Дело кончилось тем, что в конце летнего Триместра тьютор Морса деликатно намекнул ему, что он едва ли сможет получить высокий балл на предстоящем ему в следующем году экзамене. Единственная надежда была на то, что он вплотную займется Платоном во время наступающих каникул. Венди тоже была вызнана к инспектору, который поставил ее в известность, что если она не продемонстрирует в своих тезисах явного прогресса, то и ее грант и докторская степень окажутся под большим вопросом.
Оказалось, что Морс чувствовал большую ответственность за учебу, чем его подруга. Он старался что-то изменить, но из этого ничего не вышло. Накануне рождественских каникул заплаканная Венди объявила ему, что с докторской степенью ничего не получится, к тому же с первого января грант выплачиваться больше не будет. Но, несмотря ни на что, они продолжали жить прежней жизнью: Венди занимала все ту же квартиру и почти сразу же устроилась официанткой в «Рэндольф». Морс изо всех сил старался сократить расходы на пиво и время от времени прочитывал еще одну главу из «Государства» Платона.
По иронии судьбы, как раз накануне годовщины их первого чудесного вечера, проведенного вдвоем, Венди получила телеграмму, в которой сообщалось, что ее овдовевшая мать тяжело больна и требует ухода. Венди пришлось срочно уехать домой. В течение долгих месяцев разлуки влюбленные постоянно писали друг другу письма. Два раза Морс даже приезжал к Венди, в Западную Англию. Но теперь он был крайне ограничен в средствах. К тому же он с горечью начал осознавать, что мать была для Венди гораздо дороже, чем он. Его успехи в учебе были теперь столь скромны, что его лишили стипендии, и перед ним встала унизительная необходимость выпрашивать у государства хоть какие-нибудь средства, на которые он мог бы жить и продолжать обучение.
За три недели до последнего экзамена на степень бакалавра он получил от нее последнее письмо. Она писала, что больше уже никогда не сможет увидеться с ним, что она уже и так виновата перед ним, поскольку почти сломала его жизнь, что ее долг — остаться с больной матерью и что это ее окончательное решение. Она писала, что всегда любила его, любила страстно и глубоко, но теперь все кончено. Она умоляла его не отвечать на ее письмо. Она настаивала на том, чтобы он сосредоточился теперь на сдаче экзаменов и попытался реабилитировать себя в глазах комиссии, потому что она всегда гордилась его успехами и хотела, чтобы его оценили по достоинству.
Морс тут же послал телеграмму, умоляя ее о последней встрече, но не получил никакого ответа. К сожалению, у него не было денег дня того, чтобы съездить к ней. Он был в отчаянии, но так ничего и не предпринял, ровным счетом ничего.
Спустя два месяца ему стало известно, что он провалил экзамен. И, хотя эта новость не была для него неожиданной, он покинул Оксфорд замкнутым и молчаливым молодым человеком, испытывая и глубине души горькое унижение, хотя дух его еще не был окончательно сломлен. Его отец, которому оставалось жить не более месяца, был глубоко разочарован неудачами сына и решил, что тот сможет найти себе применение где-нибудь в полиции.
В кабинет вошла молоденькая и хорошенькая секретарша Морса, которая принесли ему письма на подпись.
— Будете диктовать мне остальные письма сейчас?
— Нет, немного позже. Я вас вызову. После того как она ушла, он снова погрузился в воспоминания, но это не заняло у него мною времени. Как-то вдруг оказалось, что вспоминать больше не о чем. Что стало с Венди Спенсер, он так никогда и не узнал. Наверное, она была еще жива и именно в эту минуту, в эту самую секунду где-то находилась и что-то делала. Он вспомнил строки из Харди
[8], что-то относительно времени, которое излечивает сердца от нежности... Конечно, это была ложь. Но, видимо, для Харди это было именно так.
Никогда также, с тех пор как он уехал из Оксфорда, не встречался Морс с теми преподавателями, которые были у него в комиссии на последнем экзамене на степень бакалавра. И, несмотря на то, что прошло столько лет, он с какой-то трагической ясностью помнил имена шести экзаменаторов, подписавших его экзаменационный лист в тот день. Это было примерно тридцать лет тому назад: Уэллс (председатель комиссии), Стилер, Стоктон, Шервин-Уайт, Остин, Брауни-Смит.
В течение всей следующей недели Морс не сделал ровным счетом ничего из того, что обещал ректору. Точнее, почти ничего. Он, конечно, позвонил в Лонсдейл рано утром в понедельник, но ни ректора, ни проректора, ни председателя совета колледжа, ни казначея не было на месте. Казалось, что после целого года напряженной работы, а также в преддверии нового учебного года для всего университета наступило время отдыха.
