Джоссерек, глядя на нее, забыл обо всем на свете. Но какая-то его часть все же интересовалась, сочинена эта песня кем-нибудь раньше или излилась из её души только теперь. Дония перешла на диалект, который он не совсем понимал, но мог догадываться.

А говорят, рогавики — замкнутый народ!

Через несколько минут Дония вернулась к жизненной прозе и к нему, только дыхание её чуть участилось; Джоссерек отчетливо видел капельки пота на её коже и ощущал, как усилился аромат её тела. Он отвернулся попить из маленького водоема — и чтобы утолить жажду, и чтобы отвлечься. Вода была дождевая, она скопилась во впадине среди серых шероховатых камней грязная, но уж точно чище, чем в любом арваннетском колодце. Дония тем временем выбрала себе камень нужной величины, удобный для броска. И отрывисто распорядилась:

— Пока я буду добывать еду, разведи костер и нарежь ещё травы. Срезай её так, как делала я.

Джоссерек, услышав, что ему приказывает женщина, вознегодовал. Но разум вновь взял верх над чувствами. Она знает эти места, а он — нет.

— Где взять топливо? — спросил он. — Зеленые стебли не годятся. И зачем нужно резать траву?

Она поддала ногой рассыпчатую белую кучку.

— Собирай навоз, вот такой. Немного раскроши отдельно, это будет трут. А трава — нам ведь понадобится одежда и одеяла от солнца, мух и холода. Я умею плести. Нам лучше идти по ночному холодку, а отдыхать, пока жарко, до того как мы добудем себе все необходимое на каком-нибудь подворье. М-м… ещё я, пожалуй, сплету тебе обувь.

Она пошла прочь.

— Погоди, — крикнул он. — Ты забыла нож. И долго ли тебя не будет?

Она весело усмехнулась:

— Если я не убью кого-нибудь камнем ещё до того, как у тебя будут готовы горячие уголья, меня и коршунам бросать не стоит — побрезгуют.

Джоссерек, оставшись один, призадумался. Нож — очень полезная вещь. Зажигалка, оказавшаяся в кармане, тоже пришлась весьма кстати. Камень, который она нашла в этой лишенной камней местности, был обломком бетона должно быть, от древней дороги, проложенной ещё до прихода льдов. В общем, им повезло. Но он подозревал, что Доний не нужно везение, чтобы выжить здесь.

Она, как и обещала, вскоре принесла тушку кролика и в горсти перепелиные яйца.

— Ваш край богат живностью, верно? — заметил он. Ее настроение изменилось вмиг, будто набежала тень от облака. Она тяжело посмотрела на него.

— Да, потому что мы его бережем. И прежде всего следим за своей численностью. И сюда-то войдет имперская сволочь? — злобно выплюнула она. Ну нет!

— Что ж, — рискнул Джоссерек, — какой-никакой союзник у вас есть — это я.

— Вот именно — какой-никакой, — сузила она глаза. — Насколько мы можем доверять любым… цивилизованным людям?

— О, я клянусь тебе — Люди Моря не претендуют на Андалин. Подумай, как мы далеко от вас. Это не имело бы смысла.

Он поневоле перешел на арваннетский — не на старинный язык образованных слоев, а на жаргон торговцев и портового сброда. Дония, однако, поняла его и придирчиво спросила:

— В чем тогда ваш интерес? Какое вам дело до нас?

— Я уже говорил…

— Это слишком слабая причина. Наши встречи на корабле были слишком короткими, чтобы я могла докопаться до истины. Но теперь… Если Люди Моря хотели бы нас изучать, они могли бы прислать сюда человека открыто. Он мог бы сказать, что он — искатель знания… ученый. Ты говорил, что у вас их много, когда мы гуляли по городу. Зачем подвергаться такой опасности, как ты, если бы не что-нибудь другое, спешное?

— Ты проницательна! — с облегчением сказал Джоссерек. Не слишком ли проницательна для варварки, промелькнула скрытая мысль. — Твоя взяла. Особой крайности у нас нет. Но мыслящих людей Океании беспокоит положение с серой.

— Сера? — она свела брови. — А да. Желтое горючее вещество. Мы зовем его згевио.

— Богатейшие в мире залежи, насколько известно, расположены вдоль Дельфиньего залива. Мы получали почти всю нужную нам серу от Арваннета, когда той местностью заправлял он сам. Теперь ею заправляет Империя, а она запретила вывоз. Сера — это порох. Скейрад объявил себя властелином всех бароммских кланов, а император, его внук, мнит себя властелином мира. — Он пожал плечами. — Не думаю, чтобы его потомкам и вправду удалось завоевать весь земной шар. Но ты сама понимаешь, почему Старейшинам и Советникам в Ичинге не нравится, как с недавних пор обернулось дело.

— Да. Это весомо. Мы можем вам довериться. — Дония бросила кролика и сжала плечо Джоссерека, сверкнув зубами в улыбке. — Я рада.

У него застучало в висках, и он чуть было не схватил её в объятия. Но она отпустила его, осторожно сложила на землю яйца и сказала:

— Если ты возьмешься сготовить, я примусь за одежду.

— Я здорово проголодался, — сознался он. И занялись каждый своим делом. Ее пальцы проворно мелькали, сплетая стебли.

— Куда мы направимся теперь? — спросил он. — И для начала, где мы есть?

— К западу от Становой и к северу от Яблочной реки, которая впадает в Становую через день пути пароходом. Я замечала дорогу, пока мы плыли. Ближайшее подворье — Бычья Кровь — в двух днях пешего перехода. Хотя нет я забыла про твои нежные ноги. Может быть, путь займет дня четыре. Обдирай ушастика поосторожнее — он пойдет тебе на обувку. Необработанная шкурка воняет и быстро трескается, но до жилья выдержит. Там возьмем лошадей — и домой, предупредить своих.

— Ведь твой дом далеко, я прав? И ты так хорошо знаешь весь край рогавиков?

Золотистая голова кивнула:

— Подворья, зимовья и прочие оседлые поселения я, конечно, знаю. По картам, даже если сама там не бывала. Их не так уж много.

Джоссерек впивал глазами простор.

— Но как ты их находишь? Я не вижу ни единого ориентира.

— Направление определяю по солнцу и звездам, раз у нас нет компаса. Расстояние — по скорости, с которой идем, по тому, сколько прошли за один раз. Потом, на каждом подворье весь день поддерживают дымовой маяк. В ясную тихую погоду дым виден над горизонтом за тридцать-сорок миль. — (Расстояние она называла в арваннетских мерах.) И нахмурилась. — Придется хозяевам погасить свои огни, если сюда придут солдаты… пока мы не избавимся от этой саранчи.

Джоссерека пробрало холодом, несмотря на теплый день. «Я считал себя жестким человеком, я убивал людей и не лишался после этого сна, но её тон, её взгляд… Неужели солдаты Империи для неё действительно паразиты, вредители, которых надо истребить, и она совсем не видит в них людей? Как совместить это с тем, что её народ ни разу за всю историю не начинал войн и не вторгся в чужие земли?»

Он прилежно трудился, собираясь с духом. И наконец решился.

— Дония…

Она подняла глаза на Джоссерека.

— Дония… с чего ты так взбесилась ночью? Ведь мы договорились, что будем шпионить и собирать сведения по крайней мере до Фульда.

