут отфыркивались и отплевывались, но во многих случаях она помогала. Это чудесное средство прописывали для лечения «кашля, простуды, поноса, пневмонии, послеродового пареза, мастита и всех расстройств пищеварения». Если какой-то случай ставил ветеринара в тупик, он всегда мог воспользоваться старым проверенным УСС. В ранних бухгалтерских книгах клиники полно упоминаний о нем; Синклер и Уайт продавали препарат литрами.

— Сюда никто не допускается. Так распорядилась Она. Нам уже пришлось прогнать одну девчонку.

Лежа в расщелине, как в каменной могиле, стиснутый с трех сторон камнем и открытый с одной стороны темноте ночи, я ни о чем не думал. Щека упиралась в плечо, рука сжимала знакомую прохладу стекловолокна. Прикосновение к изгибам лука вызывало чувство красоты – лук был гладок, прохладен, текуч, рядом с его изгибами жестко торчали ровные стрелы, – при малейшем движении я задевал за их оперение, наконечники меня слегка покалывали. Но боль от уколов была хорошей болью – она возвращала меня от нереальности восхождения по скале к реальности того, что мне еще предстоит сделать. Я лежал, отдаваясь камню, штаны были полны соками, излившимися из моего пузыря – не холодными и не теплыми, просто присутствующими. Думай, говорил я себе, думай! Но ничего из этого не получалось – пока не думалось. Хотя у меня еще было в запасе немного времени. Я закрыл глаза и произнес несколько слов – ив них, вроде бы, был какой-то смысл, но совершено неуместный. Насколько я помню, я говорил что-то о проекте рекламы, по которому у нас с Тэдом возникли споры, но уверенности в этом у меня нет. Я мог произносить и какие-нибудь другие слова, о чем-нибудь другом. Как можно теперь сказать наверняка?

Несомненно, это было возбуждающее средство, и оно, безусловно, «возбудило» Дональда Синклера. Молодые люди втащили его в дом и уложили на диван в гостиной. Потом Брайан рассказал Альфу, что произошло.

Локридж стиснул зубы. Естественно, Аури слышала новость. Множество людей провожало его испуганными глазами, когда накануне вечером при свете факелов он шагал под нацеленными на него копьями ютоазов. «Ты, Сторм, — подумал он, — дьявол в женском обличье. В той тюрьме, из которой ты меня вызволила, ко мне пускали посетителей».

— Ладно, — сказал Локридж, — тогда я хочу видеть Богиню.

Дональд вернулся домой пьяным после вечеринки в пабе и решил принять какое-нибудь «лекарство» для поднятия тонуса. Шатаясь, он ввалился в их маленькую аптеку, схватил бутылку УСС и зубами вырвал пробку. Он с дьявольской ухмылкой повернулся к брату и, прежде чем Брайан успел остановить его, сделал несколько больших глотков сильнодействующего средства. Наступило короткое затишье, пока адская смесь спускалась по пищеводу. Внезапно Дональд судорожно подпрыгнул, крепко сжав руками горло. На заплетающихся ногах он вывалился в сад и с хриплым стоном рухнул на огромную клумбу вьющихся настурций, ритмично подрыгивая ногами. Когда его дергающееся тело затихло, Брайан решил вызвать врача.

Но кое-какие из сказанных тогда вслух слов я запомнил точно. Какой вид! Какой восхитительный вид! Но при этом глаза у меня были закрыты. Река текла в моем воображении. Я поднял веки и увидел в точности то же, что только что видел внутренним взором. Какое-то мгновение я даже не различал, что видел, а что воображал; между двумя образами – зрительным и мысленным – была такая схожесть, что как-то различить их не имело смысла: оба сливались в образ реки. Река вечным потоком заполняла мир; отражение луны в ней казалось невероятно огромным и отсвечивало так сильно, что было больно глазам – ив воображении свет был столь же ярок. Что? – сказал я. Где? Нигде, я только тут. Кто? Неизвестный. С чего начинать?

— Хо-хо-хо! — засмеялся воин. — Ты хочешь, чтоб мы сообщили ей, что ты желаешь, чтоб Она пришла?

Дональд, к счастью, поправился, но Брайан, конечно, не мог упустить такой случай и всласть повеселился Красочная пародия на брата, пьющего УСС, стала его коронным номером. Многие посетители питейных заведений Тирска с интересом наблюдали за судорожно дергающейся фигурой с выпученными глазами. Само собой разумеется старший брат никогда не видел этого эффектного представления.

Можешь начинать с лука и понемногу возвращаться к жесткой реальности того, что еще предстоит сделать. Вспомни, что произошло, вспомни, что должно произойти. Я сжал лук изо всех сил, возвращаясь к осознанию того, что мне снова придется карабкаться вверх, снова рисковать. Но еще немного можно подождать. Пусть река побудет со мной еще немного. И пускай еще немного мне светит луна...