Морсу вдруг пришло на ум, что сейчас — самое подходящее, удобное время для убийства старых холостяков из числа преподавателей университета. У них не было жен, которые беспокоились бы о том, куда отправились их мужья. У них не было детей, которые звонили бы отцу семейства с железнодорожных станций во время своих путешествий. У них не было также и экономок, которые подняли бы шум по поводу квартирной платы, не внесенной в положенный срок. Собственно говоря, их бы вообще никто не хватился, да, именно так, никто не хватился бы их примерно до середины октября.
В среду, 23 июля, спустя два дня после его неудачного телефонного звонка в Лонсдейл, в середине дня Морс снял трубку телефона и услышал знакомый голос Льюиса, который сообщил ему последнюю новость:
— Мы нашли тело, сэр, или, но крайней мере, часть...
— Откуда вы звоните?
— Из Траппа, сэр. Вы ведь знаете...
— Ну, конечно, знаю!
— Я думаю, было бы лучше, если бы вы приехали, сэр.
— У меня тут куча корреспонденции, которую мне нужно обработать. Вы ведь можете сделать там все и без меня?
— Мы выловили этот труп из канала.
— Многие люди бросаются в...
— Я не думаю, что этот человек хотел утопиться, сэр, — сказал Льюис спокойно, но непреклонно.
Тогда Морс сел в свою машину, что стояла во дворе, и отправился в Трапп, расположенный в нескольких милях от Кидлингтона.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Среда, 23 июля
Морс, страдающий некрофобией, с неохотой осматривает труп и разговаривает со стареющим и циничным патологоанатомом.
И двух милях к северу от управления полиции в Кидлингоне, если ехать по главной дороге А423 а сторону Банбери, возле поворота направо, и трехстах ярдах от гостиницы при лодочной станции находится маленькая деревушка под названием Трапп. Она состоит из двадцати или что-то около этого коттеджей, фермы и склада Главного управления пароходства.
Гостиница, расположенная на бepегy Оксфордского канала, всегда обслуживала и продолжает обслуживать речников. Но если прежде здесь останавливались те, кто доставлял сюда на баржах уголь из Мидленда, а также привозил пиво из оксфордских пивоварен, то теперь их место заняли те, кто работает на частных баркасах и на яхтах, которые безмятежно плавают по каналу.
Главный инспектор Морс проехал мимо гостиницы, а затем, свернул налево. Поехал по узкой дороге, тянувшейся между водой и маленькими коттеджами из серого камня, расположенными террасами, двери и окна которых были выкрашены в универсальный белый цвет. Обычно Трапп производил впечатление уютного уединенного местечка. Но теперь ощущение было другое: Морсу сразу же бросились в глаза две белые полицейские машины, стоявшие на бечевнике
[9], напротив крепкого с виду подъемного моста, а также машина «скорой помощи» с синей сверкающей лампой наверху, которая была припаркована чуть дальше. Странно, что, будучи детективом, Морс вдобавок к неизлечимым формам акрофобии, арахнофобии, миофобии и орнитофобии страдал также и некрофобией. Знай он, что его ожидает, он, без сомнения, вообще не отважился бы взглянуть на жуткий, бесформенный, разложившийся труп.
На приличном расстоянии от того места, где лежало тело, стояло человек тридцать, в основном из ярко раскрашенных плавучих домиков, стоявших вдоль бepега. Морс, напустив на себя официальный вид, с деловой миной прокладывал путь через толпу зевак. Не успел он выйти на открытое пространство, как тут же столкнулся с мрачным Льюисом.
— Неприятное дело, сэр.
— Вы можете сказать, чей это труп?
— Мало шансов это выяснить.
— Что? Всегда можно узнать, чей труп, независимо от того, сколько он пробыл в воде. Вам ведь это известно, не так ли? Зубы, волосы, ногти на руках и ногах...
— Вы лучше подойдите и посмотрите на него, сэр.
— Ха! Значит, уже известно, что это «он», так получается? Ну, что ж, отлично, это уже кое-что. Сокращает популяцию примерно на 50 процентов.
— Вы лучше подойдите и посмотрите на него, — спокойно повторил Льюис.
Полицейский констебль в униформе и два санитара расступились, и Морс прошел к зеленому брезенту, покрывавшему тело, недавно выловленное из темной воды. В течение нескольких минут он боролся с собой, не решаясь поднять брезент. Его темные брови нахмурились, когда он окинул взглядом странную конфигурацию накрытого брезентом тела. Собственно говоря, это больше напоминало тело ребенка, в длину оно, казалось, было не более трех с половиной футов. Напрягшиеся ноздри Морса означали, что отвратительный запах разложения, долетевший до его нюха, вызвал у него спазм. Самоубийство взрослого человека было само по себе ужасно, но смерть ребенка... Несчастный случай? Убийство?
Морс попросил четырех полицейских, стоявших рядом, загородить его от притихших зрителей и приподнял брезент. Спустя всего несколько секунд он снова опустил его. Лицо его сильно побледнело, глаза словно застыли в ужасе. Он хрипло выдавил из себя всего два слова: «Боже мой!»