Она уронила свое плетенье. Рот её так сжался, что на шее выступили жилы. Джоссереку послышался звук вроде тихого мяуканья.

— Прости, — прошептал он, пораженный. Она глубоко дышала, постепенно возвращая себе спокойствие, и её лицо и грудь вновь обретали краску. Но голос ещё звучал хрипло:

— Мне надо было убить Сидира. Я не смогла. Силы оставили меня. Да помогут они мне в следующий раз вырвать у него нутро.

— Но… но ведь вы с ним… Ты говорила, он тебе даже нравился…

— Это было до того, как он пошел на север. Когда он вторгся в Яир и Лено, я почувствовала — ясно почувствовала — первое дуновение Хервара. Если бы он привез меня туда… Но он сказал, что, если мы не станем носить имперский ошейник, он перебьет всю дичь… Можешь ты это понять? — взвыла вдруг она. — Если я столкну тебя со скалы, ты не сможешь не упасть, Я не смогла не вцепиться ему в глотку.

Она испустила хриплый вопль, вскочила как ошпаренная и умчалась.

Джоссерек остался сидеть. Он видел такое и раньше у некоторых воинственных дикарей: это ярость такой ураганной силы, что Дония должна её выбегать — иначе она кинулась бы на него, или растерзала какое-нибудь животное, или разнесла бы дом, будь он поблизости. Она с воем металась в высокой траве, воздев руки, словно желала сорвать солнце с неба.

Значит, рогавики действительно такие, как говорят южане, думал потрясенный киллимарайхиец. В лучшем случае — варвары. Они обучились кое-каким манерам, но рассудок, терпение, предвидение и самообладание им чужды. Джоссерек не знал, почему это так огорчает его. Или он разочарован? Как союзники они бесполезны — даже опасны, пока их не одолеешь или не уничтожишь, а они обречены на это из-за своей ущербности. Нет… «Я и не ожидал от них слишком многого ни в политическом, ни в военном смысле. Значит, дело в самой Доний. Она действовала так разумно, так трезво, проявляла такое знание, такой реализм, такой интерес… я не встречал ещё подобной женщины. И все это — только рябь на поверхности. Ее истинная суть таится в глубине: в ней больше от Акулы, чем от Дельфина».

Он вернулся к своей стряпне. Без помощи Доний ему пока не обойтись. Тем временем он будет продолжать свои наблюдения — авось пригодятся. Но при первом же случае он доберется до какого-нибудь рагидийского порта на западном побережье, вернется домой и скажет Мулвену Роа, что здесь Людям Моря не на что надеяться.

Дония пробежала круг длиной в три мили, вернулась и повалилась наземь, задыхаясь. Ее волосы потемнели и слиплись от пота, пот стекал по шее, струился между грудями. Его резкий дух медленно уступал место прежнему чистому запаху женщины. А глаза её вновь обрели осмысленное выражение.

— Тебе лучше? — отважился спросить Джоссерек.

— Да, намного, — кивнув, простонала она. — Они… не убьют… наши стада. Раньше они сами умрут. — И вдруг: — Ай-ай-ай-ай, как вкусно пахнет!

Приступ ярости прошел без следа.

Джоссерек брезговал есть яйца, в которых были птенцы, она же с удовольствием хрустела ими. Кролик был съедобен при наличии хорошего аппетита, но Джоссереку не хватало соли и специй.

— А ты не пей кровь, — посоветовала Дония, когда он пожаловался на это. — В пути мы будем лучше кормиться.

— Что, убьем крупную дичь? — скептически осведомился он.

— Можем и убить, если захотим, или поймать детеныша. Но не стоит утруждаться — ведь мы спешим. Я сделаю силок для птиц, и тут полно мелких зверюшек, не считая раков, мидий, лягушек, змей, улиток, трав, корней, грибов… Я говорила тебе — это щедрый край. Скоро сам узнаешь.

Она кончила есть и встала. Джоссерек, глядя на неё снизу, увидел её в сияющем ореоле и вспомнил, что «рогавики» означает «дети солнца». — Она сладко потянулась, с улыбкой глядя в обнимающий её простор.

— Сегодня будем готовиться в дорогу, — тихо и счастливо сказала она, так же слитая с настоящим, как одуванчик у её ног. — Особенно надрываться не станем. Надо и отдохнуть. Но прежде всего, Джоссерек, мы сольемся с тобой воедино.

Она манила его. Наплевать на варварство! Он бросился к ней.

Глава 10

За пять миль от Бычьей Крови они встретили тамошнюю жительницу. Она ехала на пегом мустанге проверять силки, по её словам, но, увидев незнакомцев, свернула к ним навстречу и проводила их до подворья.

Она была средних лет, высокая и худощавая, как большинство северян, с седыми волосами, заплетенными в косы, и всю её одежду составляли кожаные штаны. Украшениями служили медные браслеты, ожерелье из медвежьих когтей, фазаний хвост, заткнутый за головную повязку; кожу покрывал орнамент из ярких кругов. Седло под ней представляло собой нечто вроде подушки с петлями стремян, но сбруя была нарядная. Больше у неё с собой ничего не было, кроме спального мешка и ножа — последний явно служил инструментом, а не оружием.

А-хай! — крикнула она, натягивая поводья. — Добро пожаловать, путники! Меня зовут Эрроди, а живу я здесь.

— А я Дония из Хервара, живущая в Совином Крике на Жеребячьей реке. Мой спутник прибыл издалека, это Джоссерек Деррэн из страны под названием Киллимарайх, что за Мерцающими Водами.

— Тогда вы трижды желанные гости, — сказала всадница. — Вы устали? Может быть, кто-нибудь сядет на коня?

Джоссерек отметил, что её вежливость чисто формальна и она не проявляет наружно никаких чувств, если не считать её первого, безусловно, ритуального восклицания. Не то чтобы Эрроди держалась враждебно или безразлично: Дония говорила ему, что его особа будет интересовать здесь всех и каждого, Всадница просто вела себя сдержанно и настороженно, словно кошка. Это совпадало со всеми известными Джоссереку отзывами о рогавиках.

А вот Дония не подпадает под эти мерки. Никогда ещё он НЕ имел такой любовницы и даже не слышал о таких. Однажды между поцелуями под луной, забыв о ночном холоде, он сказал ей об этом.

— С Сидиром я сдерживала себя, — прошептала она. — О, какое это счастье — обрести друга!

И взъерошила ему волосы, и их ласки возобновились.

«А ведь больше она мне ничего не говорила, — ударило вдруг Джоссерека. — Я же полностью раскрылся перед ней. Что бы мы ни делали, душой она не со мной.

Если только у неё есть душа, если у неё есть какие-то интересы, стремления, если она способна на любовь — не только к жизни. Если она не просто здоровое животное. Нет, — возразил себе Джоссерек, — её суть гораздо глубже. Разве было у нас время, чтобы поговорить по душам? Мы шли, добывали еду, останавливались на привал, ели, играли, спали, снова играли и снова шли. Ее терзает страх за судьбу её народа… Как желал бы я, чтобы это было правдой».

Он услышал, что Дония отказывается ехать верхом, и тоже отказался из гордости — вопреки голосу своих стертых ног, как натуженно пошутил про себя. Даже в хороших башмаках он не угнался бы за Донией, когда та шла быстрым шагом. Он тоже силен и вынослив, но по-другому.

После обмена несколькими расхожими фразами Эрроди замоли чала. Джоссерек тихо спросил по-арваннетски:

— Разве ей не любопытно узнать наши новости?