Морс все еще стоял на том же месте, потеряв дар речи, потрясенный увиденным, когда огромный старый «Форд» с грохотом подкатим к месту событий и резко затормозил около машины «скорой помощи». Из него вышел горбатый человек со скорбным лицом. Он выглядел лет на десять старше своего возраста. Подойдя к Морсу, он приветствовал его скрипучим голосом, который очень подходил к его печальной согбенной фигуре.
— Я думал, что встречу тебя в баре, Морс.
— Бары закрыты.
— Что-то я не вижу на твоем лице оптимизма, старина! Морс неопределенно махнул рукой в ту сторону, где лежал труп; и патологоанатом тут же опустился рядом с ним на колени.
— Ого! Весьма любопытно!
Морс, все еще стоявший лицом к трупу, пробормотал что-то нечленораздельное, что можно было расценить скорее как несогласие с таким заключением, и сразу же отошел, оставив своего коллегу в одиночестве.
Хирург не торопясь, очень внимательно осматривал тело, методично занося все данные в черную записную книжку. Многое из того, что он записал, может оказаться непонятно человеку, несведущему в судебной медицине. Однако первые несколько строк были сформулированы с убийственной простотой:
Первый осмотр: мужчина (60-65); европеоид; тело весьма упитанное (даже слишком упитанное); голова (отсутствует) грубо отделена от тела (работа дилетанта?) в районе четвертого позвонка; кисти рук, л. и п. отсутствуют, запястья обрублены по межкостной межзапястной связке; ноги, л. и п., также отсутствуют, отрублены в 5-6 дюймах ниже тазобедренного сустава (сделано более профессионально?), кожа — «эффект прачки»...
Наконец патологоанатом не без труда поднялся на ноги и встал перед Морсом, держась обеими руками за поясницу, словно его мучила ужасная боль.
— Ты не знаешь, как вылечиться от люмбаго, Морс?
— Я думал, что врачом работаешь ты.
— Я? Я всего-навсего плохо оплачиваемый хирург-патологоанатом из полиции.
— Как ты умудрился заполучить люмбаго в середине лета?
— Да его можно подхватить в любое время года, черт бы его побрал!
— Говорят, немного скотча хорошо помогает при любых заболеваниях.
— Мне показалось, будто ты сказал, что все закрыто.
— Сейчас бы не помешало, верно?
Морс начал потихоньку приходить в себя. Один из санитаров подошел к нему.
— Так что, можно забирать?
— Конечно, можно.
— Нет, — вмешался хирург, — подождите. Сначала мне нужно перекинуться парой слов с инспектором.
Санитар отошел в сторону — слова хирурга прозвучали неожиданно мрачно.
— У вас на руках отвратительное дело, Морс. Я думаю, следовало бы осмотреть тело еще разок, пока оно еще здесь. Кажется, когда-то ты специализировался по классическим языкам, я не ошибаюсь? Так вот, все подсказки потом просто уйдут, я имею в виду, когда я начну его разделывать.
— Не вижу во всем этом большого смысла, Макс. Пусть унесут. Я думаю, ничего лучше мы сейчас сделать не сможем!
Макс добродушно положил руку на плечо своего старого друга.
— Я понимаю, это отвратительное зрелище! Но я не раз упускал такие вещи в прошлом, ты ведь знаешь! И если...
—Хорошо. Но сначала мне нужно выпить, Макс.
— Потом. Не беспокойся, я знаю хозяина здешнего заведения.
— Я тоже, — сказал Морс.
— Ну что, договорились?
— Ладно, договорились!
Но, когда хирург вновь откинул брезент, Морс почувствовал, что он просто не в состоянии смотреть второй раз на эту искромсанную шею. Он отвел глаза и направил пристальный взгляд на те части тела, которые убийца посчитал безопасным оставить нетронутыми. Верхняя часть тела мужчины была одета в официальный темно-синий пиджак с тонкими полосками из той же материи, что и обрезанные вместе с ногами брюки. Под пиджаком виднелась белая рубашка с одноцветным ржаво-рыжим галстуком, завязанным довольно неумело. Морс задрожал всем телом, когда хирург стащил с трупа мокрый пиджак и положил хлюпающую материю рядом на траву.
— Брюки, вернее то, что от них осталось, тоже снять? Как ты считаешь?
Морс кивнул головой, потом скатал:
— Может, что-нибудь в карманах есть?
Хирург резким движением просунул руку сначала и левый, затем в правый карман, но его пальцы тут же выскочили с другой стороны. Морс чувствовал себя таким же разбитым и больным, как нервный пациент в кресле у зубного врача, когда ему делают слепок с верхней челюсти.
— Задний карман... — промямлил он, почти не слыша собственного голоса.
— О! — тут же раздался голос хирурга. Он извлек из кармана мокрый лист бумаги, сложенный в несколько раз, и протянул его Морсу.
— Вот видишь, что я говорил? Не зря мы с тобой...
— Ну, это твоя заслуга.
— Ты так думаешь? А собственно, кто из нас криминалист? А, Морс? Мне вообще-то платят за то, что я осматриваю тела, а не какие-то бесформенные обрубки вроде этого. А вот брюки я бы отправил бойскаутам, а?
Морс выдавил из себя слабую улыбку, но ему уже не терпелось побыстрее со всем этим покончить.
— Больше ничего?
Макс отрицательно покачал головой. Когда Морс, будучи уже не и силах бороться с подступающей тошнотой, затуманенным взором посмотрел на траву, хирург вдруг произнес:
— С руками тут не слишком хорошо вышло, ты сам видишь. Или, допустим, если бы у нас сейчас были зубы, чего в данном случае мы как раз и не имеем, или...
Но Морс был не в состоянии слушать пустые рассуждения своего коллеги, поэтому он прервал его:
— Сделай мне одолжение, Макс, закатай рукава.
— Попробую, но если прихвачу вместе с материей немного кожи, ты уж не обессудь. Все зависит от того, насколько долго...
— Прекрати!
Хирург аккуратно отстегнул запонки и медленно поднял рукава вверх, обнажив худые тонкие руки.
— Поднятием тяжестей он, похоже, не занимался, как ты думаешь?
—Да.
Хирург с любопытством посмотрел на Морса.
— Ты что, рассчитывал обнаружить татуировку или что-нибудь вроде наколки, где его имя будет стоить рядом с именем его возлюбленной?
— Никогда не знаешь, где повезет, Макс. На костюме тоже может, между прочим, оказаться бирка с его именем.
— Во всяком случае, не думаю, чтобы вам сильно повезло с раскрытием этот дела, — ответил хирург. — Возможно, ты и прав... — продолжал он, по Морс его уже не слушал.
Он почувствовал, как тошнота подступает у него прямо к горлу. Единственное, что он еще успел заметить, так это след от легкого ушиба на внутренней стороне левой руки между бицепсом и предплечьем. Затем он резко отвернулся от трупа, и его вырвало прямо на траву.
Сержант Льюис стоял неподалеку и смотрел на него с грустью и участием. Морс был и всегда будет для него героем. Но как Льюис уже успел заметить, и у героев бывают свои минутные слабости.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Среда, 23 июля
В которой мысли Морса бродят где-то далеко, в то время как патологоанатом Макс декларирует некоторые принципы относительно пребывания тел в жидкости.
Было уже далеко за полдень, когда Морс, Льюис и патологоанатом Макс зашли в ближайшую гостиницу. Разумный и осмотрительный хозяин сообщил троим приятелям, что с его стороны было бы совершенно неуместно предлагать им алкогольные напитки в баре. С другой стороны, если они отнесут три стула в заднюю комнату, а также прихватят с собой принесенную им бутылку «Гленфидича», это вряд ли будет рассматриваться как нарушение государственного закона о продаже спиртных напитков.
— Когда он умер? — осведомился Морс безжизненным голосом, предварительно разыграв гамбит.
Прежде чем ответить, хирург налил себе изрядную порцию виски. Потом он сказал:
— Хороший вопрос! Я буду знать это завтра.
Морс взял бутылку и столь же щедро налил виски в свой стакан, при этом кислое выражение его лица свидетельствовало об ужасном недоверии к словам патологоанатома.
— Может, неделю назад?
Хирург слегка пожал плечами.
— Думаешь, раньше?
— Или позже.
— О, Боже! Прекрати, Макс! — Морс со стуком поставил бутылку на стол, а Льюис подумал, неужели же ему так и не предложат выпить. Он, конечно, сразу откажется, но ему будет приятно, что о нем не забыли.
Хирург не торопясь смаковал виски, всем своим видом напоминая человека, который пробует, как поведет себя сомнительный зуб во время полоскания рта. Потом, просияв, он повернул к Морсу свое некрасивое лицо и сказал:
— Старик, это просто нектар!
Морс тоже временами выказывал больше интереса к виски, нежели к каким бы то ни было проблемам, связанным с обезглавленным, без рук, без ног трупом, которые он вполне мог создать для всего отдела криминалистики и полиции Кидлингтона.
— Говорят, что секрет заключается в воде. Она будто бы взята из этих самых знаменитых ручьев Шотландии.
— Чепуха! Все дело, конечно же, наоборот, в полном отсутствии воды.
— Вполне возможно! — согласился Морс, на этот раз с большей готовностью. — Но, коль скоро мы заговорили о воде, я хочу тебя спросить...
— Ты ровным счетом ничего не знаешь о воде, Морс. Вот послушай! Если ты находишь тело, погруженное в свежую воду, ты черта с два сможешь выяснить, что произошло. На самом деле самые хитрые проблемы в судебной медицине, о которых ты, разумеется, знаешь лучше многих других, связаны с тем, как доказать, что смерть наступила в результате утопления.