— Как же, просто не терпится, — ответила Дония. — Но ведь все подворье тоже захочет послушать. Зачем же нам повторять ещё раз?

И верно, зачем, подумал Джоссерек — и ещё подумал о том, что безоружная женщина, одна, как ни в чем не бывало едет по безлюдному краю, и о том, что в рогавикском языке нет слов, выражающих благодарность. Из всего этого складывалось представление о народе, для которого терпение, мир и готовность помочь — нечто само собой разумеющееся. Как совместить с этим индивидуализм, деловую сметку и четкое осознание своих прав на собственность, о которых говорят южане, и скрытность, которую наблюдал он сам… кроме тех случаев, когда их обуревает смертоносная ярость? Он в недоумении покачал головой и поплелся дальше по степной траве.

День был ясный и ветреный. Облака неслись на белых парусах, ястреб парил в воздушном потоке, на полях топорщили крылья вороны, и лужи морщила рябь. Вокруг подворья шелестели живые изгороди, качали ветвями орешник, яблони, сахарные клены, буки. Четверо молодых женщин занимались прополкой: в таких поселениях всегда засевали небольшой участок злаками и овощами для себя и на продажу. Увидев путников, женщины оставили работу и присоединились к ним. Их примеру последовало все подворье.

Дония говорила, что подворье походит на зимовье, только оно больше. Наполовину врытый в землю жилой дом занимал восточную сторону двора — между овощными грядками и крутой дерновой кровлей поблескивали застекленные окна. Прочие стороны прямоугольника составляли конюшни, сараи, мастерские. Материалами для построек, простых и прочных, служили дерево, кирпич местной выделки, зеленый дерн. Довольно широкое применение древесины на этой равнине, которую природа обделила лесами, подсказало Джоссереку, что северяне ведут оживленный торг с лесными жителями за пределами своих земель. Большие телеги и сани, мельком увиденные им в дверь сарая, могли перевозить солидные грузы. Посреди мощенного кирпичом двора стоял ветряк, качающий воду, на южной стороне дома — солнечный коллектор, и то и другое южного производства, примитивное по меркам Ичинга, но вполне пригодное здесь. Дымовой маяк главной трубы сейчас бездействовал, но на очень высоком, укрепленном распорками шесте развевался, красный флаг. На уровне глаз к шесту был прибит череп буйвола, украшенный эмалью, — память о каком-то событии, в честь которого подворье получило свое имя.

Здесь обитали около тридцати человек. Среди них — трое мужчин, более кряжистых, чем обычно бывают северяне, выполнявших самую тяжелую работу. Остальные были женщины, от шестнадцати-семнадцати лет и старше. Одевались они крайне разнообразно, а то и вовсе обходились без одежды — здешние правила этого не запрещали. (Джоссерек спрашивал себя, запрещают ли они хоть что-нибудь.) Женщины не толпились вокруг и не мололи языками, но подходили, здоровались, предлагали помощь. Несмотря на то что Дония так ублажала Джоссерека, он пришел в возбуждение от такого обилия стройных тел. Рыжая девушка, перехватив его взгляд, усмехнулась и сделала недвусмысленный призывный жест.

Дония заметила это, усмехнулась девушке в ответ и спросила Джоссерека по-арваннетски:

— Хочешь поспать с ней? Похоже, она хороша.

— А ты? — опешил он.

— Для меня тут никого нет. У мужчин слишком много работы. И я бы не прочь поразмыслить в тиши и покое.

Эрроди, спешившись, скользнула к Доний и вопрошающе взяла её за руку. Та в ответ ласково, едва заметно покачала головой. Эрроди скривила рот и слегка пожала плечами, как бы говоря: что ж, спросить никогда не помешает, верно, милая?

Внутри дом не похож был на семейный, судя по описаниям путников. Там имелась большая общая комната, где к трапезе ставились на козлах столы, — в ней были красивые деревянные панели и драпировки, но свои личные вещи обитатели подворья держали у себя в комнатах. Остальное здание, не считая хозяйственных помещений, занимали спальни для гостей. Эрроди подвела их к приделанной у стены скамье. Ее товарки расселись вокруг на подушках или растянулись на ковре из сшитых собачьих шкур. Стульями рогавики не пользовались. Рыжая устроилась у ног Джоссерека — отнюдь не в знак покорности, а подтверждая этим свою заявку.

Лицо Донии стало серьезным.

— Вечером мой друг хочет рассказать вам о далеких странах и удивительных приключениях, — сказала она. — Теперь же я сообщу вам свои новости.

— О том, что на нас опять идут южане? Тьфу! Это мы знаем, — ответила Эрроди.

— Да, наверное. Но знаете ли вы, что они хотят построить крепости по всей Становой и оттуда опустошать страну?

— Я думала об этом.

— Рано или поздно они набредут на Бычью Кровь. Скорее рано, чем поздно. Я видела их конников на маневрах.

— Мы готовимся к тому, чтобы уйти при первом же известии. Многие семьи одного только рода Орик обещали взять к себе по двое-трое человек, чтобы у всех было где укрыться. — Речь Эрроди звучала мужественно, и все присутствующие слушали её спокойно — то ли смирившись, то ли веря в грядущую победу. Джоссерек заметил, однако, что Дония ничего не сказала о крайних мерах, замышляемых врагом.

Вместо этого она кратко объяснила, как они с Джоссереком оказались здесь. Горница загудела — глаза загорелись, руки замелькали в воздухе, головы подались вперед. Рогавики вовсе не лишены были любопытства и охоты почесать языком.

— Вам понадобятся лошади и снаряжение, — сказала Эрроди.

— Сначала купание, — улыбнулась Дония.

— Нет, сначала выпейте. Мы гордимся своим медом. Для мытья в доме имелась душевая с металлической арматурой, и горячей воды было вдоволь. Поглядывая на Донию сквозь клубы пара, Джоссерек сказал:

— Женщина, про которую ты говорила, привлекательна. Но я не верю, чтобы она могла сравниться с тобой.

— Да, это верно, — безмятежно ответила та. — Я старше, и я замужем. Нельзя узнать мужчин, пока не поживешь с ними бок о бок, год за годом. У этой бедняжки никогда не будет ничего, кроме коротких связей. Если только она не станет настоящей женщиной для любви, как многие на подворьях.

— Тебе все равно, если я?.. Но я, честно говоря, предпочел бы тебя.

Дония, шлепая по мокрому полу, подошла к нему и поцеловала.

— Верный ты мой. Но у нас ещё долгий путь. Я в самом деле хочу воспользоваться случаем и поразмыслить. — Она помолчала. — Ты же завтра делай что хочешь, отдыхай, наслаждайся своей красоткой и теми, у кого ещё будет охота.

— А что будешь делать ты?

— Я возьму лошадь и поеду в степь.

«Эти охотницы, — думал Джоссерек, — не стесняются своей наготы, хотя бы их обозревала вся усадьба. Откуда же у них тогда такая душевная стыдливость? В нем шевельнулось возмущение. Почем ей знать — может, мне тоже есть над чем подумать!»