— Но этот парень не утонул. У него ведь сначала была голова...
— Заткнись, Морс. Ты спросил, сколько времени он пробыл в воде, ведь так? Ты ведь не спросил меня, кто отчленил ему голову?
Морс кивнул в знак согласия.
— Ну вот, тогда слушай! Если тело обнаружено в воде, то существует пять вопросов, которые я обязан себе задать, и в нашем конкретном случае тебе даже не нужен такой гений, как я, чтобы ответить на большинство из них. Первый: был ли человек жив, когда он погрузился в воду? Ответ: скорее всего, нет. Второй вопрос: наступила ли смерть в результате погружения в воду? Ответ: совершенно очевидно, что нет. Третий: была ли смерть мгновенной? Ответ: этот вопрос не рассматривается, поскольку смерть наступила в каком-то другом месте. Четвертый: способствовали ли смерти какие-то другие факторы? Ответ: почти определенно, да. Бедняга был уже практически мертв, когда кто-то расчленил его и сбросил в канал. Пятый вопрос: в каком месте тело было сброшено в воду? Ответ: Бог знает! Вероятнее всего, там, где оно было найдено. Но его также могло прилично отнести по течению при определенных условиях. Например, при условии выделения телом газов или при других внутренних реакциях организма можно обнаружить тело, плывущее по поверхности воды, и тогда...
Тут Морс прервал его, обратившись к Льюису:
— Как вы его нашли?
— В полицию позвонил парень, который рыбачил там, сэр. Он сказал, что обнаружил что-то похожее на тело, которое наполовину скрыто в воде. Как раз там, где мы его и нашли.
— Вам известно имя этот рыбака? — вопрос был задан довольно резким голосом, и Льюису показалось, что глаза Морса мерцают воинственным огнем.
— Меня там не было, сэр. Я получил сообщение от констебля Диксона.
— Но он, я надеюсь, записал его имя и адрес?
— Не совсем так, сэр, — судорожно сглотнув, ответил Льюис. — Он, конечно, записал имя, это верно, но...
— ...парень повесил трубку прежде, чем тот успел спросить у него адрес!
— Вы не должны винить его...
— Никто не собирается никого винить, Льюис! Так как же его звали, в конце концов?
— Рауботэм, Саймон Рауботэм.
— Бог ты мой! До чего странное имя.
— Но вы не должны сомневаться, сэр, Диксон правильно его записал. Он попросил парни продиктовать ему по буквам, так он мне сказал.
— Чувствую, мне придется поздравить констебля Диксона с удачей, когда в следующий раз я буду иметь несчастье встретиться с ним.
— Но ведь речь идет всего лишь об имени, сэр. — Льюис видел, как в душе Морса закипает гнев, как это часто бывало, когда он расстраивался из-за какой-нибудь неудачи.
— Всего лишь? Интересно! Саймон? С фамилией Рауботэм? Да очнитесь, Льюис! Возьмем, к примеру, сочетание Джордж Рауботэм — это великолепное сочетание, это самым замечательным образом сочетается с вашим пролетарским происхождением. Или, например, Саймон Каррузерс — это имя, которого можно ожидать от некоторых аристократов из Сэфрон Уэлдона. Но Саймон Рауботэм? Представьте, Льюис, парень, который вам звонил, просто разыграл нас, сообщив вам свое имя.
Хирург, который безмятежно попивал свое виски во время этого неожиданного поворота в разговоре, теперь решил, что пора спасать беспомощного Льюиса.
— Ты тут наговорил целую кучу глупостей, Морс. Я никогда не знал твоего имени, да и пальцем не шевельну, чтобы узнать его... Единственное, что мне приходит в голову, — это какой-нибудь Эрик, или Эрни, или что-нибудь и этом роде. Как же тебя, черт побери, зовут на самом деле?
Морс, который всегда стремился к тому, чтобы сохранить свое имя, данное ему при крещении, в тайне, ничего ему не ответил. Вместо этого он налил себе еще одну порцию бледно-желтого спиртного, после чего предпочел хранить молчание.
Макс возобновил прервавшийся было разговор:
— По крайней мере, ты не должен давать ход сомнениям относительно того, что это — несчастный случай или самоубийство. Разумеется, если только ты не раскопаешь какой-нибудь лодочный винт, который отрезал ему голову, и вместе с ней руки и ноги.
— Думаешь, этого не может быть?
— Я еще не исследовал тело...
Морс расстроено проворчал что-то, потом сказал:
— Я уже спрашивал тебя и снова спрашиваю: сколько времени он пробыл в воде?
— Я же тебе сказал. Я еще не...
— Ты не можешь, черт тебя возьми, сказать хотя бы приблизительно?
— Ну, не слишком долго — я имею в виду в воде, вот так. Но, возможно, он был мертв уже за несколько дней до этого.
— Ну, приблизительно, ради Бога!
— Это сложно.
— Для тебя всегда все сложно. Я думаю, единственное, в чем ты уверен, — так это в том, что этот парень мертв, я прав?
Хирург допил виски и налил еще, сморщив свое и без того морщинистое лицо в гримасу, напоминающую добродушную усмешку.
— Когда он умер? Вот что должно быть главным вопросом в твоем деле, Морс. Но я не считаю, что опытный патологоанатом — такой, как я, — должен слишком доверять, тем изысканиям, которые он сделал во время осмотра. Так много переменных, ты ведь понимаешь...
— Ладно, Бог с ним!
— Но если кто-нибудь на самом деле видел, как этого парня сбросили в канал, — ну, что ж, тогда бы мы могли лучше представить себе, как это было, а?
Морс задумчиво кивнул и посмотрел на Льюиса. Тот тоже кивнул, выражая ему свою поддержку и понимание.
— Выяснение этого не займет много времени, сэр. Вдоль бечевника всего лишь около дюжины домов.
Льюис хотел было идти, но сначала решил задать один вопрос хирургу:
— Скажите, сэр, у вас есть хотя бы слабая догадка относительно того, когда тело было сброшено в канал?
— Два-три дня назад, сержант.
— Откуда, черт побери, ты это знаешь? — зарычал Морс после того, как ушел Льюис.
— На самом деле я не знаю. Но такой уж он у тебя вежливый парень, этот Льюис, верно? Насколько я понимаю, он заслуживает того, что бы ему помочь.
— Около двух-трех дней, тогда...
—Едва ли больше, а убит он был, скорее всего, приблизительно за день до этого. На его коже мы видим так называемый «эффект прачки», а это заставляет предположить, что он пробыл в воде точно больше двадцати четырех часов. И я думаю — заметь, я только думаю! — что кожа на стадии «намокания» — это ближе по времени к тому моменту, когда она начинает белеть. Так что правильнее было бы говорить о двух, двух с половиной днях.
— К тому же никакому дураку не пришло бы в голову сбрасывать его в дневное время, так что...
—Вот именно. В воскресенье ночью — вот то время, которое можно назвать предварительно, Морс. Но если я найду на теле хотя бы несколько живых блох, то это означает, что я наговорил массу глупостей, потому что обычно они погибают под водой через двадцать четыре часа.
— Что-то он, по-моему, не слишком похож на такого парня, у которого могут быть блохи?
— Это зависит от того, где он был до того момента, как его столкнули в воду.
Макс посмотрел на Морса и увидел, как главный инспектор совершенно без всякого энтузиазма заглядывает в свой стакан.
—Я могу понять, что кто-то отчленил его голову, Макс, даже кисти рук. Но почему этот кто-то решил отрезать ему ноги?
— Да все то же самое. Чтобы исключить возможность идентификации.
— Вы имеете в виду... что ниже колен у него было что то... например, деревяшки или что?
— «Искусственные протезы» — вот как это теперь называется.
— Или, может быть, у него не было пальцев на ногах?
— Да, или что-нибудь в этом роде, выбор тут небольшой...
Но мысли Морса были где-то уже далеко, образ обезображенного трупа вызвал новый спазм в его желудке.
— А знаешь, ты прав, Морс. — Хирург радостно подлил себе еще виски. — Он, наверное, никогда не знал, что такое блохи. Костюм из хорошего материала, кроме того, довольно шикарная рубашка. Этот парень, должно быть, имел хорошую работу и был доволен ею: приличная зарплата, хорошие условия работы, офис, устланный ковровым покрытием, приличная пенсия...
Хирург вдруг оборвал себя на полуслове. Казалось, его осенила одна из тех редких догадок, которые иногда посещали его голову.
— Знаешь Морс, — произнес он торжественно. — Я думаю, он, скорее всего, был банковским служащим!
— Или преподавателем Оксфорда, — спокойно добавил Морс.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Среда, 23 июля
По причине зубной боли Морс начинает свое расследование с восстановления письма.
Морс отличался своим неортодоксальным, интуитивным и даже на первый взгляд несколько вялым подходом к ведению следствия, но одновременно с этим он был прекрасным администратором. Поэтому когда в тот же день, ближе к вечеру, он вернулся в свой офис, то тут же привел в действие все механизмы, связанные с убийством, — а это было конечно же убийство. Суперинтендант Стрейндж, которому Морс докладывал в управлении полиции о результатах расследования после своею возвращения с места происшествия, знал главного инспектора слишком хорошо, поэтому он спросил:
— Вам, конечно, нужен будет Льюис?
— Спасибо, сэр. И еще пара аквалангистов.
— А сколько человек вам нужно кроме этого?
— Ну, э-э-э... пожалуй, нисколько. Во всяком случае, сейчас мне больше никто не нужен.
— Почему?
— Я даже не знаю, какое им дать задание, сэр, — был простой и честный ответ Морса.
И действительно, когда он посмотрел на свои наручные часы, которые показывали половину восьмого («Проклятье, пропустил «Стрелков»!»), то понял, что не знает даже, что сам будет делать дальше.