Они выбрали каждый по две смены одежды из здешних запасов: белье, мягкие сапожки, кожаные штаны с бахромой из ремешков, которую можно было использовать как плетки, толстые рубахи и шейные платки, широкополые фетровые шляпы, куртки, плащи от дождя; затем подобрали оружие, инструменты, спальные мешки, лошадей. На подворье как будто никто официально не отвечал за товары. Им помогла Эрроди, а остальные вернулись к своим делам, кроме девушки, положившей глаз на Джоссерека. Она сказала, что её работа может подождать. Звали её Корай.

Эрроди, пользуясь стальным пером, составила список купленных ими вещей с указанием цен, на которых они сошлись, и Дония его подписала.

— Как действует этот документ? — спросил Джоссерек.

— Это имак.

Дония не могла подобрать слов. Потребовалось несколько минут, чтобы разъяснить это Джоссереку при всей простоте дела.

Подворье представляло собой куст нескольких независимых друг от друга промыслов, которыми занимались одинокие женщины и те редкие мужчины, что по разным причинам не находили себе места в обычной рогавикской жизни. (Корай позднее обратила внимание Джоссерека на то, что их кузнец хромает. Еще один из мужской троицы, по её мнению, ушел из дома, поссорившись с семьей, хотя сам об этом умалчивает; третий же — веселый недотепа, предпочитавший наемный труд суровости и ответственности большого мира.) Они сходились отовсюду, невзирая на свою родовую принадлежность. Джоссерек догадывался, что потому-то они и соглашаются бросить свое селение на произвол врага. Их не связывали с этой землей никакие чувства.

Тем не менее их, разумеется, ждали убытки. Торговля и ремесла, которыми занимались на подворье, как правило, требовали от его жителей круглогодичной оседлости. Подворье служило постоялым двором, торговым центром и мастерскими для всей огромной округи. Особенно полезно оно было путникам — рогавики часто путешествовали в одиночку; они могли найти там все, что нужно в дороге. Главным занятием на подворье была замена усталых пони. За разницу в обмене или за покупки расплачивались иногда деньгами — в ходу были арваннетские и имперские монеты. Можно было уплатить натурой. Можно было подписать такую же бумагу, как Дония — своеобразный вексель. Семья Доний оплатит его по предъявлении. Возможно, он пройдет через много рук, прежде чем достигнет своего назначения.

— А если никогда не достигнет? — поинтересовался Джоссерек.

— У нас на севере не так строго смотрят на такие вещи, как в других краях, — ответила Эрроди. — У нас слишком много всего, чтобы какая-то неоплаченная покупка могла причинить нам ущерб.

— Сидир об этом позаботится, — прошептала Дония. Корай стиснула Джоссереку локоть, зовя его смотреть подворье. Она все обещала ему показать.

Первым делом она гордо ввела его в свою типографию. Из плоскопечатного станка выходили четкие листы, покрытые строчками округлых букв, с искусными иллюстрациями.

— Мы можем и переплетать, — сказала Корай, — но покупатели предпочитают делать это сами, зимой.

— А откуда вы берете бумагу?

— Чаще всего с юга. Но вот эта — рогавикская. На подворье Белые Воды около Диких лесов построили черпальню.

Одно только это, помимо всего, что он видел в тот день, могло указать Джоссереку на широту и оживленность здешней коммерции. Семьи, в основном обеспечивавшие себя сами, с охотой покупали искусно сделанные вещи. Многие товары приходили с юга в обмен на металл, добытый из древних руин, но множество, и даже больше, производилось на месте. Рогавики не чуждались и новшеств. Корай интересовали недавно изобретенные переносной ткацкий станок и многозарядный самострел, о которых рассказывал ей приезжий с Тантианских холмов. В брошюре, которую она печатала, излагались результаты астрономических наблюдений некоего жителя Орлиного Утеса — у автора, кроме рагидийского телескопа, имелся ещё и киллимарайхский корабельный хронометр, неведомо как попавший ему в руки. Джоссерек смекнул, что тут открывается обширный рынок для изделий такого рода — если только треклятая Империя не установит монополию.

И торговля, и ремесла здесь, по-видимому, находились исключительно в частных руках. Не существовало ни правительства, ни Гильдий, которые распоряжались бы ими или вводили бы какие-то ограничения и запреты. Впрочем, нет…

— Ваши люди продают южанам меха, — сказал Джоссерек. — Но, как я слышал, никогда не продают ни мяса, ни кож. А между собой вы торгуете этим?

— Как же. Один друг дарит другому бизоний плащ или окорок дикой свиньи — да что угодно.

— Я спрашиваю не про подарки, а про куплю-продажу. Ну, скажем, я предложил бы вашей конюшне сто шкур диких лошадей за одного живого, хорошо объезженного коня.

Корай отступила на шаг, широко раскрыв глаза.

— Нет, так нельзя.

— Но почему?

— Это… нехорошо, неправильно. Дикие животные — это наша жизнь.

— Понятно. Прошу прощения. Извини чужеземцу его невежество.

Джоссерек погладил девушку, она успокоилась и прижалась к нему.

Ему интересно было все, что он видел, но с особым вниманием изучал энергетические устройства. Ветряк представлял собой обычный каркас с парусиной. Паяльные лампы и ещё некоторые механизмы работали на спирту. Его получали тут же путем ферментации диких злаков и плодов. (Спиртные напитки производились отдельно.) Главным источником энергии был солнечный коллектор — черные водопроводные трубы тянулись от него в подземный резервуар из обожженной глины. Там температура воды под давлением поднималась выше точки кипения, и простые теплообменники подавали её в систему отопления и на кухню.

Единственными видами домашних животных здесь были лошади, собаки и соколы, ничем не отличавшиеся от своих диких родичей. Когда Корай стала играть с выводком щенят, а их большая поджарая мать заворчала на Джоссерека, он понял, чего ему все время здесь не хватало.

— Разве у вас тут нет детей?

Ему показалось, что Корай, стоявшая на коленях в соломе, вздрогнула во всяком случае, она отвернулась от него и ответила еле слышно:

— Нет. На подворьях их не бывает. Тут никто не вступает в брак. Я такого не слышала.

— Но ведь… мужчины-то здесь бывают…

— Нехорошо это — растить детей без отца. Замужние женщины рожают достаточно.

— Нет, я хотел спросить…

— Я поняла. Разве не знаешь? Многие рогавикские женщины умеют не беременеть, когда не хотят.

Он удивился, но подумал: все возможно. Психосоматика — разум управляет гормонами. Но как этому обучаются? Нашим психологам это было бы очень интересно.

— И всегда получается?

— Нет. Но есть и другие пути. — Он думал, что она сейчас скажет о химических или механических средствах предохранения, как ни странно их существование в этих краях. Но она только взглянула ему в глаза, как будто поборов свою печаль, и сказала: — За меня не бойся, Джоссерек. Союзы между нами и чужеземцами… редко приносят плоды.

Она оставила щенков и подошла к нему.

Вечером, при свете фонаря, все славно отобедали. Подавали в основном мясо во всех видах. Человек может прожить и на чисто мясной диете, если съедает все животное целиком. Северяне, готовя разнообразные блюда, так и поступали. Но на столе была ещё и рыба, птица, яйца, хлеб, кобылье молоко и сыр, фрукты, травяной чай, пиво, вино, мед, водка — у Джоссерека уже гудело в голове. Оживленная беседа сдабривалась юмором, несмотря на угрозу, поднимавшуюся по Становой. Однако Джоссерека поражал безличный характер этой беседы. В любом другом месте чужестранного гостя спросили бы, пусть в самых общих чертах, о его жизни, привычках, вере, предубеждениях, мнениях, надеждах и сами бы ответили ему на такие же вопросы. В Бычьей Крови хозяева говорили о своей стране, её истории и разных местных событиях, предоставляя и гостю говорить о чем угодно.

Впрочем, трое девушек станцевали в его честь под арфу — танец начался бурно, а завершился так, что большинство зрительниц вскоре разошлись спать — по парам.

Но это было уже в самом конце вечера. До этого все несколько часов подряд жадно слушали его рассказы о Материнском океане, забрасывая его меткими, как град стрел, вопросами.

За столом сидели ещё двое гостей — мужчина и женщина, почтовые курьеры, едущие в разных направлениях и остановившиеся здесь на ночлег. Из их слов Джоссерек понял, что почта здесь — тоже дело частное, лишенное общего руководства. Однако сообщение между родами было, по-видимому, быстрым и надежным.

Живая, изобретательная Корай доставила Джоссереку радость, пусть и не такое блаженство, как Дония. Но ещё долго после того, как она уснула у него на руке, он лежал без сна, глядя во тьму и тщетно пытаясь понять этих людей. Пожалуй, они все-таки не варвары… но кто они тогда, ради Великой Бездны?

Глава 11

В конце судоходного пути, в нескольких милях к югу от впадения в Становую могучей, но коварной Бизоньей реки, стоит Фульд, самый северный из арваннетских торговых постов. Дальше русло Становой загромождают камни, которые лед выворачивает и несет с собой при зимнем наступлении и оставляет на юге, отступая летом. Сидиру, стоявшему на веранде фактории, был виден бело-зеленый водоворот у ближнего порога. Такая река, какой бы глубокой она ни была, не может больше служить армии, где мало кто умеет плавать.

Фактория стояла на вершине высокого левобережного утеса. Дом был выстроен из дерева и кирпича, доставленного с юга, на южный манер — в виде квадрата, окружающего внутренний дворик. Остроконечная гонтовая крыша, призванная выдерживать гораздо более толстый, чем в городе, снеговой покров, выглядела на нем нелепо, внутренний садик имел жалкий вид, комнаты, хотя и просторные, были холодными и мрачными. Сидир не понимал, почему строители не взяли за образец зимние жилища туземцев, столь уютные, судя по рассказам. Но потом, полностью проникшись окружающим пейзажем, понял: наверное, им хотелось, чтобы хоть что-то напоминало о родине.

Внизу, вдоль пристани, рядами тянулись склады и бараки, там же помещалась таверна. У причала покоился «Вейрин». Посреди бурой реки на якорях стояли последние баржи и буксиры. Паром, ходивший через реку, связывал факторию с рогавиками, которые возили товары с запада — раньше, до прибытия Сидира. В миле за поселком пустошь заполнили знамена, частоколы, круглые палатки, повозки, загоны, пушки., Те войска, которые он привел сюда и поведет дальше, были его отборными частями: бароммская кавалерия, гвардейская пехота Рагида, лучшие в мире артиллеристы и саперы.

Но в этом краю они выглядели сиротливо. За время их путешествия вверх по реке ровная земля сменилась холмами, высокая трава — низкой, безлесая равнина — редкими рощами. Все это ещё усугубляло чувство затерянности и отчуждения. День был холодный, пасмурный, тусклый. По сплошному свинцовому покрову летели черные клочья туч. Ветер швырял редкие капли дождя, тяжелые и колючие.

— Да, воевода рассудил верно, — сказал Иниль эн-Гула, торговый агент. — Река здесь служит границей. К востоку от неё живет род Ульгани, к западу — Хервар.

Хервар. Дония. Сидир сцепил зубы.

— Это исключение из правила, — продолжал Иниль, сморщенный желтолицый человечек, из образованных, открыто не одобрявший войну, но неспособный отказаться от разговора с человеком, только что прибывшим из цивилизованных мест. — Обычно у родов нет четких границ.

Сидир не мог не удивиться. Он прочел о северянах все, что только возможно, и без конца выспрашивал Донию, но что-то всегда от него ускользало, и каждый раз он обнаруживал, что некоторые вещи понимал неправильно. При этом не было никакой уверенности, что он правильно понял и теперь.

— А я-то думал, что туземцы — фанатики во всем, что касается их земель.

— И это верно, воевода. Вот потому-то Империя и совершает ужасную ошибку.

Сидир нетерпеливо махнул рукой.

— Фанатики — все равно что сухие прутья. Они не гнутся, но ломаются, и вообще их не изменишь.

— Рогавики не такие. У них нет вождей, которых можно заставить, чтобы они уговорили свой народ заключить мир.

— Знаю. Тем лучше для нас. У разобщенных одиночек нет той взаимной поддержки — нет сетей долга и закона, нет страха прослыть трусом или понести кару за измену — которая заставляет сопротивляться организованное общество. — Сидиру вспомнились происшествия, о которых докладывали ему курьеры по пути следования: нападения из засады, убийства исподтишка, скрытые ямы с кольями на дне, отравленные колодцы, горшок с гремучими змеями, заброшенный в лагерь. — Не отрицаю: это опасный, коварный враг. Но опасный именно там, где есть возможность проявить коварство. Желал бы я, чтобы они вместо этого проявили безрассудство и пошли на открытое сражение. Но если этого не произойдет, мы будем расправляться с ними поодиночке, и это послужит примером остальным. Фульд все это время будет под надежной защитой. Простите за прямоту, но вы недостаточно понимаете характер этого народа.

— Надеюсь, что так, воевода, — вздохнул Иниль. — Надеюсь ради нас обоих.

— Я ценю откровенность, почтенный, — натянуто улыбнулся Сидир. — Ложь и лесть не только бесполезны, но и вредны. — «Так Дония лгала? Или я просто не уловил, что она пыталась мне сказать? И льстила она мне своим любовным пылом или просто наслаждалась мной — таким, как есть? Когда она набросилась на меня, в этом не было ни расчета, ни предательства — одно только отчаяние. Что я такого сделал, Дония?» — Объясните мне, однако, потребовал он, — как тогда племена отмечают свою территорию?

— Во-первых, воевода, у них нет племен. Нет и кланов. Род — это неточный перевод слова «рорскай». Иногда его члены ссылаются на общих предков, но это скорее легенды, не имеющие большого значения. Браки действительно стараются заключать внутри рода, но это не обязательно просто для них много значит родственная близость. Когда брачный союз заключается между родами, муж переходит в род жены — без всяких церемоний посвящения и без особых переживаний, хотя Бог знает, какие чувства испытывают рогавики относительно того, что для них действительно важно. Я этого не знаю, хоть и торгую с ними уже двадцать пять лет.

Сидир потер подбородок.

— И все-таки этот самый муж будет защищать неродную ему землю до последнего дыхания.

— Да. По сути своей, род — это объединение нескольких семей, которые, по традиции, совместно пользуются общими охотничьими угодьями. Угодья эти огромны. На всем севере меньше сотни родов, и в каждом, на мой взгляд, никак не больше двух-трех тысяч человек. Стада, за которыми они следуют, достаточно хорошо отмечают границы земель — ведь это территориальные животные.

Так вот почему Дония лишилась разума? Потому что, по её диким понятиям, эти стада ей все равно что родина? Ее боги, духи её предков?