На столе прямо перед ним лежало мокрое письмо, которое могло пролить какой-то свет на это странное дело. Однако больше всего его беспокоила пульсирующая зубная боль, которая мучила его в течение всего сегодняшнего дня, а к вечеру стала просто невыносимой. Он решил, что завтра надо будет обязательно сходить к врачу.
Усевшись за стол, он еще раз порадовался тому, что отказался от предложения суперинтенданта дать ему людей. По складу характера он был одиночкой. И хотя он никогда не был доволен своим одиночеством, в обществе других людей он чувствовал себя еще более несчастным. Разумеется, встречались исключения, и Льюис был одним из них.
Он любил работать с Льюисом, но никогда не задумывался над тем, чтобы проанализировать причины этого. Возможно, это было потому, что он совершенно не походил на него. Льюис отличался хорошим характером, он был спокойным, методичным в работе, честным, непритязательным, скромным и еще — это тоже нужно было признать! — немного туповатым и флегматичным. Вот и сегодня этот замечательный Льюис весьма настойчиво предлагал ему свою помощь и был готов оставаться на работе столько времени, сколько нужно, если он хотя бы чем-то может понадобиться Морсу. Но Морс счел его присутствие необязательным. Он только заявил сержанту, что им, возможно, скоро повезет, и тогда они выяснят, кто был этот убитый человек. Возможно, аквалангистам удастся найти какие-нибудь останки от имеющихся в наличии конечностей, которые могут оказаться где-нибудь в иле на дне канала около моста Обри.
Но, но правде говоря, Морс сильно в этом сомневался. Потому что уже на первой стадии расследовании он почувствовал, что основная загвоздка будет не столько в том, чтобы установить, кто убийца, сколько в том, чтобы установить, кто убит. И теперь Морсу предстояло найти ответ на оба эти вопроса. Он приступил к работе, время от времени хватаясь за свою припухшую левую щеку и периодически тыча пальцем в предательски ноющий зуб.
Для начала он поместил сложенное вчетверо письмо между двумя листами промокательной бумаги и плотно прижал его с обеих сторон. Когда он вынул его, бумага показалась ему не настолько размокшей, как он опасался, и с помощью двух пинцетов он вскоре развернул листок. Это оказалась полоса около двух дюймов в ширину и восьми дюймов в длину, на которой располагалась левая сторона письма, отпечатанного на машинке. К счастью, если не считать нескольких слегка затертых неразборчивых букв у согнутого края, послание было достаточно четким:
Дорогой сэр.
Это самое необычное и
жно быть, когда либо по
что вы прочитаете его в
то, что я вам предлагаю
5
годным не только мне, и
пап дочь, которая учитс
дже, только что сдала
( успешно) свой последний
Результат будет известе
10
сять или двенадцать дне
век, и меня очень беспо
на моей просьбы в том,
пелив, кроме того, чере
таю по своим делам в Ам
15
можно, не удастся быстр
бы узнать результаты эк
диться, что моя дочь Дж
экзамене хорошие знания
выяснить. Я потратил ог
20
на ее образование. Она
ный ребенок. Я понимаю
глядит несколько странно
чтобы вы отнеслись к та
от установленных правил
25
маю, что официально вед
ля.
Если вы сможете уд
то я, со своей стороны,
вознаградить вас, отсту
ло в том, что я являюсь
бое, кроме того, мне пр
тиницы. Теперь вы поним
печить для вас абсолютн
ным разнообразным сексу
35
которые люди получают в
вы примете решение, поз
по телефону 01-417 808
выяснить результаты Дж
общу вам, когда и где
удовольствии, о которых
причем
Иск
Морс откинулся назад и начал с огромным удовольствием изучать письмо. Он всю жизнь увлекался головоломками и криптограммами, и это была именно та работа, которую он любил больше всего. Первым делом он пронумеровал строки, как это показано выше, а потом взялся за дело, засучив рукава. Ему понадобилось всего десять минут, чтобы восстановить текст письма, и еще десять минут, чтобы напечатать черновик на машинке. Не надо было знать аристотелевскую логику, чтобы восстановить основной смысл письма. Дело также облегчалось тем, что в восьмой и девятой строках был дан ключ к разгадке. Но было не так уж легко догадаться, чем должны быть заполнены некоторые промежутки в тексте, и какие слова скрываются, например, за слогами «ноя» в седьмой строке, «ее» в двадцать первой строке, «вед» в двадцать шестой строке, а также «бон» и «пр» в тридцать второй строке.
Вот первый набросок, который сделал Морс:
Дорогой cэp.