— Путешествуют северяне, где хотят, — ив одиночку, и компаниями, продолжал Иниль. — Путники повсюду желанные гости, поскольку сообщают новости и вносят в жизнь разнообразие. Никто не станет возражать, если в пути они поохотятся. Но здесь не слыхивали, чтобы чья-то большая охота вторглась на землю соседнего рода. Мне сдается, им это просто не приходит в голову.

— Даже в тяжелые годы?

— У них не бывает тяжелых лет. Рогавики держат свою численность в столь низких пределах, что, даже если животных сильно поубавится, скажем, после особенно суровой зимы, на долю человека всегда хватит.

Это тоже противоестественно. Это признак слабого, вымирающего народа такого, как арваннетяне. Сильные плодятся без всяких ограничений. Вот почему Империя завоюет север…

Так что ж, выходит, Дония — слабое создание?

— Должно быть, их религия запрещает войны, — заметил Сидир. — И многое другое.

— Не уверен, существует ли у них религия в нашем понимании.

— Что?

— Мне знакомы кое-какие идеи, которым некоторые рога-вики посвящают всю свою жизнь. Но это скорее философия, чем вера.

Ни войн, поддерживающих покорность. Ни вождей, поддерживающих порядок. Ни веры, поддерживающей дух. Да чем же они живут?

— Зверский холод, воевода, — поежился Иниль в своем долгополом платье. — Не зайти ли нам в дом?

— Ступайте, почтенный, если хотите. Я хотел бы подышать ещё немного. Скоро я присоединюсь к вам.

— Лед уже коснулся вас, не так ли? — промолвил Иниль и оставил его.

Сидир поглядел ему вслед. Что он, ради девяти дьяволов, хочет этим сказать? И снова стал смотреть вдаль. Сколько ещё у него дел — не перечесть. Главное — и прежде всего — надо собрать сведения о стране. У них до сих пор нет туземных проводников — а ведь везде и всюду находятся туземцы, которые служат завоевателям! И его разведчики вынуждены заново открывать этот край и вычерчивать свои карты — в пустыне, где за каждым камнем может скрываться стрелок и в каждой роще — засада. Но его ребята могут все. Они справятся. В конце концов они непременно найдут жилище Доний и захватят его или разорят, чтобы другим была наука. Но надо их поторопить — пора определиться перед холодами. Лето коротко в этой проклятой стране.

Проклятая страна, проклятая женщина! Она преследует его.

Но почему?

Сидир старался чистосердечно в этом разобраться. Она хороша. Не похожа на других. Великолепна в постели. Умна и отважна, как мужчина. А главное, может быть, — тайна, то неразгаданное, что скрывают её глаза. Да — и этим нельзя объяснить то, что рана от её потери по-прежнему кровоточит.

«С чего я взял, что в ней есть какая-то тайна? Просто у неё — ни стыда ни совести, и она легла с тем кочегаром так же охотно, как со мной или с любым другим, но не могла долго скрывать свою измену — достаточно было случайной ссоры, чтобы она обезумела. Не Донию не могу я забыть, а мечту о ней.

Откуда же взялась она, эта мечта?

Говорят, северянки — ведьмы все до одной».

Под рагадийским образом мыслей вновь ожил былой варвар. Сидир ощутил, как пронизывает его ветер, содрогнулся и тоже зашел в дом.

Глава 12

Дония и Джоссерек ехали уже несколько дней, направляясь в Хервар к её семье, когда им впервые повстречалась охота. Джоссерек не вел счета дням. В этих безлюдных просторах время и пространство сливались воедино, и считались не дни, а события: проливной дождь, радуга, охота на антилопу, бегство от диких собак, яркий закат над озером и прозрачные крылья летучих мышей на его фоне, тетерев, взмывший из ягодника, целая стая бабочек, переправа через холодную, как нож, реку, смешные мордочки лисят, наблюдаемых из укрытия, ограбление пчелиного улья, устроенного в пустом пне, неистовая любовь при луне, нежная на рассвете и однажды безумная под сверкающим, ревущим, залитым грозой небом — события, словно волны в нескончаемом ритме дороги. Однако Джоссерек замечал, что вокруг все медленно меняется. Стали чаще встречаться низкие холмы, перемежаемые долинами, деревья, поросшие мхом низинки, а потом начались заросли вереска. Ночи стали холоднее.

Увидев наконец слева дым, Дония направилась туда.

— Может, у них есть новости, которых мы ещё не знаем, — объяснила она. — А мы должны сообщить им то, что известно нам. Надо собрать на летнее краевое вече как можно больше народу.

Это вече отличается от родового, которое собирается на земле каждого рода в дни солнцестояния, вспомнил Джоссерек. Краевое вече бывает на два месяца позднее, и на него съезжаются все, кто хочет. Акула их схвати! Неужели им понадобится столько времени, чтобы объединиться наконец? Сидир к той поре уже дойдет до Рунга.

Но он успел уже освоить, что спорить с ней бесполезно.

— Где мы сейчас? — спросил он.

— На чьей земле, ты хочешь сказать? Рода Феранниан. — Дония прищелкнула языком и ударила своего пони пятками. Он затрусил рысью. Джоссерек с двумя запасными лошадьми последовал за ней.

К стану они подъехали незамеченными — их отделяла от него гряда холмов. С её вершины Джоссерек увидел у ручья дюжину круглых остроконечных шатров. Стан, очевидно, принадлежал сообществу — нескольким семьям, чьи зимовья стояли рядом и которые вместе охотились летом (за исключением тех, в основном молодежи, которые могли отправиться путешествовать в любое время года). В этот теплый солнечный день, полный запахов цветущей земли, старики и дети готовили общий ужин на воздухе: над углями жарились куски громадного степного оленя, тут же висели котелки. Рядом стояло несколько легких высоких телег — в них груз везли по равнине и переправляли через реки. Неподалеку паслись стреноженные ездовые лошади. Верховые кони, собаки, соколы были на охоте. Окинув взглядом волны зеленых холмов, вплоть до восточного горизонта, Джоссерек увидел и её. Охотники гнали стадо буйволов — лавину рыжих тел, сотрясающую землю грохотом копыт, — скача вплотную по его краям с копьями и луками наготове.

— Разве можно съесть столько мяса, прежде чем оно испортится? — удивился он вслух, привыкнув уже к почти религиозному отношению к земле и всему живому на ней, существующему у местных жителей.

— Почти все мясо высушат или закоптят, и возчики доставят его домой… а также шкуры, кости, жилы, кишки — все пойдет в дело.

— Но ты говорила, что вы и зимой охотитесь.

— Понемногу — и рядом с зимовьями. Запасы выручают нас в метель или когда едем куда-нибудь в гости, а можно просто рукодельничать и предаваться досугу. Не думаешь ли ты, что мы всю, зиму сидим, зарывшись в снег, как койоты? И Дония с дразнящим смехом поскакала вниз. Джоссерек удивился, что люди в стане, завидев чужих, схватились за оружие. Путешественники не однажды упоминали о доверчивости рогавиков. Дония, должно быть, тоже обратила на это внимание — она вытянула вперед руки, показывая, что безоружна, и остановилась, не доезжая до лагеря. Тогда и его обитатели отложили оружие. Седовласая бабушка, ещё прямая и гибкая в своей юбочке, составлявшей всю её одежду, подошла первой.

— Добро пожаловать, путники. Мы из Приюта Ворона, а меня зовут Дераби.

Дония назвала себя и своего спутника.

— Почему вы испугались нас? — спросила она. — Разве имперская армия уже вступила в Феранниан?

— Нет, хотя проезжие говорили нам об их бесчинствах. Мы опасаемся отхожих: несколько дней назад мы наткнулись на следы их работы. Хотя ты хорошо одета и при тебе мужчина — эйах, сойдите же с седла и отдохните. Авело, позаботься о лошадях наших гостей, хорошо?

— Отхожие, — нахмурилась Дония, но тут же разгладила лоб и ответила на вопросительный взгляд Джоссерека: — Я объясню тебе позже, если захочешь. Еще одна опасность. Не страшнее диких собак или ещё более дикой реки, с которыми мы уже встречались.

Дети сбежались к чужеземцу и не успокоились, пока все ему не показали. Он убедился, что шатры сделаны из тонко выделанной кожи, натянутой на легкий деревянный каркас со стальными креплениями. Внутри у каждого посредине был очаг, над которым висел алюминиевый дымоход. Оконные и дверные проемы завешивались сеткой от комаров. Джоссерек увидел в шатрах множество разных вещей, в том числе предметы для спорта и игр, музыкальные инструменты, даже книги. На стенах были выжжены непонятные ему, но красивые знаки. Расписные телеги украшали медь и позолота.

В лагере он заметил двух матерей — сегодня была их очередь нянчить и кормить грудью всех малых ребят. Их собственным ребятишкам было по два-три года, и они давно перешли на обычную пищу, но тоже то и дело подбегали пососать. Джоссерек знал, что кормление грудью снижает способность к оплодотворению. И малый вес тела тоже — а рогавики в большинстве своем худощавы. У диких кочевых племен обычно велика детская смертность, однако у них есть и другие способы уменьшения рождаемости. На то имеются практические причины: женщина не в силах таскать на себе больше одного младенца, да и малые дети — почти такая же обуза.

Эти же, будь они неладны, ничем таким, похоже, не пользуются. Судя по словам Доний, да и по другим признакам, на севере хорошо развита медицина и гигиена — дети здесь почти не умирают. Тяжести рогавики не таскают на себе, а возят на телегах. У них, можно сказать, существует равенство полов; мужчины помогают растить детей, а в полиандрической семье мужчин достаточно. Материнство не отнимает у женщины всех сил — во всяком случае не настолько, чтобы в чем-то ей мешать. Стало быть, прирост здесь скорее должен соответствовать величине, обычной у земледельческих народов. А у рогавиков он ниже всех, о которых я слышал, — он равен нулю, за исключением тех лет, когда надо восполнить большие потери.

Это предполагает наличие регулирующих механизмов: религии, закона, морали, социального давления, различных учреждений. Только у рогавиков, судя по всему, ничего этого нет!

Конечно, форма их брака — мощный фактор. Как это говорила Дония? Трое женщин из пяти никогда не производят потомства. Как могло такое продолжаться целыми веками и тысячелетиями? Ведь это же противно человеческой природе.

Вскоре случай позволил ему получить частичный ответ на этот вопрос. В стан раньше других вернулась юная, явно беременная женщина в сопровождении старшей спутницы. Обе они привлекли внимание Джоссерека. Видно было, что молодая недавно плакала, хотя теперь успокоилась. Джоссереку это показалось нетипичным. Вторая была ещё более приметной: высокая, светловолосая, лет сорока, она, должно быть, постоянно ходила обнаженной, как и сейчас, — её кожа приобрела густо-коричневый цвет, и волосы по сравнению с ней казались почти белыми. Она определенно не была замужем: Джоссёрек не видел на ней серебристых родовых шрамов, покрывавших бедра Доний. Но её походка и внешность отличались величием, подобного которому Джоссёрек здесь ещё не встречал. Правой рукой она обнимала молодую за талию — успокаивающим, но не эротическим жестом — а левой опиралась на посох, увенчанный солнечным диском из моржовой кости, добываемой на Материнском океане.

— Кто это? — тихо спросил Джоссёрек.

— Одна — наставница, это сразу видно, а другая — женщина из этого сообщества, которой та помогает, — ответила Дония.

— В чем помогает?

— Потом скажу.

Женщина с посохом назвалась Кроной из Старрока. Далеко же она заехала в таком случае из своих южных краев. Ласково простившись с молодицей, она вступила в разговор с хозяйкой Совиного Крика. Джоссёрек не слышал, о чем они говорили, — возвращались охотники, всем не терпелось познакомиться с пришельцем.

Несколько человек остались на месте охоты — охранять до утра добычу от стервятников, пока не начнется разделка. Вдали в сумерках мерцали их костры.

— Жаль, что завтра вам уже надо ехать, — сказал седобородый человек по имени Тамавео. — Они бы с радостью послушали о твоих странствиях.

— У нас есть время лишь на то, чтобы предупредить вас, — ответил Джоссёрек. Он, хотя и не верил, что от этого будет польза, разделял стремление Доний разнести весть о вторжении, не похожем на прежние, по всему северу.

— Мы уже знаем. — Костяшки пальцев охотника, сжимавших копье, побелели. — Хищники вернулись. Еще одному поколению придется погибнуть ради того, чтобы отогнать их.

— Нет, — возразил Джоссёрек. — Таких войн, как эта, ещё не бывало.

Жена Тамавео, затаив дыхание, схватила мужа за руку. (Она была не старше той девочки, что пришла с Кроной. Дония на тихий вопрос Джоссерека ответила:

— Легко догадаться, что случилось у них в семье. Хозяйка умерла. Мужья ради детей решили остаться вместе. Они бы, безусловно, предпочли взять супругу повзрослее, но все жены по соседству и на родовом вече сочли, что у них уже достаточно мужей, и эта пигалица единственная, кто дал согласие.)

— Почему не бывало? — шепотом спросила молодая жена.

Дония мотнула Джоссереку головой, будто говоря: не доводи их до безумия упоминанием о плане перебить всю дичь. Он плохо видел её — она сидела по ту сторону костра рядом с Кроной. Наставница к ночи оделась в длинное серое платье и синюю мантию с капюшоном, и это ещё более выделяло её среди одетых в шерсть и оленью кожу охотников.

На пепле и углях вспыхивали крохотные язычки огня. Из мрака выступали лица, руки, рога с медом. Ужин окончился, и ночной ветерок унес прочь запахи мяса, похлебки, лепешек, принеся взамен издалека вой собак. Одна за другой загорались звезды, пока весь их величественный полог не развернулся на северном небе, где стражем стояла Вега.

Джоссёрек слегка кивнул в ответ своей подруге.

— К вам идут не пахари и пастухи, которых можно перебить, — сказал он, — не медлительные пехотинцы или неповоротливые драгуны, которых легко захватить врасплох и отрезать от обозов в сухом, скудном, пыльном краю за Кадрахадом. Кулак и клыки этой армии — бароммская конница; её бойцы в быстроте и смелости не уступают вам, они, как и вы, способны выжить в пустыне, но лучше вооружены, более… — Он не мог перевести слова «дисциплинированны». — Более обучены действовать сообща — боюсь, вы даже не представляете себе, что это такое. Рагидийская же пехота строит крепости, из которых будет налетать на вас эта конница.

Дония заверяла его, что известия такого рода, касающиеся опасности, грозящей только людям, не нарушат самообладания северян.

— Говори дальше, — велела Дераби, и голос её не дрогнул, но Джоссерек увидел в свете гаснущего костра, как она протянула руку и погладила щечку своей внучки.