Это — самое необычное письмо, которое вы, должно быть, когда либо получали. Но я надеюсь, что вы прочитаете его внимательно, потому что то, что я вам предлагаю, может оказаться выгодным не только мне, но и вам. Моя родная дочь, которая учится в колледже, только что сдала (возможно, не слишком успешно) свой последний экзамен. Результат будет известен примерно через десять или двенадцать дней. Я уже старый человек, и меня очень беспокоят ее успехи. Причина моей просьбы в том, что я до смешного нетерпелив, кроме того, через несколько дней я улетаю по своим делам в Америку, откуда мне, возможно, не удастся быстро связаться с ней, чтобы узнать результаты экзамена. Я только хотел убедиться, что моя дочь Дж... продемонстрировала на экзамене хорошие знания, если вам удастся это выяснить. Я потратил огромное количество денег на ее образование. Она ведь мой единственный ребенок. Я понимаю, что моя просьба выглядит несколько странно. Я только прошу вас, чтобы вы отнеслись к такого рода отступлению от установленных правил снисходительно. Я думаю, что официально ведомости вывесят ... июля.
Если вы сможете удовлетворить мою просьбу, то я, со своей стороны, мог бы хорошо вознаградить вас, отступив от условностей. Дело в том, что я являюсь владельцем элитных клубов, кроме того, мне принадлежат сауны и гостиницы. Теперь вы понимаете, что я могу обеспечить для вас абсолютно свободный доступ к самым разнообразным сексуальным удовольствиям, которые люди получают в такого рода местах. Когда вы примете решение, позвоните, пожалуйста, по телефону 01 417 808 ... Если вам удастся выяснить результаты Дж... то я подробно сообщу вам, когда и где вы сможете получить те удовольствия, о которых можно только мечтать, причем для вас что будет совершенно бесплатно.
Искренне ваш...
Морс с гордостью окинул взором дело своих рук. В целом нужно было еще кое-где доработать текст, но все равно получилось совсем неплохо. Он остался доволен собой. Отсутствуют, разумеется, три наиболее важных факта: неизвестно пока название колледжа, имя девушки и последние цифры номера телефона. Узнать название колледжа, пожалуй, будет потруднее, потому что теперь почти все они принимают женщин, впрочем...
Морс вдруг замер на своем стуле, почувствовав, как кровь пульсирует у него в висках. Неужели же?.. О каком экзамене шла речь в письме? Это может быть только выпускной экзамен на степень бакалавра! А какое имя может начинаться с букв «Дж»? Это не Джудит, не Джоанна и не Джезебель. Это Джейн — та самая девушка, о которой так неосторожно упомянул в разговоре с ним ректор! И тогда становится совершенно очевидно, о каком колледже идет речь — Лонсдейле!
Готово!
Узнать номер телефона тоже будет нетрудно, Льюис может заняться этим. Если там не хватает одной цифры, то это будет означать только десять вариантов, если же номер пятизначный и не хватает двух цифр, вариантов будет всего сто, а Льюис исключительно терпеливый человек...
Стреляющая боль снова пронзила его десну, и Морс отправился к себе домой, где, как он всегда делал, принял двойную дозу своих излюбленных лекарств, как следует прополоскал рот виски и лег в постель.
Однако в два часа ночи мы застаем его бодрствующим — он сидит на кровати и гладит свою щеку. А в восемь часов утра он уже стоит под дверью зубоврачебного кабинета в северной части Оксфорда. Его щека завязана очень длинным шарфом. Он ждет, когда придет секретарь-регистратор, чтобы записать его на прием.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Четверг, 24 июля
В которой столь непохожая на его профессию зубоврачебная практика, отгадывание кроссвордов и острая ситуация заставляют Морса по-иному взглянуть на вещи.
— Что-то вы неважно выгладите, господин Морс, разве было очень больно? — участливо справился зубной врач, одетый в опрятный белый халат.
В ответ на слова зубного врача, по чьему приказу Морс сидел с широко раскрытым ртом, он смог промычать нечто нечленораздельное.
— Вам не следует есть так много сахара, — продолжал зубной врач, внимательно рассматривая многочисленные признаки кариеса и начинающегося воспаления, — к тому же полезно иногда пользоваться зубочисткой. Ага! Я думаю, причина вашего беспокойства кроется вот здесь... Он постучал обратной стороной какого-то металлического инструмента по одному из коренных зубов слева.
Лежащий в кресле Морс взвился от дикой боли.
— Да-а, у вас тут небольшая, но очень нехорошая инфекция... здесь не беспокоит?
Морс снова судорожно подскочил. Затем кресло было переведено из лежачего в полусидячее положение, и Морсу было велено прополоскать рот.
— У вас небольшая, но очень нехорошая инфекция, как я уже сказал...
Морсу показалось, что все, о чем бы ни говорил зубной врач, сопровождалось у него эпитетом «небольшой». Морса гораздо больше бы устроило, если бы ему сказали, что он является жертвой широкого массированного инфицирования крови, случившегося по причине серьезного заболевания больного зуба, который и сейчас еще продолжал сильно «стрелять».
Он по-прежнему сидел в кресле, но врач уже что-то писал, повернувшись к столу.