И он говорил, а они слушали ещё долго после восхода поздней луны. Вопросов было много — и большей частью разумных. Но все они касались только тактики. Как человеку, вооруженному кинжалом, одолеть бароммца с пикой и в латах? Нельзя ли заманить вражеские эскадроны в зыбучие пески, часто встречающиеся у обмелевших рек? А если залечь в траве, а потом напасть и подрезать коням поджилки? Джоссерек не услышал ни единого стратегического предложения, и никто даже не упомянул о возможности поражения.

Под конец, когда все начали зевать и расходиться по шатрам, Тамавео пригласил киллимарайхца к себе. Дония и Крона ушли куда-то в темноту. Джоссерек заметил, что в этой семье верховодит Тамавео как старший муж. У путника сложилось впечатление, что обычно главенствует жена. Хотя «главенство», пожалуй, неверное слово применительно к обществу, где личность не ограничивает ничто, помимо её собственной воли. Может быть, «инициатива»? Как бы там ни было, домочадцы Тамавео обрадовались, а члены других семей выразили беззлобное разочарование.

В свеем жилище, при свете маленького бронзового светильника, Тамавео произнес с таким жаром, которого Джоссерек ещё ни разу не наблюдал у рогавиков в их нормальном состоянии:

— Человек с Мерцающих Вод, ты делаешь нам много добра. Могу ли я чем-нибудь одарить тебя?

И он вынул из сундука плащ из тяжелого южного шелка, скроенный и расшитый на северный манер.

— О… хорошо! Ты очень добр, ты порадовал меня, — ответил Джоссерек на их языке это было ближе всего к благодарности в тех случаях, когда услуга вызывает удовлетворение. Он говорил искренне — вещь была великолепна.

— Что это за белый мех? Я ни разу не видел такого зверя.

— Горный кот, — ответил Тамавео.

— Вот как? — Джоссереку часто попадались на глаза эти зверьки семейства кошачьих, явные сородичи домашних кошек Киллимарайха. Но все они были серые, как требовалось для мимикрии. — Наверно, это был… Проклятие, как сказать «альбинос»?

— Зимний мех, конечно, — с оттенком гордости пояснил Тамавео. Должно быть, зверька зимой труднее добыть, поэтому и мех ценнее.

Джоссерек по некоторой причине долго думал об этом, лежа в спальном мешке. Кошки встречались ему по всему свету. Ученые объясняли это тем, что они были домашними животными ещё во времена доледовой цивилизации — и определенное единообразие заставляло предположить, что их держали повсюду. Но Джоссерек ещё не слыхивал о таких, которые меняли бы окраску в зависимости от времени года, словно горностай или полярный заяц.

Стало быть, горный кот — это новый вид… Что значит «новый»? За те неисчислимые тысячелетия, когда климат менялся каждые десять лет по мере продвижения с полюса ледников, естественный отбор вполне мог резко ускориться, как и мутации в популяциях, отрезанных от своего вида. Джоссерек вспомнил остров, на котором у всех жителей было по шесть пальцев. А также Мулвена Роа с Ики — его кожу цвета черного дерева, белоснежные волосы и медные глаза… Впрочем, он не специалист в вопросах наследственности. Просто немного читал об этом, в особенности когда служил в китовом патруле, — хотелось узнать, как могло возникнуть такое чудо, как киты. В конце концов Джоссерек уснул. В его снах трубили слоны. Не такие, каких он видел в тропическом Ованге или Эфлисе. Эти были волосатые, с огромными дугообразными клыками, и жили они в тундре, перерезанной ледяными горами.

Ночью к нему пришла Дония. На рассвете, когда лагерь начал пробуждаться, она отвела его в сторону и сказала:

— Крона, наставница, закончила свои дела здесь и теперь едет на подворье Темный Вереск. Нам с ней по пути, если мы хотим оповестить всех, кого только можно, и я пригласила её ехать с нами. Ты не возражаешь?

— Наверное, — заколебался Джоссерек. — А чем она занимается?

— Ты не знаешь? Она ищет мудрости. И потому не принадлежит ни к семье, ни к сообществу, ездит повсюду, расплачиваясь за гостеприимство тем, что учит или помогает людям, как той девочке вчера. Это благородное призвание для тех, кто имеет силу посвятить себя ему.

Джоссерек подумал, что это несколько осложнит их с Донией отношения в пути. С другой стороны — интересно. И что проку, если он скажет «нет»?

— В чем заключается её помощь? — спросил он. — Ведь вы с ней долго беседовали. Я уверен, что она сказала тебе, а может, ты и раньше это знала. Лучше скажи мне, чтобы я не брякнул чего-нибудь невпопад.

— Обычное дело, — безразлично, но с долей сочувствия ответила Дония. У девушки есть хорошая возможность выйти замуж. Двое её отцов занимаются торговлей и могут дать ей богатое приданое. — (Поскольку отцовство становится трудно определить, когда жена берет себе второго мужа, дети в рогавикской семье обычно считаются общими.) — Но девичьи игры не довели её до добра — стрела попала в цель.

Джоссерек уже знал, как пользуются здесь пониженной способностью подростков к оплодотворению. Девушек ни в чем не ограничивают, но первое замужество обычно заключается вскоре после полового созревания, и юная пара растет ещё несколько лет под родительским надзором, прежде чем у неё начинают появляться дети.

— Это считается… — Ему пришлось употребить арваннетское слово, — …позором?

Дония кивнула:

— Если бы незамужние рожали так же, как и жены, нас развелось бы видимо-невидимо, так ведь?

— А их нельзя принудить к воздержанию?

— Конечно, нет. Они ведь не животные. — Понятия рогавиков о принуждении происходили целиком от общения с домашними животными и от их сведений о жизни в чужих краях. — Но кто примет такую к себе, кто поможет ей, не говоря уж о том, чтобы пойти к ней в мужья? Ей пришлось бы стать отхожей или шлюхой или её постигла бы не менее страшная судьба.

— Что же ей тогда делать?

— То же, что и всем. Просто она ещё ребенок и… слишком чувствительна. Поэтому Крона и уговаривала её несколько дней.

— На что уговаривала?

— Чтобы избавилась от новорожденного, на что же еще? — улыбнулась Дония. — А потом рассказала бы всем обычную историю, будто это был мул, случайно зачатый от южанина, а стало быть, и сохранять его не стоило. Никто не станет этого оспаривать. Хой, не пора ли нам собираться в путь?

Джоссерек остолбенел. Шум и движение вокруг, прибывающий свет и убывающий холод отошли куда-то вдаль.

«Какое мне, собственно, дело? Уж не вообразил ли я, что им здесь неведомо лицемерие? Видят боги — аборт и детоубийство достаточно распространены по всему свету. И все же… Как видно, я больше сросся с киллимарайхской цивилизацией, чем сам полагал, если все мое естество кричит о том, что у нерожденных и новорожденных тоже есть права, что они ни в чем не повинны и не должны ни за что расплачиваться.

Северяне думают иначе. Мне-то что? Чего можно ожидать от… от совершенно чуждого мне народа?

Я останусь с ними, несмотря ни на что. Если они будут драться с Империей до конца, я, может быть, сумею научить их, как убить побольше врагов, прежде чем последние изголодавшиеся рогавики, которых не убили при рождении как нежеланных, вынуждены будут сдаться».